♫

[indent] Сегодня славный день, и даже если февраль за окном занимается своим любимым делом — существует назло Соломону, — но ничто его не должно испортить, ведь он полон планов до самого вечера.

[indent] За плотными шторами и холодным стеклом, за тонкой и не внушающей особого доверия линией обороны из кирпича, штукатурки и утеплителя, царит самый лютый месяц — а Сол лежит под одеялом как в бастионе тепла, который он не сдаст ни под каким предлогом… кроме, может быть, одного.  Сол, со всей своей изнеженной южной душой, первые двадцать восемь лет своего существования пребывавшей в блаженном неведении отрицательных температур, кутается в одеяло потеплее, прячась в этой уютной пещере из хлопка — и здесь февраль не имеет ни власти, ни голоса, ни прав. И тепло вокруг Сола настоящее и исходящее от Доры, рядом с которой он лежит, прижавшись грудью к её спине, изобразив собой самую большую на свете ложку и зарывшись лицом в плечо Доры и её кудри — и это, без малейшего преувеличения, лучшее место на всей остывающей планете. Не метафорически лучшее, а буквально — Сол бывал на золотых пляжах под южным солнцем, стоял на палубе в открытом море под россыпью сверкающих созвездий и любовался южным переливающимся сиянием в небе, и всё это безнадёжно проигрывает такому непритязательному чуду: тёплой темноте, коже Долорес под его ладонью, её ровному дыханию и одеялу, натянутому до самых ушей.

[indent] Дора уже проснулась — Сол понял это раньше, чем осознал, что и сам не спит, просто уловив смену дыхания и то, как едва заметно Дора шевельнулась, потревожив его и вытащив за собой из вязкой глубины дремоты. И в ответ на это движение Сол лишь крепче перехватил её рукой поперёк талии, притягивая к себе в сонных обнимашках и возвращая украденное расстояние, что на языке прикосновений переводится как «нет, нет и нет, даже не думай, никуда ты сейчас не идёшь, я тебя не отпускал».

[indent] И вот ещё маленькое, но такое чертовски приятное чудо: правая рука слушается и даже не болит, хотя каких-то два с чем-то месяца назад была распорота, потом перемотана и зашита хирургической нитью, два пальца не сгибались, а только стреляли болью и вообще на горизонте маячила перспектива ампутации — и вот теперь та же самая рука спокойно лежит на талии Долорес, обнимая её и удерживая в объятиях. Швы давно сняли, и осталось от той истории об орде одно уродство в качестве напоминания — длинный безобразный шрам, протянувшийся по всему предплечью как очередной и не очень-то желанный автограф апокалипсиса. Такой останется на всю жизнь, но и чёрт с ним, Сол не настолько тщеславен — точнее, тщеславен, чего уж там, но не до такой степени, чтобы оплакивать эстетику предплечья, когда рука под этим шрамом снова сжимается в кулак, крепко держит канат, чешет пузо котам и обнимает по ночам жену.

[indent] Но что действительно заслуживает внимания — так это то, каким образом ты обнимаешь её сейчас. Без страха и без осторожной, вымеренной по миллиметрам нежности, когда каждое прикосновение к её спине превращалось в сапёрную операцию, а любое неловкое движение отзывалось в тебе холодным ужасом — не задел ли, не потревожил, не напомнят ли её раны о себе. Ты больше не боишься причинить её боль слишком сильным объятием. Раны срослись, затянувшиеся, а мышцы зажили настолько, что ты наконец перестал просыпаться посреди ночи в холодном поту, чтобы убедиться — всё ли с ней в порядке, она дышит, не стало ли хуже под утро. Теперь вы просто спите рядом друг с другом как самые обычные люди, у которых всё более или менее хорошо — и это почти неприлично похоже на счастье.

[indent] В ногах чувствуется уютная тяжесть, от которой исходит такое же мягкое тепло — Кольт мирно дремлет, свернувшись чёрно-белым шагом у щиколоток Доры — мамина радость — и рядом с его суточным распорядком даже ленивец выглядит трудоголиком: шестнадцать часов крепкого сна, перемежаемых короткими паузами на глубокие кошачьи раздумья о том, а не поспать ли ещё немного. Кольт не сбегает по ночам и не носится по дому зигзагами днём, давным-давно поднявшийся на ту ступень кошачьей нирваны, с высоты которой единственным по-настоящему достойным занятием является пребывание в состоянии тёплой и сытой неподвижности. А вот Мачете снова нет — папина гадость опять куда-то улизнула. Последние месяц-полтора она усвоила прелюбопытную манеру исчезать утром, бесшумно ускользая в белизну снегов, и поначалу Сол с Дорой беспокоились как кото-родители — за периметром Кларка как бы зомби-апокалипсис во всей своей красе, а домашняя кошка вдруг возомнила себя вольной бродяжкой и отправилась покорять дикие земли, — и обыскивали дом сверху донизу, звали и кс-кс-кскали целыми днями, потрясая жестяной тарелкой для еды, чтобы кошка услышала знакомые звуки кормёжки. Но потом увидели на белоснежном фоне посреди Кларка знакомое рыжее пятно, деловито марширующее по каким-то одному ей ведомым, но явно неотложным делам. Потом Мачете обнаружилась восседающей на крыше дома с видом княгини, обозревающей свои владения и крестьян на полях, а далее — вышагивающей между грядок в накрытых плёнкой теплицах, где она, надо полагать, вершила беспощадное правосудие над местным мышиным населением. В общем, Мачете просто несёт патрульную службу и обходит вверенные ей владения, а домой возвращается исключительно затем, чтобы отоспаться в тепле и поесть, и снова уходит на боевое дежурство, обзаведясь, судя по всему, целой параллельной жизнью, о содержании которой перед людьми отчитываться не считает нужным. Зато есть хоть один положительный побочный эффект этой её новой карьеры: Кольта она третировать перестала, и тот наконец-то спит сколько хочет, не подвергаясь коварным рыжим засадам из-за угла и внезапным штурмовым атакам на хвост.

[indent] И в спальне сейчас царит мягкая темнота, сотканная сразу из двух слоёв: из зимнего утра, которое поскупилось отпустить в мир хоть сколько-нибудь щедрую порцию света, и из штор, добросовестно добивающих те жалкие крохи серого рассвета, что всё же пытаются просочиться снаружи. На спинке стула горой свалена вчерашняя одежда — потому что вчера и Сол, и Дора вернулись домой не в том состоянии, чтобы как-то изображать из себя цивилизованных людей, аккуратно развешивающих вещи на плечики или складывающихся одежду в опрятные стопки — так что многострадальный стул принял всю эту ношу на себя как мученик домашнего быта и немой свидетель их усталости, но ничего страшного, Сол потом приберёт. А на комоде рядом со тулом стоит аромадиффузор, источая свежий и чуть травянисто-цитрусовый запах лемонграсса, расходящийся по тёмной комнате едва уловимыми волнами.

[indent] Твоя маленькая мародёрская гордость и один из немногих трофеев апокалипсиса, которым ты по-настоящему гордишься. Дом в Верхнем Вест-Сайде, который каким-то чудом не разграбили за два года — и в хозяйской ванной тебя поджидал целый арсенал в виде десятка стеклянных флаконов с пучками палочек, целых, невредимых и даже всё ещё бережно хранящих свои ароматы — лемонграсс, лимонный тарт, молоко и ваниль, грейпфрут и бергамот, шоколад и вишня, морской бриз, французский эклер. Ты стоял над ними как археолог над нетронутой гробницей, не веря собственным глазам и обонянию. В мире, где люди перерезают друг другу глотки за банку тушёнки и упаковку антибиотиков, ты умудрился надыбать запас парфюмерной роскоши, предназначенной услаждать исключительно нос. И ты, разумеется, забрал всё до последнего флакончика — потому что вы заслуживаете того, чтобы ваша спальня по утрам пахла лемонграссом.

[indent] А рядом с диффузором, прислонённая к стене, стоит их свадебная фотография в рамке под стеклом, сперва перевезённая через половину мира, а потом вытащенная из мёртвого полицейского участка. И Соломон любит эту фотографию нежной и немного щемящей сердце любовью — за то, что даже если чудесный новый мир стал откровенно плох и невыносим, но они с Долорес всё равно здесь и всё равно вместе, делящие одну постель, сонные объятиях-ложки, утренние поцелуи в плечо и двух котов.

[indent] И кстати, апокалипсису ведь уже целых два года — так не пора ли Солу наконец перестать по инерции называть этот мир «новым»? Два года — это, если вдуматься, уже никакой не «новый мир», а просто единственный, что вообще имеется в наличии. Да половина детей в Кларке уже с трудом припоминает, как всё было устроено раньше, а самые младшие не помнят и вовсе ничего, будто для них вообще не существовало никакого «раньше». Для них всё это не эпилог погибшей цивилизации, а просто жизнь, единственно возможная и совершенно нормальная: с зомби за стенами, дежурствами на периметре, оружием в руках и учёбой в полевых условиях. И, наверное, настала пора и Соломону мысленно отклеить эту потрёпанную приставку «новый», раз в этом уже-не-новом-мире, вопреки всякой логике и здравому смыслу, Сол каким-то немыслимым образом ухитрился быть счастливым.

[indent] Потому что он правда счастлив — счастлив до такой степени, что это уже тянет на нарушение какого-нибудь неписаного устава апокалипсиса, согласно которому людям в конце света надлежит скорбеть, страдать, кряхтеть, рыдать и терпеть лишения, а вовсе не разлёживаться в тёплой постели, обнимая жену, вдыхая аромат лемонграсса и лениво прикидывая, нельзя ли выторговать ещё пять минут. Впрочем… Вставать всё равно придётся — потому что день планируется богатым, не зря ведь сегодня четырнадцатое число, и нужно всё успеть. Они ведь наконец-то встали на ноги, оправившись от мучительных двух ноябрьских недель, и вернулись к своим обязанностям, по-прежнему не пересекаясь по службе, потому что иначе катастрофа рванёт снова — и именно по этой самой причине Сол в тысячный раз мысленно поздравляет себя, что он женат на самой мудрой женщине на свете, и готов повторять это бесконечно много раз, с понедельника по воскресенье, при любом удобном случае и без него — и повторяет регулярно. Хотя эти два месяца, впрочем, не обошлись без шероховатостей, острых углов и кое-каких конфликтов: случались стычки и бывали дни, когда каждый чуть ли не намертво стоял на позиции собственной абсолютной правоты, но всё было разрешимо — всё оказывается разрешимым, когда стоите на одной стороне баррикады, даже когда обоим кажется, что стороны разные и непримиримые.

[indent] Но сегодняшний день не должен принести ни конфликтов, ни ссор, ни разногласий — только традицию отмечать день Святого Валентина, что оказывается живее всех живых даже в мёртвом мире. И начнётся он, как это ни парадоксально звучит для календарной даты, знаменитой сердечками и признаниями, с тренировки — вот такая суровая необходимость, а вовсе не странная причуда. Долгие недели восстановления и предшествовавшего им истощения выпотрошили и Сола, и Дору подчистую — мышцы бессовестно отвыкли от ежедневных нагрузок за время, проведённое в горизонтальном положении, былая выносливость испарилась без следа, а ловкость и координация заржавели. И в мире, который жрёт всё и всех заживо, сильное, выносливое и ловкое тело — буквально та тонкая грань, что пролегает между «выжил и вернулся к ужину» и «стал чьим-то ужином». Так что маты, спарринг, пот, парочка синяков и ноющие поутру мышцы ныне работают как страховой полис или ежедневный взнос в фонд собственного выживания. И есть во всём этом что-то по-своему прекрасное и даже интимное — знать наверняка, что укрепление священных семейных уз сегодня будет иметь вид ловкой подсечки под опорную ногу супруга, короткого броска через бедро и заломленной за спину руки. В безболезненном захвате, разумеется, из глубокого уважения к недавно снятым швам и зажившим ранам. По большей части безболезненном. Насколько получится.

[indent] Романтика — она такая, у каждой пары — своя.

[indent] Но всё это чуть-чуть после, через каких-нибудь несчастных пять минут, которые ещё вполне можно бессовестно украсть и растратить на такое непозволительное блаженство: тёплая спина Доры, прижатая к груди Сола, его рука, надёжно устроившаяся на изгибе её талии, бархатная сонная темнота и вьющийся в воздухе запах лемонграсса.

[indent] — Ещё пять минут, — бормочет Сол на ухо Доре, наконец перестав притворяться спящим, и другой рукой за бедро притягивает её к себе ближе. — И встаём.

[indent] Он утыкается носом в волосы Долорес, всё ещё хранящие слабый след вчерашнего шампуня, и медленно с наслаждением вдыхает, пряча усмешку в её плече, а потом в сонном голосе вдруг прорезается нечто куда более бодрствующее, лукавое и откровенно нахальное:

[indent] — Спорим, я тебя сегодня уделаю?

♫

[indent] Сорок лет, кошмар какой.

[indent] Соломону уже сорок лет, и самое возмутительное в этом факте даже не сама цифра, а то, что Сол и не заметил, как эта цифра подкралась к нему. И вот он лежит здесь, в тёплой темноте под одеялом, и осознаёт наконец-то, спустя четыре дня после дня рождения, что ему сорок. Четыре полных десятилетия. Половина срока, отпущенного человеку природой и статистикой — правда, статистику эту составляли в мире, где существовали больницы, страховые полисы, ежегодная диспансеризация и словосочетание «ожидаемая продолжительность жизни», а не в мире, где ожидаемая продолжительность жизни измеряется расстоянием до ближайшего мертвеца, высотой забора и тем, насколько быстро умеет человек бегать, чтобы не быть съеденным заживо. Подобное хоть сейчас в протокол заноси — такой беспрецедентный случай явно заслуживает отдельной пометки. Сорок лет жизни в условиях, которые любой актуарий классифицировал бы как «неблагоприятные» — и то исключительно потому, что в его формулярах отсутствует графа «катастрофические». Коллапс цивилизации, восставшие мертвецы, голод, холод, хронический стресс, отсутствие нормальной медицины сложнее принципа «док зашьёт, но дальше как повезёт» — всё это богатство в наличии. И тем не менее: сорок лет, до которых Сол дожил посреди нью-йоркской зимы и конца света. Результат поразительный настолько, что есть все основания полагать — кто-то проиграл на выживаемость Сола крупную сумму в тотализаторе.

[indent] А ещё здесь начинается ирония такой густоты и черноты, что её можно черпать ложкой, намазывая на тост как веджимайт и подавая к завтраку. Потому что мир рухнул — и именно этот рухнувший и кишащий мертвецами, безнадёжно испорченный мир вернул Сол к жизни. Конец всего сущего много чего приятного уничтожил — и выдал взамен: море, воздух, солнце, ветер и линию горизонта. Как будто мироздание очень долго смотрело на Сола сверху, удручённо потирая переносицу, а потом тяжко вздохнуло: «Ладно, раз по-хорошему этот идиот не понимает, будет по-плохому» — и случилась самая радикальная помощь в истории психиатрии и психотерапии, с побочными эффектами в виде нескольких миллиардов трупов и полного крушения человеческой цивилизации — но ведь сработало.

[indent] Итак, сорок лет — и что там полагается делать человеку в этом почтенном и овеянном пледами возрасте? Разгадывать кроссворды? Тут Сол должен с некоторым смущением только признать, что любит их совершенно неиронично, безо всяких возрастных скидок или отмазок, мол, чтобы мозг не заржавел. Хотя судоку всё-таки благороднее, потому что цифры не зависят от того, что курил составитель, когда сочинял определение «предмет мебели, восемь букв, вторая "о", устаревшее». Кататься на рыбалку? Очень смешно, ведь Сол опережает график лет на двадцать и идёт с явным превышением нормы, поскольку последние два года его жизнь и представляла собой одну рыбалку — и он продолжит и дальше ловить лосося и мидий, даже когда мир окончательно догниёт, осыплется и станет геологическим слоем, потому что у Соломона есть принципы, и главный из них, высеченный где-то на внутренней стороне черепа, гласит: «Да идите нахуй, я не буду давиться тушёнкой, когда рядом есть океан». Седеть потихоньку? Таки процесс запущен и идёт по расписанию: виски уже подняли белый флаг, что, впрочем, неудивительно — последние пару лет выдались… как бы это сформулировать поделикатнее… слегка насыщенными на стресс. Ворчать на молодёжь? Сол может ворчать и на молодёжь, и на ровесников, и на стариков, на живых, на мёртвых, да хоть на само устройство вселенной и всё причём одновременно, без видимого напряжения и без предварительной подготовки — это вам не возрастная привилегия, полученная вместе с сединой, а талант, обнаружившийся в нём годам примерно к двадцати трём.

[indent] Но есть кое-что из списка, от чего Сол в восторге — например, лежать в тёмной спальне, обнимая жену крепко-крепко и сладко-сладко, и слушать, как она называет его старичьём, и делать при этом такое лицо, будто ему нанесли удар точно в сердце, и рана смертельна, и до полудня он не дотянет.

[indent] Сол смотрит с пьяно-сонной улыбкой, как Дора нависает над ним, пока её кудри щекочут ему лицо, и ловит одну прядь двумя пальцами, прикладывая к верхней губе. Сол специально придерживает кудряшку, регулируя длину и объём с придирчивостью гримёра, и изображает усы — и не просто усы, а пышные настолько. насколько полагается носить старикашкам.

[indent] — На лопатки уложу, вот увидишь, — сообщает Сол, вживаясь в роль деда, чьи колени предсказывают погоду точнее любой метеослужбы и который имеет твёрдое, но никем не прошенное мнение обо всём на свете. — И в моё время, между прочим, молодёжь учили уважать старших.

[indent] Держи лицо и только не смейся. Не смей. Ты стоишь — точнее, лежишь, что нисколько не умаляет торжественности момента — на пороге величайшего театрального триумфа, и всё, что от тебя требуется — не заржать. Не. Смейся. Не. Смей. Заржать.

[indent] Но ведь ради того, чтобы видеть, как сама Дора смеётся, какая она лёгкая, светящаяся, отдохнувшая, влюблённая и живая — ради этого Солу стоило дожить до сорока. Ради этого стоит дожить до пятидесяти, до шестидесяти, хоть до ста, если получится. Сол готов заниматься десятки и сотни лет именно этим — обнимать и целовать Долорес, наслаждаясь её смехом, счастьем и теплом.

[indent] Сол приподнимается на локтях и целует Дору в плечо, а затем перемещается ниже, в ложбинку между грудей, где задерживается уже существенно дольше, чем предписано приличиями невинного утреннего поцелуя, и с совершенно определённым намерением утянуть Долорес обратно в тёплое царство одеял и «пяти минуточек», которые по многолетним наблюдениям растягиваются минимум на сорок. Но нет, Дора уже выскальзывает из объятий, а Сол остаётся лежать в постели, только смотрит, как она поднимается, потягиваясь с хрустом, и уходит умываться — вся бодрая и жизнерадостная, и улыбается ей вслед сквозь сонный морок. Сол, чей организм начинает подавать первые робкие признаки разумной деятельности не раньше полудня, дважды женился на утренней пташке, просыпающейся в предрассветной темноте с песней в сердце, планом на день и намерением этот план реализовать. Наверное, такой межвидовой брак где-то был даже запрещён. Но в конце концов ему хватает сил кое-как выползти следом за Дорой в ванную, где Сол смотрит в зеркало, а из зеркала на него смотрит нечто: глаза — слипшиеся, кожа бледнющая, а на голове — чёрт ногу сломит, и такое ощущение, что ночью в спальне состоялся ожесточённый бой подушками, в ходе которого одна из сторон применила запрещённые методы ведения войны. И у Сола задачи на утро как всегда — программа-минимум: не упасть, почистить зубы, умыться, не утонуть в раковине, не уснуть стоя. Программа-максимум это уже расчесаться, что как Эверест по сложности преодоления.

[indent] Соломон клюёт носом над раковиной, зависая в неустойчивом равновесии между явью и небытием, и получает от Доры лёгкий нагоняй. А потом клюёт снова — и получает снова, но уже с процентами.

[indent] И вот здесь возникает деликатный вопрос, на который ты не готов дать честный ответ даже наедине с собой. Твой организм действительно настолько немощен по утрам, что не способен удержать голову в вертикальном положении без внешнего механического вмешательства? Или ты, скажем так, самую малость наслаждаешься тем, как она тебя подпинывает, щиплет, треплет за плечо, толкает, подгоняет и отпускает язвительные комментарии — и потому культивируешь эту немощь? Ты ведь улыбаешься каждый раз, даже с зубной щёткой во рту и пеной на подбородке. И тебе всё это определённо нравится — нравится видеть её рядом с собой по утрам.

[indent] Дора уже мчится вниз — Сол слышит её шаги по лестнице, лёгкие и быстрые, пока сам  одевается медленно, натягивая на ноги мягкие спортивные штаны и простенькие тёплые тапочки — увы и увы, без забавных заячьих ушей: в этой гонке вооружений Дора победила, не оставив ему даже утешительного приза, и Сол намерен подать апелляцию, как только выяснит, куда именно её подавать и не съели ли уже секретаря. Кое-как надевает футболку, выцветшую до того сумеречного оттенка, в каталогах называемого «угольным», а в реальности «то, что осталось от чёрного», и с потрескавшимся принтом Дракулы — эта модная катастрофа была откопана бог знает где и когда, но Сол ощущает с трансильванским графом глубокое и почти братское духовное родство до полудня, когда дневной свет сжигает его самого не хуже вампира.

[indent] Сол наконец добирается до кухни, где Дора уже уплетает апельсиновый джем и угрожает вполне так серьёзно:

[indent] — Я тебя как нефиг опрокину сегодня, милый.

[indent] — Посмотрим, — Сол только пожимает плечами, уже начиная смутно ощущать, как мозг наконец подключился к сети. — И учти: пощады не будет. Готовься.

[indent] Долорес назвала Соломона стариком? Ну что же, он покажет ей, что старикам здесь отнюдь самое место — посреди спортзала, повалив её на синие маты и продемонстрировав мастер-класс от старших.

[indent] — Давай на желание.

[indent] Сол останавливается посреди кухни и оборачивается  к Доре нарочно медленно, почти как в кино перед тем, как произнести реплику, определяющую судьбу всех присутствующих.

[indent] — А давай, по рукам. Выиграю я — ты сутки со мной во всём соглашаешься. Вслух. И при свидетелях, если такие подвернутся. А ещё называешь меня «сэр».

[indent] И Сол даёт этой мысли ровно столько времени, сколько требуется, чтобы Долорес осознала весь масштаб катастрофы, которая ждёт её в случае поражения.

[indent] — Я не шучу — у меня давно есть список тем, по которым я желаю услышать «да, сэр». Вот так. Твоя ставка?

[indent] И Соломон, абсолютно довольный собой и ни капли не сомневающийся в том, что вечером услышит вожделенное «да, сэр», идёт к плите, потому что кухня — его княжество, где он царь и бог.

[indent] А где-то в параллельной вселенной ты носишь белый поварской колпак, который тебе чертовски идёт, и подчинённые тебя боятся до дрожи в коленках, а критики пишут о тебе восторженные глупости, которые ты аккуратно вырезаешь, прячешь в рамочку и вешаешь на стенку. Помаши той версии себя рукой — она машет в ответ.

[indent] Сол берёт сковороду, которую когда-то притащил с одной из вылазок, будучи раненым, но отказавшийся бросить бросить такую чугунную красотку, и насыпает в сковороду рис, разравнивая его по всей поверхности, заливая водой и ставя на огонь. И затем Сол открывает свою личную сокровищницу, в которой хранит всю выстраданную и оплаченную кровью коллекция специй, вынесенных из самых дорогих, пафосных и претенциозных ресторанов, которые Нью-Йорк успел понастроить до того, как его сожрали изнутри собственные посетители. Шафран. Корица. Ваниль. Кардамон. Орегано. Мята. Цедра. Бергамот. Стеклянные баночки, жестяные коробочки и крошечные пакетики — реликвии павшей цивилизации, когда человечество могло позволить себе тратить деньги на порошки, единственная функция которых — сделать еду чуть интереснее. И каждый из них обошёлся Соломону в определённую сумму, каковая исчислялась уже отнюдь не в долларах. Шафран, например, обошёлся в случай, что Сола чуть не сожрали в подсобке итальянского ресторана, где трое покойных сотрудников кухни единодушно решили, что он — блюдо дня. Корица — тоже чуть не сожрали, плюс ушибленное до гематомы плечо и незапланированный забег по пожарной лестнице на пятый этаж с последующим спуском по водосточной трубе. Орегано — уже интереснее, потому что тогда Сола чуть не пристрелили какие-то психи, похожие то ли на секту некрофилов, то ли просто на психов с синдромом Котара, Сол так и не понял, пока бежал. Мята, цедра, кардамон — цена всё такая же убийственная и с половиной эпизодов, детали которых лучше не пересказывать Долорес, если Соломон не хочет прослушать лекцию с элементами рукоприкладства, последующим запретом на самостоятельные вылазки и пожизненным надзором. Итого — десятки случаев, когда Сол едва не стал чьим-то завтраком ради возможности самому подавать завтрак.

[indent] Сол добавляет в кипящий в воде рис щепотку шафрана из теклянной баночки, куркумы, душистого горошка и кардамона — и будущий завтрак вспыхивает средиземноморским летом посреди нью-йоркского февраля, а вся кухня в одну секунду пахнет югом. Сол закидывает в сковороду вяленые томаты и маринованный болгарский перец, с которого предварительно сливает маринад, чтобы перец не превратился в кашу, и теперь дольки овощей шипят на раскалённом чугуне, схватываясь по краям тёмной и сладкой карамельной кромкой. И самое главное — мидии, выловленные Солом собственными руками осенью, отчищенные и замаринованные — вот и настал их звёздный час, и после мидий он режет кубиками куски рыбы, которые из плотно-розовых становятся постепенно перламутрово-золотистыми, пропитываясь соком томатом и цветом специй — и Соломон смотрит на всё это красно-золотое шкворчащее великолепие, а потом оборачивается коротко, кидая быстрый взгляд на Долорес.

[indent] Ты выпендриваешься, просто признай. Ты стоишь у плиты, шаманя над сковородой и встряхивая её тем эффектным движением, которое ты отрабатывал перед зеркалом году так в две тысячи пятом в надежде соблазнить однокурсницу ужином, и теперь украдкой смотришь на жену, отслеживая: смотрит ли? Оценила? Восхитилась? Есть ли в её глазах вот то самое? Ты нарцисс, тщеславный павлин, чьё эго требует, чтобы его гладили и хвалили вслух, и ты готов рисковать жизнью ради несчастных пары граммов шафрана лишь затем, чтобы однажды февральским утром она сказал: «Вкусно», улыбнулась и была счастлива. Тебе сорок, и тут ты не изменишься.

[indent] Самая сложная часть — это придумать что-то с тестом на оладьи для джема, и всё параллельным курсом. К муке претензий нет, но сухое молоко Сол разводит чуть гуще, чем предписывает инструкция на пачке, чтобы оладьи вышли пышными, и добавляет щепотку ванилина, перебивая порошковый привкус сухого молокоа. Цедра — тоже щепотка, потому что цедра срифмуется с апельсиновым джемом, а ещё сахар и соль — иначе будет плоско, а плоский десерт хуже отсутствующего, потому что отсутствующий хотя бы не разочаровывает. И последний штрих — сода и капля уксуса прямо в тесто.

[indent]  Без кислоты сода не работает, и это тот факт, которого девяносто процентов человечества не знает и знать не желает, продолжая с упорством религиозных фанатиков сыпать соду в тесто и потом искренне недоумевать, почему оладьи имеют вкус мыла и текстуру подошвы. Без кислоты — плоские блины разочарования, но с кислотой — реакция, химия, и смотри внимательно — ведь это красиво.

[indent] Тесто потихоньку вспухает и поднимается, наполняющееся пузырьками, и Сол наблюдает за этим с непозволительным для взрослого мужчины удовольствием, чуть склонив голову набок, потому что кухонная химия — это магия, которую разрешили официально, но от этого она ни на грамм не перестала быть магией. Миска отправляется на столешницу постоять, а Сол берётся за кофе, свою святую святых, и тянется к шкафчику, чтобы достать оттуда пачку молотой арабики — и ему на лицо падает какая-то чёрная ткань.

[indent] Сол стягивает её с лица, уже открывая рот, чтобы поинтересоваться у Доры, зачем и с какими стратегическими целями она переложила кухонные полотенца в шкаф с кофе и вообще что за диверсия, но замирает, замечая надпись посреди чёрной ткани: «Лучший повар».

[indent] О. О-о-о. Охуеть. Это тебе.

[indent] И улыбка у Сола растягивается на лице сама собой — потому что он помнит другой фартук, но там было надпись «Поцелуй повара». И Соломон прекрасно помнит, как готовил только в нём.

[indent] — С днём всех влюблённых, красивый мужчина. Как вас зовут? С вами можно познакомиться? Вы тут… один отдыхаете?

[indent] И вот и та самая игра. Вы приходите в бар порознь, с разницей в двадцать минут, под особое настроение, накатывающее раз в пару месяцев. Ты сидишь через три табурета от самой красивой незнакомки в этом городе — женщины в красном платье и с чёрными глазами, в которых, как в двух тёмных полированных стёклышках, переливаются искры барной подсветки, и предлагаешь её угостить. И цитируешь какие-то подкаты, подсмотренные из фильмов и нелепо-пафосные до слёз — и она смеётся, откинув голову вместе с ракушками-кудрями, рассыпающимися по её плечам. Она не называет имени, и ты не называешь своего, и вы двое незнакомцев, у которых нет ничего общего, кроме планов на ближайшие двенадцать часов. И твоя ладонь как бы совершенно случайно оказывается на её бедре, пока она сама откровенно провоцирует и испытывает тебя на прочность. И вот такси, где водитель деликатно покашливает, поглядывая в зеркало, а вы не слышите, потому что не до того. И далее — коридор квартиры, где до спальни вы не доходите, слишком занятые друг другом в этой игре.

[indent] Сол смотрит на фартук в своих руках, потом — на Дору, сидящую на столешнице, и хмыкает, уже стягивающий с себя футболку одним движением и повязывающий фартук поверх голого торса, затягивая тесёмки на пояснице.

[indent] Гулять так гулять — и играть так играть.

[indent] — Познакомиться — можно, — милостиво разрешает Сол он, опуская тональность голоса до бархатной наглости, которая в тех играх работала безотказно. — А вот моё имя вам придётся заслужить.

[indent] Он проходит мимо Долорес за тарелками, стоящими на столешнице ровно за её спиной, и ладонь легко и так оскорбительно случайно скользит по бедру Доры.

[indent] — Я ведь человек без прошлого, мэм, но с очень определёнными планами на будущее.

[indent] Господи-блядский-боже, Сол это сказал. Вслух. Сол сказал это вслух, и вся его долгая и извилистая дорога жизни вела сюда, к этой реплике — и Сол хочет лишь одного: чтобы на его надгробии написали что-нибудь другое. Что угодно другое.

[indent] — Но вы угадали — один здесь, — Сол ставит тарелки на стол с преувеличенной аккуратностью, и оборачивается, глядя на Дору с самой лисьей своей улыбкой. — Катастрофически один. Но, кажется, ситуация начинает исправляться.

[indent] Он снимает красно-золотую сковороду с паэльей с плиты и переносит её на стол, и вновь поворачивается к Доре, но уже подходя вплотную — специально так, чтобы ей пришлось отклониться чуть назад, опираясь ладонями на столешницу, — и Сол встаёт между её бёдер, прижимаясь ближе, и упирается руками по обе стороны от неё, отрезая пути к отступлению.

[indent] — Простите, — вздыхает он совершенно невинно. — Здесь тесно, придётся потерпеть.

[indent] Кухня же просторная, и они оба это прекрасно знают и видят, но ведь в этом вся суть игры, верно? Сол тянется рукой к лицу Доры и большим пальцем убирает с уголка её губ немного джема, не отрывая взгляда от её глаз ни на долю секунды, а потом тем же пальцем — к своим губам, слизывая джем.

[indent] — Сладко, — тянет Сол словно дегустатор и кивает в сторону миски с тестом, которая всё это время стоит тут же, полная надежд на лучшее будущее с панкейками. — Знаете, я всё утро думал, что бы пожарить к джему.

[indent] Ещё один хитрый взгляд — снова на Долорес, прямо в глаза.

[indent] — Кажется, определился.

♫

[indent] Ничему жизнь Сола не учит. То есть учит чему-то, разумеется, раз уж он ухитрился доскрипеть до своих солидных сорока в таких крайне неблагоприятных для жизни декорациях, и кое-какой прожиточный минимум мудрости он всё же за годы накопил. Но по большому счёту Сол всегда был прогульщиком и на самых важных уроках, особенно на пожизненном факультативе под названием «Когда именно следует заткнуться», он злостно отсутствовал, принося поддельную справку с подписью вымышленного врача. И есть в этом чудесном мире три вещи, на которые можно смотреть бесконечно. Как течёт вода. Как горит огонь. И как Соломон не умеет вовремя замолчать. Первые две завораживают своей стихийной красотой, но третья же завораживает и ужасает одновременно — как и всякая стихия, вырвавшаяся на волю и не признающая над собой власти ни здравого смысла, ни элементарного инстинкта самосохранения.

[indent] Рот и особенно язык даны тебе для того, чтобы делать её счастливее. Но ты раз за разом используешь этот благородный орган не по назначению, а для производства реплик такого паршивого качества, что за них тебе выписывают мгновенный и не подлежащий обжалованию бан на любые романтическо-сексуальные поползновения.

[indent] Вот так Сол и роет себе яму каждый раз, и падает в неё тоже каждый раз, ещё и с энтузиазмом, и никаких пиратские клады, от воспоминаний от которых руки начинают болеть, с этим не сравнятся. Потому что Дора отпихивает его в плечо и выносит приговор:

[indent] — Две плоские шутки за утро? Милый, это штраф, обойдешься без жаркого.

[indent] И Сол, вместо того чтобы принять поражение с достоинством побеждённого генерала, сам начинает в голосину ржать, потому что удержаться выше человеческих сил, а зрелище того, как он двумя дешёвыми, отдающими нафталином голливудских сценариев подкатами за одно утро собственноручно похоронил все свои виды на горячий десерт — оно почти до слёз смешное, и не смеяться значило бы совершить тяжкое преступление против чувства прекрасного.

[indent] — Да брось, я же старался, — возмущается он сквозь смех, придерживаясь за край столешницы. — Жестокая ты женщина, бессердечная даже… но я всё равно тебя люблю.

[indent] И они посмеиваются вдвоём на кухне в облаке шафранового пара, пока Кольт, забредший было на кухню с деловым видом и явными претензиями на подачку, застывает в дверях, оценивающий уровень производимого людьми шума, и приходит к выводу, что в этом бедламе приличному коту делать нечего, а потом удаляется обратно спатеньки в тёплом углу. А всякое либидо, спровоцированное фартуком и полное надежд и вполне конкретных намерений, тихонько скрючивается в предсмертной агонии смеха и испускает дух, так и не дождавшись своего звёздного часа.

[indent] И вот здесь по всем канонам полагается горевать об усопшем, но не выходит, хоть тресни. Потому что ты смотришь, как она заливается смехом над тобой, и понимаешь одну простую, слегка царапающую твоё раздутое эго, но неоспоримую истину: это тоже близость. Возможно даже более честная и редкая, чем та телесная, которую ты только что так бездарно проболтал. Рассмешить любимую женщину пусть даже ценой собственного достоинства — это, если вдуматься, тоже форма интимности, и ты купаешься в ней, жмурясь от удовольствия.

[indent] Отсмеявшись — пусть не до конца, а с остаточными приступами смеха, которые прорываются ещё некоторое время — Сол с ухмылкой слушает наконец-то озвученную ставку Доры:

[indent] — Я уделаю тебя на матах и заставлю до конца дня говорить подкатами. С практикой ты научишься лучше охмурять женщину. Может даже так получится, и вечером тебе перепадет секс!

[indent] Да-да, если он справится и будет хорошим мальчиком, но зато от одного только голоса Долорес, обещающего такое интенсивное вечернее свидание, у Сола в голове немедленно, во всех подробностях и красках, рисуется живописнейшая картинка.

[indent] Кошка, твоя ненаглядная в эту самую секунду — кошка. Гладкая, лоснящаяся и чёрноглазая, с острыми коготками, до поры спрятанными в мягких бархатных лапах. А ты — мышь, маленькая и глупая, которую она гоняет лапой игриво: то прижмёт, то отпустит, то даст отбежать на пару шагов и поймает снова. И самое смешное во всей этой зоологической композиции — мышь абсолютно не против. Мышь в полном восторге. Мышь хочет свою обещанную награду, готова за неё бегать, прыгать, кувыркаться и умереть красиво.

[indent] И на одно короткое постыдное мгновение в голову закрадывается предательская мыслишка — а что, если поддаться? Что, если в решающий момент, чуть-чуть, прям самую-самую малость потерять равновесие, дав себя опрокинуть и скрутить — и получить вечернюю награду практически без боя? Но эта глупенькая мысль живёт ровно секунду, может, полторы, потому что Сол давит её в зародыше, не давая даже развиться полноценно. Нет, ни за что, и причин тому три. Причина первая: Сол дал Доре слово — гонять её и не щадить, вытаскивать хоть за шкирку из постели под аккомпанемент проклятий и лютейшего мата в свою сторону, не давать раскисать и залёживаться. Он поклялся в этом ещё в декабре с полной серьёзностью человека, подписывающего договор кровью, и поддаться сейчас, сливая бой ради постельной награды, значило бы плюнуть на ту клятву, растоптав её, а Сол, при всём своём легкомыслии, слишком уважает собственные клятвы, чтобы разменивать их на секс, каким бы упоительным он ни обещал быть, и тем более слишком уважает Долорес, чтобы нарушить обещание, данное ей. Причина вторая: они никогда не поддавались друг другу — таков был принцип двух профессионалов, где уважение измерялось именно нежеланием щадить, и нарушить его сейчас было бы поздно, лицемерно и оскорбительно для них обоих. И причина третья, самая честная: гордость. Именно чудовищная гордость не позволит Солу проиграть Доре спарринге добровольно. И — вот что придаёт всему этому особую пикантность — она ведь наверняка знает, что Сол из чистого упрямства не подарит ей лёгкой победы и не отдаст её даром.

[indent] Так что никаких поддавков. Спарринг сегодня будет на полную катушку и без скидок на возраст, ранения, праздник влюблённых и десять лет супружеских чувств, но со всем упоительным азартом, на какой способны два бывших копа, которые с десяток лет любят друг друга — и ровно столько же лет с искренним, ничем не замутнённым удовольствием пытаются уделать друг друга.

[indent] — Нашла чем напугать, — говорит Сол, вытирая тыльной стороной ладони выступившие от хохота слёзы. — Слушай внимательно, змейка моя: даже если я проиграю — а я не проиграю, на секундочку, — к вечеру ты будешь зафлиртована. По самые уши. Я тебе обещаю.

[indent] И поднимает руку ладонью к Доре — дай пять, соревнование объявлено официально, стороны обозначены и игра началась. И на этой славной ноте наконец-то долгожданный завтрак. И, конечно, кофе, потому что без кофе завтрак — никакой не завтрак.

[indent] А кофе это уже святое, единственная территория, на которой Сол не выпендривается, а просто, скромно и без капли всякого преувеличения, варит лучший кофе с Кларке, в Нью-Йорке, в останках США, потому что хороший кофе — это кусочек родины в чашке, его культура и международно признанная компетенция, которую у Соломона не отберёт ни апокалипсис, ни седина, ни возраст, ни даже его собственный несносный язык. Гейзерная кофеварка разбирается на три составные части, где вода заливается в нижнюю колбу, а молотый кофе засыпается в воронку ровной горкой, которую Сол нежно ровняет подушечкой пальца. И ни в коем случае, ни при каких даже самых чрезвычайных обстоятельствах, ни под пытками, ни ради спасения последних представителей человечества — не трамбовать. Трамбовать кофе в гейзерной кофеварке — это варварство, вандализм, это преступление против остатков цивилизации, а люди, которые трамбуют кофе в гейзерке, та же ветвь эволюционного тупика, что пила Старбакс с тремя сиропами и взбитыми сливками, разогревала рыбу в общей офисной микроволновке, разговаривала по телефону в кинотеатре и не пропускала пешеходов на переходе. И вскоре гейзерка издаёт робкое шипение, сменяющееся булькающим ворчанием, означающее, что процесс пошёл, а потом — тот самый финальный звук, говорящий: пора снимать.

[indent] Сол ставит перед Дорой тарелку с пряной-золотисто паэльей, в которой утопают жареные мидии и розовые куски рыбы, а греческое солнце разлито ровным шафрановым слоем, вторую тарелку с румяными оладьями и кружку кофе, от которой поднимается пар, а потом наклоняется, чмокая Долорес в макушку, в лихие тёмные кудри, и садится рядом. Они завтракают, болтая о всяком важном и ни о чём серьёзном, о том, о сём, какой-то бытовой чепухе и мелких новостях Кларка, а также вечерних танцах, до которых осталось не так много времени.

[indent] — Что наденешь вечером? — спрашивает Сол, поддевая вилкой мидию и отправляя её в рот. — Или это тайна особой важности, за разглашение которой полагается трибунал?

[indent] Потому что Соломон уже гоняет по внутреннему подиуму все варианты сразу. Дора в красном, означающим войну и капитуляцию одновременно. Или в тёмно-изумрудном как бутылочное стекло на просвете. Или в бархатно-чёрном, в котором она превращается в тень с двумя горящими угольями вместо глаз. Или в чернильно-синем, цвета неба за минуту до того, как оно окончательно провалится в ночь. А ведь ещё есть варианты карамельно-шоколадного тона с едва заметным золотом, которое ловит и дробит свет при каждом движении.

[indent] Но так ли это важно? Нет, неважно, совсем неважно. Пусть апокалипсис идёт к чёрту, пусть мир гниёт и дальше, а февраль за окном лютует — твоя жена будет самой красивой женщиной на этих танцах. На любых танцах. В любом платье, в любом мире, в любом из возможных вариантов реальности — и это единственная непоколебимая константа, на которую ты, не задумываясь, поставишь всё, что у тебя есть, и всё, чего у тебя нет.

[indent] А вот сборы после завтрака затягиваются — потому что вот тут, собственно, и начинается ежедневный подвиг, о котором никто не слагает песен.

[indent] Выйти-то за порог, в это в бело царство февраля, можно, но если только предварительно превратить себя в капусту — чем Сол и занимается, наряжающийся слоями с лицом мученика. Термобельё. Тёплые штаны. Футболка. Свитер. Поверх — ещё свитер, потому что один в этом климате для Сола недопустим и граничит с суицидом. Куртка. Шапка натянута до бровей, а миру оставлена лишь узкая смотровая щель и кончик носа, который всё равно замёрзнет первым. Шарф, намотанный виток за витком до подбородка и превращающий Сола в мумию. И да, Сол сам в курсе, до чего нелеповыглядит, прямо как ребёнок, которого мать закутала так, что он не может опустить руки, но нелепость — приемлемая цена за то, чтобы не отморозить себе те части тела, которые ещё могут пригодиться. Особенно вечером. Особенно если он проиграет спор, хотя сам в подобную глупость не верит.

[indent] Под ботинками раздаётся хруст снега, пока Сол героически, из последних душевных сил, старается не слишком уж ворчать на молодёжь, которая с самого утра уже развернула полномасштабные боевые действия и азартно швыряется снежками друг в друга. Под перекрёстный беспорядочный огонь периодически попадают невинные взрослые — которые, между прочим, мёрзнут, без летящих в лицо снежков достаточно натерпевшиеся от зимы, но взывать к совести детей дело заведомо гиблое, и Сол ограничивается сдержанным ворчанием себе под шарф на тему того, что в его время… впрочем, в его время сверстники пытались утопить друг друга в океане, кинуть паука в ботинок и поджарить на песочке в сорокоградусную февральскую жару, так что аргумент «раньше было лучше» не канает.

[indent] Школьный спортзал встречает замёрзших путников гулким эхом шагов м слежавшимся запахом старых матов, но самое главное — теплом, которое после улицы ощущается почти как милость. Сол разминается, стоя напротив Доры и с наслаждением разгоняя застывшую на морозе кровь по телу, возвращая ему подвижность сустав за суставом. Шея — влево-вправо, хрусть-хрусть-хрусть как пачка чипсов. Прогоняет плечи широкими круговыми движениями, и правое уже не отзывается шрамом или тянущей ниткой боли — наконец-то можно не отвлекаться на боль, какое облегчение. Торс, скручивающийся вправо и влево, и руки, хрустящие в локтях. Ноги, выпады, растяжка — и постепенно тело оживает, теплея и вспоминая, что оно, вообще-то, ещё очень и очень на многое способно, и это ощущение — возвращения силы в остывшие мышцы, тепла в закоченевшие пальцы, лёгкой звенящей готовности везде — одно из лучших удовольствий, доступных живому человеку. Сол перетаскивает маты, сложенные пыльным штабелем у дальней стены, и раскладывает квадратом в центре зала — гладиаторская арена, на которой сегодня решится вопрос поистине эпического о масштаба: кто кого.

[indent] И Сол манит Дору жестом — иди сюда, потяну тебя немного.

[indent] — Что ж, — хмыкает он с нескрываемым азартом, нежностью и совершенно недвусмысленной, но добродушной угрозой. — Сначала разомнёмся как следует, а потом я услышу твоё «я сдаюсь, сэр, вы лучший». Готова?

♫

[indent] В парных тренировках есть одна вещь, которую невозможно втолковать человеку, никогда через их не проходившему, но которую можно прочувствовать только самому — ощущение чужого тела под руками. Не только в романтическом смысле, потому что провести здесь чёткую границу не удавалось ещё никому — когда собственная ладонь ложится на чужую лопатку и нащупывает под тёплой кожей сильные мышцы, и когда дыхание слышно через одно только прикосновение — через спину и рёбра, через разогретую кровью плоть сильного  и гибкого тела. И об этом не пишут в дурацких романах с полуголыми торсами на глянцевых обложках, где героические мужчины оберегают трепетных женщин, которых можно опрокинуть неосторожным прикосновением. Потому что по-настоящему возбуждает совершенно другое.

[indent] Сила — вот что возбуждает. Сила, которая умеет разрушать — и выбирает любить. Которая умеет ломать кости — и выбирает вместо этого обнимать утром на кухне. И это куда откровеннее любых стонов и вздохов, потому что стоны и вздохи бывают у всех, а вот такой выбор — нет. Ведь если человек физически не способен тебя ранить, уложить, придушить и убить — его безобидность не стоит ровным счётом ничего. Это не безопасность, а бессилие, которому крупно повезло называться добродетелью. Из бессилия ничего не выбирают — просто не могут. А вот если человек может убить тебя — знает как, умеет мастерски, сделает быстро и без лишних движений — и всё равно не делает — вот тогда безопасность становится настоящей, потому что за ней стоит решение, свобода воли и выбор любить, повторяемые ежедневно. И потому высшая форма доверия, доступная человеческому существу, формулируется примерно так: я знаю, на что ты способна. Я знаю, что ты можешь меня уничтожить, и даже примерно представляю, какими именно движениями, потому что некоторым из них мы научили друг друга сами. И я всё равно засыпаю рядом с тобой каждую ночь, подставляю доверчиво горло и поворачиваюсь к тебе спиной, потому что верю: ты не обратишь это против меня. Вот это и есть любовь. Всё остальное — декоративные открытки с блёстками и эфемерные розовые сердечки. И есть красота, которая успокаивает, а есть красота, от которой сердце бьётся быстрее — и Долорес для Сола всегда была, есть и будет из вторых. Не кроткая и не тихая, не та, кого оберегают, а сама по себе стихия, не признающая чужих представлений о том, какой ей следует быть, и именно это в ней — самое прекрасное и любимое.

[indent] Заносим в протокол, детектив: прямо сейчас ты размышляешь о природе доверия, насилия и человеческой близости, стоя на коленях на школьном спортивном мате сомнительной чистоты и разминая жене плечевые суставы. Что ж, философия рождалась и в более сомнительных декорациях.

[indent] — Ты правда хочешь, чтоб я тебя называла "сэр"? Какие у тебя интересные новые фетиши, сэр Вайс

[indent] Сол переплетает свои пальцы с её пальцами, хотя лицо у него и делается драматично-оскорблённым:

[indent] — А что не так? Звучит солидно, и мне идёт. Идёт же?

[indent] Сол устраивается позади Доры, пока она сидит на матах, и кладёт раскрытые ладони ей на лопатки, чуть надавливая и приглашая к растяжке, но ориентируясь лишь по дыханию, а не по силе нажатия. Долорес выдыхает — Соломон давит, она вдыхает — он отпускает, потому что если слишком сильно давить против вдоха, можно порвать связку, и тут никому такое счастье не нужно, недавно только  с больничного вернулись. Но если работать в такт дыханию — и через десять минут она сложится пополам и скажет за это спасибо. И когда Дора делает выдох, ладони Сола идут вперёд и вниз, настойчиво и бережно одновременно надавливая на её плечи, а на вдохе — отпускает, давая собраться и перегруппироваться. Следующий выдох — и давление чуть сильнее, чтобы растянуть глубже мышцы, отвоёвывая ещё сантиметр у сопротивляющейся анатомии, а потом и ещё половинку сантиметра, потому что последние миллиметры даются тяжелее всего. И Сол замечает, что вот его ладони лежат на спине Доры и он давит спокойно уверенно куда следует, вслушиваясь в её мышцы, но уже без тревожного «я боюсь её сломать», а с «я слежу, чтобы всё шло правильно», между которыми лежит целая зима — и улыбается немного этой мысли, вновь надавливая на выдохе и слушая довольный стон Долорес. И он просит свести руки за спиной, сомкнув их в замок, и медленно отводит их назад и вверх, разворачивая её плечи — и лопатки сходятся, грудная клетка раскрывается, а позвоночник вытягивается от копчика до самого затылка, с кайфом прохрустевшись каждой косточкой. Колени — следующие в очереди, и Сол берёт колено Доры в обе ладони и разминает круговыми движениями, чувствуя под пальцами чашечку и связки.

[indent] А потом наступает очередь Сола, роли меняются, и вот тут выясняется, кто здесь на самом деле хрупкий.

[indent] Он ложится на живот, пока Долорес тянет его за руки назад и вверх, разворачивая корпус и растягивая грудные мышцы — и позвоночник Сола издаёт длинную очередь щелчков, зато как же хорошо это ощущается в моменте. И теперь лежит распластанный и вывернутый, глядя в стену с облупившейся краской и мысленно отмечая, что эта поза, если убрать контекст и вычесть добрые намерения, подозрительно напоминает грамотно проведённый болевой, а его жена держит его в захвате, делая вид, будто это исключительно забота о хорошей разминки, и что где-то в глубине этих благородных действий отчётливо просматривается репетиция.

[indent] — Как думаешь, у Мачете ничего не болит? Ты видел, как она делает дела по-маленькому? Не горбатилась, не ныла?

[indent] — Да нет, — Сол чуть морщится, ощущая, как тянут мышцы, и только кивает, прося продолжать. — Ест, ходит, требует уважения, всё как обычно. Только спит теперь в шкафу, и все полотенца рыжие. Мы теперь вытираемся её шерстью, кстати.

[indent] И не уточняет, что открывать этот шкаф теперь занятие не для слабонервных и не для людей с больным сердцем: тянешь дверцу за свежим полотенцем, ни о чём не подозревая, а тут из тёплой и пахнущей стиркой темноты внезапно начинают пялить страшные зелёные глазюки.

[indent] — Думаю, она в порядке, просто капризничает. Но можем показать её ветеринару. Тому, в очках, как его там…

[indent] Соломон хмурится, роясь в собственной памяти, которая выдаёт лишь очки в тонкой оправе, вечно сползающие на кончик носа, и лёгкую сутулость, характерную для человека, который всю жизнь наклонялся к чему-то маленькому, пушистому и напуганному, а ещё ласковый тон, воркующий «ну-с, кто тут у нас». Блядь, а вдруг бинго сорока лет уже началось и дальше в программе будут ключи в холодильнике, путаница дня с ночью и мучительные поиски самого любимого в мире имени?..

[indent] — Ты поняла, в общем, — заканчивает Сол, стараясь не сильно зацикливаться о возможном ужасном сценарии собственной памяти. — Он ещё сутулый такой. Покажем Мачете ему.

[indent] И останется только молиться неизвестно кому, чтобы этот рыжий демон не вырвал несчастному ветеринару глаза…

[indent] — Ладно. Давай. Нападай. И не смей меня жалеть!

[indent] — Даже не надейся, — фыркает Сол, поднимаясь и перекатываясь с пятки на носок. — Я тут исключительно за победой и наградой.

[indent] И — понеслось.

[indent] Первые минуты — вежливая разведка и обмен любезностями на языке кулаков и предплечий. Сол посылает джеб — Дора уходит плечом легко, словно отмахнувшись от мухи, а потом отвечает отвечает хуком — Сол подставляет предплечье, и по залу разлетается сухой звук блока, отражённый от стен и потолка. Она пробует серию ударов — он уходит скользящим шагом назад, сохраняя дистанцию, на которой ему удобно, а ей не должно быть и оба прекрасно понимают, что происходит, играя в эту игру не первый год. Ноги шуршат по матам, а дыхание становится глубже, ровнее и злее, и эхо ударов гуляет по пустому залу — сегодня здесь нет никого, кроме них двоих, и огромное помещение с высоким потолком, шведскими стенками, белой разметкой на полу и баскетбольным кольцом без сетки принадлежит им безраздельно, и Сол и Дора гоняют друг друга по периметру, обмениваясь пробными выпадами, полностью разогревшиеся.

[indent] А ведь Сол обожал это ещё тогда в душном зале при участке. Обожал их с Дорой спарринги настолько, что это граничило с неприличием и, возможно, с должностным нарушением, и не мог отвести от неё глаз… впрочем, он и не рискнул бы отвести взгляд от противника, так что тут имелось превосходное алиби, которым Соломон беззастенчиво пользовался.

[indent] Смотрел, смотрел и смотрел на неё, и никто на свете не мог тебя за это упрекнуть. Смотрел, как она движется и как переносит вес с ноги на ногу, пока в её тёмных глазах разгорается тот самый опасный огонёк. И тебе нравилось всё — вообще всё: и когда она впечатывала тебя коленом в челюсть так, что в глазах темнело, а в ушах звенело, и потом ты сидел на скамейке со льдом, приложенным к скуле, и когда ты сам подсекал её под опорную стопу, опрокидывая на мат и придавливая всем весом, пока она рычала снизу что-то очень злое, и это было безусловно лучшее, что случалось с тобой за всю неделю. Ты влюблялся ещё сильнее в неё именно такой: сильной, яростной, смертоносной, способной порвать на куски любого в этом зале, включая тебя — и особенно тебя. Ты её главный фанат и главный соперник, и одно другому не мешает — только питает, распаляя сильнее.

[indent] А потом кровь разгоняется по-настоящему, азарт заостряется до бритвенной кромки, и начинается настоящее.

[indent] Долорес ведь свирепее Соломона, и это факт, установленный и подтверждённый десятилетием практики. Дора идёт вперёд, давит, наступает и не оставляет пространства, пока Сол отступает, ждёт и подставляется под удар ровно так, чтобы получить взамен то, что ему нужно. И потому они уравновешивают друг друга безупречно: Дора учит его выдерживать натиск, а Сол напоминает ей не покупаться на приманку, и тем самым, что несоизмеримо важнее всего остального, оба тренируются против чужой неудобной тактики — потому что настоящий противник в смертельном бою никогда не станет драться так, как хочет его оппонент.

[indent] Вы ведь дарили друг другу приёмы, помнишь? Она показала тебе тот самый захват, от которого в глазах вспыхивают белые точки и который при чуть большем усилии и чуть меньшей совести сворачивает шею. Ты отрабатывал его на матах, доводя до автоматизма мышечной памяти, а потом, много лет спустя, применил на практике — на психе с топором, который очень хотел тебя прикончить. Применил хорошо, она бы одобрила технику, хотя и придралась бы к постановке ног. А ты в ответ показал ей кое-что грязное — то, чему не учат в академии: что делать, когда тебя вдавили в пол, а сил вырваться не хватает. Решение — зажигалка и вспыхнувший огонь в локоть, где кожа тонкая и нервы лежат близко к поверхности. Никто на свете не ждёт огня в рукопашке — и вот уже хват разжимается рефлекторно, чтобы можно было вырваться и нанести удар. Вы обменивались способами защищаться и нападать, и это самая романтичная форма подарков, доступная в нынешнем мире.

[indent] Дора атакует — и Сол в восторге, от которого ему даже хочется рассмеяться вслух прямо посреди боя и который приходится давить в себе, потому что смеяться на спарринге — верный способ получить в челюсть, он это проверял. Потому что Дора движется с хищной точностью, которая была у неё до ранения и которой не было ещё месяц назад, и каждое её движение сейчас похоже на подпись под медицинским заключением о полном выздоровлении, заверенную печатью. Сол отступает, скользя и встречая её удар предплечьем, и смотрит на Дору с наглой усмешкой, откровенно провоцирующей, которая по его тактике должна вывести её из терпения и заставить сделать неверный шаг. Он ловит Долорес за плечо и тянет на себя, разворачивая и подставляя бедро, готовясь опрокинуть — и мир внезапно переворачивается. Потому что Дора выкручивается из захвата так быстро, что Сол не успевает даже проследить траекторию — и вот уже его собственная рука уходит за спину, а в локте что-то отчётливо хрустит. И следом ему прилетает пинок под колено — и ноги перестают быть опорой, а Сол валится на маты.

[indent] Но не сдаётся — только группируется, не позволяя Доре дать себя скрутить, выворачивается из-под её веса и бьёт локтем назад вслепую, подло ткнув ей в живот. И в образовавшуюся щель шириной ровно в секунду он вваливается всем телом сразу, опрокидывает Долорес на маты, перехватывающий оба её запястья, разводя их в стороны, и на одно ослепительное сладкое мгновение думает — победа.

[indent] Победа, вот она, у тебя в руках, тёплая и настоящая. Ты сверху, её запястья зафиксированы, вес распределён грамотно, колени в правильных точках, и ей отсюда никак не вырва…

[indent] Нога Доры взлетает вверх и захлёстывает его шею.

[indent] Сол успевает подумать «а?», но не успевает подумать «блядь!», потому что колено его ненаглядной смыкается у него под подбородком как капкан — и вот уже его собственный вес, ещё мгновение назад бывший главным преимуществом, мгновенно превращается в неразрешимую проблему. И мир заваливается набок, мат бьёт в плечо, а потолок с серой краской и мёртвой лампой дневного света проносится мимо, смазываясь в одном пятно. И к тому моменту, когда сознание Соломона догоняет его тело и вежливо сообщает, что положение сил несколько изменилось, Долорес уже сидит у него на пояснице, держа обе его руки заломленными за спину в безжалостном болевом. Сол дёргается раз — чисто для проформы, чтобы потом Дора не смеялась, что он даже не пытался. Дёргается два — неа, ничего. Пробует сместить вес — бесполезно. Старается высвободить кисть — лучше бы не пытался.

[indent] Всё, финиш, выхода нет и не будет.

[indent] Ты обездвижен, зафиксирован, лишён опоры, возможности сопротивляться и всякой надежды на реванш в рамках данной позиции. В реальном бою ты сейчас был бы мёртв. Твоя жена только что убила тебя за семь с половиной минут, и последние секунд десять из них были для неё чистой формальностью.

[indent] Сол перестаёт вырываться, обмякающий на мате, и тяжело дышит, чувствуя, как сердце колотится почти в горле и как саднит выкрученный локоть, как горят лёгкие и как невероятно хорошо всему телу от этой заслуженной усталости.

[indent] И расплывается в улыбке настолько широко, насколько позволяет прижатая к мату щека.

[indent] Ты проиграл, дравшийся всерьёз и хотевший выиграть, ты по-настоящему пытался её опрокинуть, ты применил всё, что умеешь — и она всё равно тебя тебя уложила, заломила руки, села сверху и будет держать, сколько сочтёт нужным. Она полтора месяца назад не могла спуститься по лестнице без твоей помощи, лежала в постели, смотря в стену красными глазами, и говорила, что хочет только темноты и чтобы никто не трогал. И она только что уделала тебя при полном отсутствии смягчающих обстоятельств — и возразить тебе нечего, да и не хочется. Ты проиграл спарринг, но вы выиграли всю зиму.

[indent] Соломон кое-как поворачивает голову, потому что щека прижата к полу, и, кидая взгляд на Дору, выдыхает слегка придушенно, но всё с той же улыбкой:

[indent] — Не отпускайте, мэм, мне здесь хорошо. Я, кажется, наконец нашёл своё место в жизни, и оно — под вами.

♫

[indent] Представьте себе картину: вы лежите на пыльном школьном мате, впитавшем в себя два десятилетия подростковых кувырков, разбитых носов, слёз и соплей, и вы вдавлены всем телом и левой щекой в шершавое покрытие настолько плотно, что успели ознакомиться с его фактурой на уровне, недоступном даже производителю. Руки заломлены за спину без всяких шансов вырваться, а ваша ненаглядная, опасная как красивейшая змея или ядовитый паук, сидит у вас на пояснице с видом ничем не омрачённого удовлетворения. И вам даже начинает казаться, что ещё минута — и она достанет из кармана сигарету, щёлкнет зажигалкой, затянётся с наслаждением и стряхнёт пепел вам на спину, чтобы придать всей композиции завершённость.

[indent] Представили? А Соломону представлять не приходится — он и так находится внутри этой картины, являющийся её центральным, хотя и несколько распластанным элементом, и чувствует себя в ней прекрасно.

[indent] Проведём инвентаризацию повреждений, поскольку тело настойчиво требует внимания. Руки: выкручены и ноют — завтра будут ласково напоминать о себе при всякой попытке дотянуться до верхней полки, где, как назло, стоит кофе. Плечо и шея: пострадали от рычага и подали жалобу, жалоба принята к рассмотрению, ответ в виде лёгкой боли будет дан в течение двенадцати часов. Колени: приняли на себя падение всем весом, отзываются хрустом. Общий итог — дрожь по всему телу, обладающая специфической приятностью, которую способны оценить исключительно люди, добровольно расплачивающиеся собственным телом за привилегию подраться с тем, кого любят больше жизни. И потому эта боль даже приятная и особенно честная.

[indent] С Долорес вообще всегда так, и в этом заключается главная её для Сола драгоценность — с ней всё честно. Абсолютно всё. Без поддавков, вежливого вранья, без снисходительных полумер, которыми люди обкладывают друг друга как ватой хрупкую посуду, чтобы в конце концов задохнуться в ней однажды. Она вся такая честная — и Сол рядом с ней такой же. А ведь большинство людей проводит всю отпущенную им жизнь в непрерывных и изнурительных переговорах с реальностью, стараясь ту слегка приукрасить, или недоговорить, или притвориться, что удар был не таким уж сильным, обида не такой уж глубокой, а любовь не такой уж и «всей жизни и навсегда». А тут — не надо, тут можно просто быть, даже если «быть» в данную минуту означает лежать лицом в мате с заломленными за спину руками и размышлять о вечном.

[indent] Самолюбие Сола, впрочем, всё равно подаёт голос, придавленное весом Доры и очевидностью обстоятельств, и возмущается — всё-таки это поражение. Но помолчи-ка, самолюбие. Да, Сол проиграл, но ведь сейчас важно сейчас совсем иное, а всё прочее не стоит потраченного на него кислорода — Дора вернулась. Вот она женщина, вдавливающая Соломона в маты — это та самая Долорес, которой он не видел с декабря. Не бледная копия и не выздоравливающая версия, не «почти как раньше, только осторожнее и медленнее», а та самая-самая-самая, вся она со всей её силой, скоростью, азартом, упрямством и неспособностью проигрывать. И нет на свете ничего важнее и прекраснее, чем видеть её именно такой.

[indent] Хотя в следующий раз Сол её, разумеется, сделает. Обязательно. Непременно. Просто чтобы Дора не зазнавалась и не начала принимать сегодняшнее за естественный порядок вещей, потому что в семье Вайс-Крюгер существует чёткое разделение обязанностей и поражения на тренировках распределяются строго поровну.

[indent] Когда хватка наконец ослабевает, Сол приподнимается на локтях, потирающий запястья, на которых остались красноватые следы от пальцев Доры. Он уже открывает рот, чтобы выдать очередное произведение флиртующего искусства, потому что уговор есть уговор и подкаты отныне его посуточная повинность, наложенная законным победителем, и вообще Соломон твёрдо намерен принять поражение с таким достоинством, чтобы вечером у него появился шанс продемонстрировать Долорес ещё одно своё достоинство — и тут он слышит всхлип. Сол поворачивает голову мгновенно и видит мокрые дорожки слёз на раскрасневшихся щеках Доры, и у него по спине уже проходит холодок страха — вдруг ей снова больно, вдруг они рано радовались, вдруг… Но плечи не сведены вверх, дыхание не задержано, а корпус не свёрнут в защитную позу — Дора не защищается и не терпит боль. И значит, это не приступ порванных мышца и уж точно не горе. Это нечто другое — и оно лишь от счастья, а боли нет здесь места.

[indent] — Хэй, — окликает Сол Дору мягко, улыбаясь ей той самой ласковой улыбкой, которую видела только она и больше не увидит никто на свете. — Иди ко мне.

[indent] Сол устраивается поудобнее, подставляя плечо Доре, вытирающей щёки и размазывающей по лицу пот и слёзы в примерно равных пропорциях, и лежит рядом с ней на пыльном школьном мате, чувствуя, как пальцы Доры рисуют на его спине что-то — бессмысленный узор, петли, спирали, восьмёрки, созвездия, фигуры, — и впитывает слегка влажной кожей эти тёплые прикосновения, которые никуда не ведут, но означают всё самое важное и драгоценное. Дора прижимается лбом к его плечу, и Сол чувствует её дыхание рядом и поднимает руку, запуская пальцы в её волосы, в растрёпанную косу, из которой во все стороны выбились непокорные кудри, влажные и тяжёлые, пахнущие потом, шампунем и ею самой, и перебирает их прядка за прядкой, распутывая узелки, часть из которых сам же и создаёт. Сол поворачивает голову, целуя Дору в лоб легонько, коротко и почти невесомо — и ничего не говорит.

[indent] Любые слова сейчас были бы избыточны, неуклюжи и вульгарны. У вас есть эта тишина, два сбитых дыхания, остывающий на коже пот, её слёзы, твоя улыбка и разделённое надвое, невысказанное и невыразимое понимание того, что самое страшное осталось позади. Что декабрь кончился и больше не вернётся. Что она снова будет жить. Что вы оба выкарабкались. И сейчас можно просто полежать и помолчать вместе, потому что это искусство куда более редкое и куда более трудное, чем иногда поговорить. А ведь ты пошутил, что нашёл своё место в жизни и оно под ней, но в дурацкой шутке как всегда есть доля правды. Ты действительно давно нашёл своё место — оно рядом с ней.

[indent] Соломон тянется убрать со лба Доры очередную прилипшую кудряшку, как вдруг их уютное молчание и прикосновения нарушают самым бестактным образом:

[indent] — Вы тут ещё потрахайтесь!

[indent] Ну вот и закончилась тренировка на двоих — в спортзал припёрлись какие-то черти… простите, дисциплинированные люди, чтобы застать картину, никак их не касающуюся. Идиллия окончена самым пошлым из доступных мирозданию способов, возглавляемых мистером Уэйдом Мэлоуном — Сол видел его однажды, даже парой слов перебросились, так что лицо знакомое.

[indent] Сол смотрит, как Дора объясняет языком жестом, куда этим джентльменам стоит отправиться, а потом и ржёт в голос, когда она решает немного его пожамкать за задницу — потому что возразить тут нечего: по всем законам военного времени и трофейного права упомянутая задница переходит к победительнице в полную собственность, а победительница вольна распоряжаться этим трофеем как захочет и в каких угодно общественных местах, включая школьный спортзал. Сол принимает протянутую руку и поднимается, ощущая, как отзываются в теле все ранее перечисленные пункты инвентаризации, и утирает предплечьем пот со лба, заодно убирая назад выбившиеся волосы. За зиму шевелюра у Соломона отросла ещё сильнее — потому что волосы есть не просто эстетика, а дополнительный утеплитель, бесплатный, всегда при себе и не теряющийся, в отличие от шапок. И если бы не предпочтения в поцелуях их с Долорес обоих, взаимно совпадающие, Сол бы и бороду отпускал на зимний сезон, прямо как медведь, отращивающий подшёрсток перед спячкой, а весной сбривал бы её, избавляясь от всех крошек, в этой бороде потерявшихся за всю зиму.

[indent] — Нет уж, Крюгер, хватит тебе на сегодня разбитых яиц.

[indent] А вот и оно, приехали, блядь. Слышишь интонацию? Такой говорят о тебе как о предмете обстановки, который по досадному недоразумению оказался в комнате, где разговаривают взрослые серьёзные люди и решают взрослые серьёзные вопросы. Приём древний и дешёвый, рассчитанный ровно на одно: что ты проглотишь и сделаешь вид, будто не заметил, потому что замечать такое как-то мелочно.

[indent] Долорес толкает говорливого придурка в плечи — и Сол видит то, чего не видит больше никто, потому что смотрит он не на Долорес и не на Мэлоуна, а на тех двоих справа от Уэйда и на то, как на секунду у них дрогнули руки, потянувшиеся к бедру и кобуре, которой нет на тренировке. Сол делает шаг и встаёт рядом с Дорой, не пытаясь как-то заслонять её — подобное было бы одновременно бессмысленно, оскорбительно и, может быть, чуточку небезопасно для заслоняющего, поскольку последствия для него оказались бы куда более разрушительными, чем для того, от кого он вздумал заслонять. И смотрит на взбрыкнувшего Мэлоуна. Остальные парни рядом с ним Солу тоже мало-мальски знакомы, мелькали на построениях и в очереди в столовой — куда Сол в первый и последний зашёл, поглядел в тарелки и решил, что нет, с Дорой они из общего котла питаться не будут, — а ещё кивали, здоровались, но не знакомились.

[indent] — Виноват. Без обид, Вайс?

[indent] Соломон смотрит на протянутую руку с интересом как у энтомолога, рассматривающего жука незнакомого семейства и прикидывающего, куда его лучше приколоть, а потом хмыкает:

[indent] — Без обид, конечно, — отзывается он доброжелательно, но не тянется к примирительному рукопожатию. — Но хоть не позорься, Мэлоун, и руку убери. Ты же не мне её протягиваешь, а ей — просто через меня, ведь напрямую ссыкотно.

[indent] И выдерживает драматическую паузу ровно такую, чтобы фраза дошла до каждого из присутствующих, включая тех двоих у стены, которые почему-то перестали расстёгивать куртки.

[indent] — Хороший инстинкт самосохранения, кстати. С таким долго живут.

[indent] Любит ли Сол нарываться на драки? Нет. Но любит ли он выбешивать больше, чем кто-то бесит его и Дору? Да, да и ещё миллиард раз да. Потому что Сол всегда был той ещё падлой-провокатором высшей пробы, с золотой медалькой и почётной грамотой «Язык без костей». Апокалипсис эту черту не породил — он лишь отшлифовал её до блеска и снабдил практическим применением. Долорес осведомлена об этом лучше всех ныне живущих — и, как Соломон смеет надеяться и верить, отчасти именно за это его и любит. А вот некоторым придуркам пара показательных уроков вежливости через пиздюли от четы Вайс-Крюгер не повредит — пусть считают это благотворительностью через лёгкую дозу оздоровительно-спортивного насилия.

[indent] Рука повисает в воздухе, никому не нужная в мирных преговорах, а лицо Мэлоуна медленно наливается тем нехорошим кирпичным цветом, который у людей определённого склада характера означает, что мыслительный процесс завершён за неимением аргументов и начинается процесс совершенно иного рода.

[indent] — Ты что, самый умный тут?

[indent] — Не самый, — Сол пожимает плечами с почти монашеской скромностью. — Но в первой тройке точно. И у меня встречное предложение.

[indent] И кивает подбородком в сторону разложенных матов:

[indent] — Маты свободны.

[indent] Правила следующего спарринга оглашают быстро: без ударов в голову в полную силу, без удушающих до конца, без добиваний лежачего и без членовредительства.

[indent] — Хе, член, — ржёт кто-то тихо, пока разминается перед боем.

[indent] Сол лишь закатывает глаза — если вот с этими людьми и предстоит отстраивать цивилизацию, восстанавливать науку, искусство, право и медицину, то у человечества точно нет шансов выжить, несмотря на все приложенные усилия двух последних лет.

[indent] А потом начинается спарринг два на три, и начинается, честно говоря, даже не так плохо. Да, такое сложнее в разы, потому что трое обходят, растягивают строй и заставляют вертеть головой, а голова у человека всего одна и глаза в ней расположены крайне неудачно исключительно спереди, но всё не так страшно, как могло бы быть… если не считать, как где-то на третьей минуте Сол ловит от Мэлоуна удар кулаком под рёбра, воздух вылетает из лёгких одним рывком, а мир на короткое унизительное время сужается до одной-единственной насущной задачи — вдохнуть.

[indent] Но все предыдущие и следующие минуты — это интенсивный достойный спарринг, в котором Сол всегда чувствует Дору спиной. Это происходит само собой, без слов и взгляда, без команды вслух и всякой мысли — просто в какой-то момент их лопатки соприкасаются, и бой становится вдвое проще, потому что теперь надо смотреть только вперёд, не переживая за удар в спину.

[indent] Вот за что вы платили десять лет — за то, чтобы в такие минуты не тратить ни единой секунды внимания на проверку флангов и тыла. Обычные бойцы — даже хорошие, сработанные, те, кто год-два ходят в одном звене — всё равно оборачиваются. Коротко, украдкой, на четверть секунды, но оборачиваются, и это стоит им пропущенного удара. Вы же не оборачиваетесь. Ты не проверяешь, что у тебя за спиной, но чувствуешь, что она сместилась влево за долю секунды до того, как она действительно смещается, и подставляешь ей плечо, на которое она уже опирается. Десять лет задержаний, перестрелок, полицейских рейдов и опасных смен, где счёт шёл на секунды и нельзя было переспросить, где надо было знать, кто с какой стороны, не глядя и не крича. А ещё почти десять лет общей жизни, быта и постели, где выучили тела друг друга наизусть до последнего вздоха и малейшего движения бедра. Так и вырабатывается тот самый безмолвный язык, который потом внезапно оказывается боевым. Эти трое — коллеги, но вы — пара.

[indent] Сол даже не надеяться выиграть силой — силы у него ровно на двадцать килограммов меньше, чем у Мэлоуна, но зато у него куда больше подлости, терпения и дурных сюрпризов. Сол делает вид, что устаёт быстрее, чем есть на самом деле — чуть проседает и медлит, — и второй противник лезет самонадеянно вперёд, за что получает тычок в плечо, смещающий бой туда, где мат кончается и начинается скользкий деревянный пол, а нога, ступившая с мягкого на твёрдое, на мгновение теряет уверенность и перестаёт быть опорой. А ещё Сол никак не заткнётся, периодически кидая в топку боя гадости — потому что разозлённый человек дерётся хуже и лезет вперёд, забывая про технику, а Сол умеет злить людей вдумчиво и с любовью к ремеслу — это его призвание, и, возможно даже, его подлинный талант. И ведь ещё есть статистика, где подавляющее большинство людей на этой планете — правши. Все трое противников — правши, как и Долорес — правша. И правша за всю свою боевую биографию сталкивается с левшой в лучшем случае пару раз — и вот уже вся мышечная память, настроенная под зеркальное отражение, рушится, когда удар приходит не оттуда. Сол бьёт левой, целясь в печень — и противник складывается пополам с выражением искреннего недоумения на лице, потому что смотрел он совершенно в другую сторону и до последней доли секунды был твёрдо уверен, что поступает правильно.

[indent] Мэлоун прёт снова, и Сол уходит с линии удара, впуская его в разворот, и краем глаза видит, как Дора заканчивает со своим противником, разделавшись с ним со всей своей свирепой яростью движений, которая делает её лучшим бойцом в этом зале, в Кларке и, весьма вероятно, на всём этом побережье. И тогда Сол смотрит поверх плеча Мэлоуна — куда-то в сторону дверей из спортзала. И машет рукой приветственно, сдобрив жест доброжелательным кивком, словно увидев хорошего знакомого:

[indent] — О, привет.

[indent] Двадцать веков военной истории. Тысячи трактатов, миллионы павших, академии, штабы, доктрины — и до сих пор работает. Всегда работает, безотказно как гравитация. Потому что человек существо социальное, стадное и до неприличия любопытное, и когда кто-то смотрит тебе за спину и здоровается с кем-то, ты оборачиваешься, не думая и не взвешивая тактические риски. Просто оборачиваешься — потому что за спиной может оказаться кто угодно и потому что мама учила здороваться.

[indent] Мэлоун оборачивается — всё, такого можно добивать, и Сол с удовольствием дарит Доре эту прекрасную возможность врезать куда она захочет.

[indent] Второй противник уже лежит на матах на боку, тяжело дыша и бережно придерживая рёбра ладонью, а завтра там расцветёт нечто лиловое с благородным зеленоватым отливом, но всё исключительно в рамках согласованных правил и по обоюдному согласию сторон. Третий пытается ещё как-то встать, сопротивляясь, но Сол ставит ногу ему на плечо — несильно, но недвусмысленно намекая, что лучше не сопротивляться, и складывает пальцы пистолетом, наводя в лоб и коротко дёргая кистью.

[indent] — Пуф, — сообщает Сол буднично и почти сочувственно. — Покойся с миром.

[indent] И поворачивается к Доре, одаряя её своей сияющей улыбкой:

[indent] — Итак, моя королева, огласите приговор. Милуем, казним или им нужен второй урок для закрепления материала?

[indent] Дора выкручивает Мэлоуну руку, и Сол наблюдает за этим процессом с почти музейным удовольствием ценителя, разглядывающего под мягким галерейным светом полотна старых мастеров — только вместо масла, лака и потрескавшегося от времени холста здесь пот, синтетический мат и грамотно проведённый захват. И не он один тут любуется — те мужиков, уже принявшие своё поражение, сейчас синхронно морщатся и кривятся, втягивающие воздух сквозь стиснутые зубы, словно болевой словил  вовсе не Мэлоун, а лично каждый из них, причём всем сразу и одновременно. Чувство, близкое к тому, как когда одному прилетает по яйцам, а все лица мужского пола рядом рефлекторно сопереживают пострадавшему, невзирая на национальность, вероисповедание и политические разногласия. Всякие личные границы рушатся, осыпаясь прахом перед лицом чужой, но такой знакомой боли. Прям до слёз пробивающее единство, почти братство и почти, чёрт возьми, цивилизация.

[indent] Но Мэлоун терпит — и терпит достойно, надо отдать ему должное, стиснувший зубы так, что играют желваки, и уставившись в одну точку с ослино-героическим выражением «ещё чуть-чуть, самую малость, и я справлюсь, перетерплю как-нибудь». Но «чуть-чуть» имеет скверное обыкновение заканчиваться, потому что болевой порог у человека, вопреки упрямо бытующему среди самонадеянных лбов заблуждению, вовсе не резиновый — он имеет вполне определённую границу, за которой открывается развилка всего из двух дорог: либо честная капитуляция, либо сустав, внезапно и болезненно покинувший насиженное за несколько десятков лет место. Мэлоун, быстро прикинув перспективы обеих дорог, выбирает капитуляцию. Разумный человек, есть на него надежда.

[indent] И вот тут Соломона и накрывает.

[indent] Ведь нет на свете — ни в этом догнивающем мире, ни в том, что был до него, ни в любом из гипотетических, что ещё будут после — чувства прекраснее и опьяняющее, чем когда вы вдвоём с женой слаженно и с огоньком выдаёте командных пиздюлей троим самоуверенным придуркам, которые всего десять минут назад вошли в этот зал в непоколебимой уверенности, что бабу можно вычеркнуть из боевого уравнения за несерьёзностью, а её придворного шута — тем более. Кровь кипит, стучащая боевым барабаном в висках и победным гулом в ушах, воздух на каждом жадном вдохе обжигает лёгкие изнутри, а мышцы разогреты до звона и дрожи, поющие и требующие ещё — ещё движения, ещё боя, ещё-ещё-ещё, — и всё тело от взмокшей макушки до гудящих пяток пронизано насквозь электрической в своей животной интенсивности эйфорией. И под весь это шторм в крови Сол поднимает взгляд на Дору — раскрасневшуюся, растрёпанную и тяжело дышащую — и в голове у него пролетают чередой ровно три мысли.

[indent] Первая и немедленная, поднявшаяся откуда-то из самого нутра, минуя кору головного мозга: как же ты сейчас хочешь её поцеловать. Прямо здесь. Немедленно. Невзирая на публику, пот, приличия и на присутствие троих деморализованных оперативников. Мысль вторая, чуть запоздалая, но догоняющая первую: ты женат на очень — очень — опасной женщине, которая только чуть не выломала взрослому мужику руку из плечевого сустава. И следом — мысль третья, которая, если разобраться, вовсе и не новая, а всё та же первая, вернувшаяся на исходные позиции с подкреплением: как же ты хочешь поцеловать эту опасную женщину. Потому что пункт второй не отменяет пункт первый — он лишь в геометрической прогрессии его умножает.

[indent] Обмен последними любезностями идёт уже без всякого прошлого яда и даже слегка потеплевшим, хоть и вымотанным тоном.

[indent] — Неплохо, Уэйд, — кивает Сол, и в голосе больше нет тех колючек, которыми он ещё десять минут назад щедро утыкал каждое второе слово, потому что больше незачем никого царапать. — Приходи ещё, может, счёт изменится.

[indent] Мэлоун морщится, с опаской вращая пострадавшим плечом и проверяя, всё ли вернулось на положенные места, но кивает. Все по кругу жмут друг другу руки, скрепляя перемирие, и Сол пожимает тоже, глядя прямо в глаза. Оперативники остаются в зале — разбирать по косточкам собственное поражение, спорить вполголоса, кто, где, в какой позе и на каком движении облажался, и постепенно приходят к спасительному коллективному выводу, что вообще-то они поддались из вежливости и по-праздничному. Сол кидает последний взгляд на этих выхухолей несчастных, но никак не комментирует, пока они с Дорой идут в сторону раздевалок.

[indent] И Соломон уже почти открывает рот, чтобы обронить что-нибудь лёгкое, победное и довольное с чувством собственной важности вышиной с Эверест, как же охуенно они заставили этих ребят побегать по матам, но тут же рот закрывает — хвалебные оды отставить, мозговые клетки напрячь.

[indent] Ой йей, глуши двигатель. Она скрещивает руки на груди, и ты знаешь этот жест — он ни разу за всю длинную историю ваших отношений не предвещал лёгкой и необременительной беседы под хорошее настроение. Закрой рот, спрячь заготовленную остроту и слушай.

[indent] И Сол закрывает рот и слушает.

[indent] — Они свои, Сол. Если случится беда, мы будем с ними биться заодно. Не порть отношения зазря, это может стоить нам всем слишком дорого.

[indent] И Долорес ведь права, от первого слова и до последнего, и Соломон её правоту признаёт. Коллективизм — не блажь и не сентиментальность, а отлаженный сотнями тысяч лет эволюции инструмент выживания вида. Группа прикрывает спину, когда своих глаз не хватает. Группа кормит, когда кто-то слёг и не может добыть пропитание сам. Группа вытаскивает раненого из-под огня, взваливает на плечи и тащит, когда тот уже не жилец, если оставить. И группа стоит на посту всю долгую ночь напролёт, мёрзнет и вглядывается в темноту, пока остальные спят в тепле и видят ласковые сны. В мире, где за забором бродит смерть сразу в нескольких увлекательных разновидностях, ссориться с теми немногими, кто держит одну общую стену — глупость несусветная. Дора права, и возразить ей нечего, а пытаться — стыдно.

[indent] Но вот в чём беда — ты всё это понимаешь. Головой — понимаешь безупречно, даже лучше и стройнее, чем понял бы иной пламенный проповедник коллективизма с трибуны. Но почувствовать то, о чём она сейчас говорит, ты не можешь. Больше не можешь. Ты помнишь это чувство — тёплую принадлежность к чему-то большему и надёжному, чем ты сам, просторное множественное «мы», за широкой спиной которого не так одиноко и не так страшно смотреть в темноту — помнишь ясно, отчётливо и в деталях, но самого чувства больше нет. Оно ушло, ампутированное пару лет назад — и теперь там, где оно раньше жило, теплилось и потрескивало, осталось лишь зарубцевавшееся место. И эта культя не кровоточит, а только иногда, вот в такие самые минуты, когда любящий человек говорит тебе правильные и верные вещи, болит фантомно, напоминая о том, чего больше нет и уже не будет.

[indent] Потому что «свои» у Сола в самом глубоком и честном смысле этого коротенького слова, имеют предельно чёткие границы. Долорес. Два кота. И всё, список закрыт. Мир схлопнулся, сжавшийся до бинарной системы двух ячеек «свой» и «чужой», где «свой» — это Дора и два тёплых клубка шерсти, а «чужой» — все остальные, всё прочее человечество скопом, без какого-либо почётного исключения и льготного пропуска, включая вполне симпатичного Мэлоуна, который уже через минуту после боя казался почти приятным, но «почти приятный» и «свой» разделены пропастью такой ширины и глубины, что Солу через неё не перебраться, потому что единственный мост через неё сожгли пару лет назад дотла.

[indent] И относится Сол к этому двояко. Иногда ему жаль до тихой ноющей горечи. Жаль, что он вышел таким и что этого чувства больше нет и не вернуть — и что Сол порой по нему скучает, хоть ни за что на свете не признается вслух, пусть и думает, что Дора наверняка это видит — она всегда видела его насквозь, сквозь всю выстроенную броню и все ухмылочки, и видит эту дыру там, где у целых людей теплится «мы» большее, чем их семья. А иногда Солому совсем не жаль, потому что именно таким он и выжил, когда у него не осталось ровным счётом ничего и никого рядом, мир кончился, а единственным доступным способом не сойти окончательно с ума было сжать круг доверия до диаметра самого себя и запереть дверь изнутри. И он выкарабкался — и этим гордится, потому что мало кто выкарабкивается из такого колодца.

[indent] Но спорить Соломон  не станет. Во-первых, не хочет, и это уже достаточная причина. А во-вторых, Дора попросту права, и признавать чужую правоту вовсе не слабость и не позорное поражение, а элементарная умственная гигиена, нечто вроде мытья рук перед едой или чистки зубов на ночь. Сохранять с другими людьми если не тёплую задушевную дружбу, к которой Сол всё равно уже не способен, то хотя бы нейтральный мир и вправду стоит. Иначе выйдет дороже, и платить придётся не ему одному.

[indent] — В следующий раз постараюсь не сильно крушить чужое эго, — Сол пожимает плечами, принимая её слова. — Просто в этот было сложно удержаться.

[indent] А потом вся суровость момента истончается, размягчается, оплывает и сходит на нет, и Долорес хихикает:

[indent] — Но как мы их, а?

[indent] И Сол фыркает смехом, потому что удержаться невозможно:

[indent] — О да, особенно вот это.

[indent] И лениво изображает тот самый удар замедленным движением, карикатурным на собственную агрессию пятиминутной давности, будто демонстрирует не боевой приём из арсенала бывшего копа, а изящное балетное па на утреннике.

[indent] — Я почти видел, как у них птички-звёздочки над головой кружились.

[indent] И вот они снова команда, довольная победой, и ухмыляющиеся сообщники, которые сейчас будут смаковать эту победу в мельчайших любовно-преувеличенных подробностях, пока стягивают с себя пропитанную потом одежду, липкую и потяжелевшую, бросая её бесформенной влажной кучей на скамью. И кстати, раз уж это мокрое тряпьё так навязчиво напоминает о себе запахом — как там, если заглянуть в закрома, обстоят стратегические дела со стиральным порошком? Сол пытается припомнить, и вроде бы что-то есть дома, но мало, почти на самом донышке коробки остатки сиротливой серой горстки, которой хватит на пару ручных стирок. Вывод напрашивается сам: в ближайший рейд придётся заглянуть в какой-нибудь чудом уцелевший магазинчик у обочины или, что несравненно предпочтительнее по соотношению риска, в уютный и тихий частный домик где-нибудь на разморенной окраине, похитив оттуда забытые сокровища бытовой химии — стиральные порошки, мыла ручной работы, кондиционеры с запахом альпийской свежести, средства для посуды с лимоном и всё то прочее, чем запасливые хозяева обзаводились на чёрный день, не имея понятия, насколько непроглядно чёрным он в итоге окажется.

[indent] Душевые встречают Сола и Дору пусть и не обжигающим кипятком, распаривающим до самых костей, но водой вполне достойной температурой, особенно если по-хорошему учесть, что за плечами два спарринга кряду: сперва друг с другом с красивым поражением, а следом с тремя оперативниками и не менее красивой победой. После такого послужного списка и просто тёплая вода ощущается как нежданный подарок судьбы. Соломон распускает волосы из пучка, стягивая с них резинку и наматывая её на запястье, и изрядно отросшие за долгую зиму пряди падают на плечи и шею, мгновенно намокая и прилипая к коже, и Сол смотрит на Дору, не в силах сдержать улыбки.

[indent] Сол смотрит, не отвлекаясь, как Дора стоит под лейкой, подставив лицо тёплому потоку, и как темнеют, наливаясь влагой, и тяжелеют её волосы, как вода бежит по обнажённой разгорячённой боем коже — по лицу, по сомкнутым тёмным векам и приоткрытым губам, по шее и ключицам, в тонкой ямке которых собирается и дрожит с секунду капелька воды, после срываясь вниз по груди, животу и бёдрам, прокладывая блестящие живые дорожки на теле. И у Сола просто нет шансов, нет и не было ни ни малейшего шанса с самого начала дня, а все разумные, взвешенные, ответственные мысли и весь послебоевой звенящий гул — всё это разом идёт ко дну, скрывающееся под водой одного простого, всё собой заслоняющего «хочу её».

[indent] И Сол делает то, что хотел и жаждал сделать ещё в спортзале, среди пыли, разбросанных матов и поверженных, разбирающих себя по частям тел  — притягивает Дору к себе за мокрую талию, прижимающийся к ней всем телом, к гладкой от воды груди, и целует Долорес долго и жадно без единой разумной мысли в голове. Со всем тем, что копилось в нём целое долгое утро — с тёплой утренней постели и с кухни, где он стоял в фартуке и молол чепуху, с матов, где Дора сидела у него на пояснице, заломив ему руки за спину — всё это разом до последней капли обращается в поцелуй. Тёплая вода льётся сверху непрерывным потоком, стекающая по сомкнутым губам, бежит по сплетённым рукам и по прижатым друг к другу телам, и мир в который уже раз за одно это утро и в который несчётный раз за эти почти десять долгих лет послушно отходит на задний план со всей свой неважностью.

[indent] — Всю тренировку хотел это сделать, — выдыхает Сол, оторвавшись на короткий миг и прижавшись лбом ко лбу Доры. — Отвлекался, между прочим постоянно, чуть в челюсть не поймал.

[indent] И целует Долорес в ключицу, где вода собирается в над косточкой, а потом скатывается на грудь, и ниже, и голос у него делается чуть тише и глуше, оборачиваясь непроизвольно лёгкой хрипотцой.

[indent] — И знаешь, что ещё не даёт мне покоя? Счёт, — говорит Сол вместе с поцелуем на груди Долорес и смотрит на неё слегка лукаво. — Давай его немножко сравняем.

[indent] И целует ещё ниже и жарче, пока вода вокруг шумит и барабанит по плечам и спине, заглушает собой всё на свете, кроме участившегося дыхания.

[indent] — У меня как раз есть идея, — и он опускается на колени прямо на скользкий кафель, поднимая на Дору взгляд из-под налипших мокрых прядей, — взять реванш.

♫

[indent] Сол целует Дору уже почти десять лет, если не считать тех двух зим, которые он провёл без неё, но даже все те месяцы порознь Сол продолжал целовать её мысленно, во сне и в воспоминаниях. И эти десять лет складываются в миллиарды поцелуев, если суммировать все годы, все утра и все ночи, все комнаты, кухни, ванные, двери, подоконники, лестничные площадки, лифты, улицы, метро, машины, города и страны. И ни один из этих миллиардов не был похож на предыдущий. Нежные перед сном, невесомые прикосновения губ и «добрых снов». Страстные, от которых плавятся мысли и трескается самоконтроль. Злые посреди ссоры, когда целуешь не от нежности, а чтобы не сказать что-нибудь такое, что уже не возьмёшь назад. И с ухмылкой и укусом игривые, когда оба знают, чем всё кончится, но делают вид, что ни о чём таком не думают. Поцелуи сонные, почти вслепую и не открывая глаз, промахиваясь мимо губ и попадая в нос, в щёку или в ухо, и всё равно хорошо. Отчаянные из аэропортов, больниц и тех ночей, когда кто-то вернулся домой позже обещанного. Поцелуи горько-солёные от слёз и ревниво-собственнические, означающие «никому тебя не отдам». И уязвимые — те страшнее всех остальных, потому что в них вся душа наружу, обнажённая так, что сам поцелуй её касается.

[indent] Миллиарды поцелуев — и Сол хочет ещё. Ещё один. И ещё. И знает без тени сомнения и с уверенностью, которая приходит только к людям, нашедшим свою единственную зависимость — ему не надоест никогда её целовать Дору.

[indent] Хотя на самый поверхностный взгляд, поцелуй — это ведь просто прикосновение не сложнее, чем когда ладонь Сола ложится в её ладонь или когда Дора роняет голову ему на плечо, тихонько засыпая рядом. Просто губы к губам — просто контакт двух поверхностей, не более. Но суть ведь никогда не была в прикосновении как таковых.

[indent] Суть в том, что вы делите одно дыхание на двоих: вдох, который был её, становится твоим, как и выдох, который был твоим, растворяется в ней — и в этом обмене есть порой что-то настолько интимное, что никакой секс не сравнится, потому что секс — это тела, а дыхание — это жизнь. И ты делишь свою жизнь с ней, ведь она — твоё сердце.

[indent] Соломон опускается поцелуями ниже, целуя живот Доры, пупок и острую тазовую косточку, выступающую под кожей — и здесь Сол задерживается, потому что ему нравится чувствовать архитектуру тела Долорес. А потом замечает, как вода перестаёт литься — и в душевой кабине теперь слышны только их дыхания и падение капель, срывающихся с лейки на кафель. Сол на секунду замирает, прижавшись губами к колену Доры, а потом смеётся тихо — посреди стонов и дрожи Дора как-то нашла в себе резерв рассудка и практичную мысль про экономию воды, и в этом настолько она, что у Сола от нежности что-то щемит под рёбрами — то самое место, где, по его личной анатомии, живёт всё, что касается Долорес. Но вот он продолжает поцелуи дальше — потому что у Сола есть крайне явное намерение довести Дору до того состояния, в котором ни на один практический мыслительный процесс уже не останется ни малейшего шанса. Будет только удовольствие, чистое и безраздельное удовольствие — и Соломон будет тем, кто это удовольствие ей подарит.

[indent] И он дарит.

[indent] Его губы между её бедёр, и Долорес над ним вздрагивает, срывающая на первый короткий вдох, её пальцы впиваются в его волосы и тянут, и Сол жмурится, потому что это больно и хорошо одновременно. Он ведёт языком от входа до клитора широко и медленно, и хватка меняется: пальцы уже перебирают мокрые пряди, а Дора выдыхает протяжно, тем самым говоря ему продолжать, и тогда Сол чуть меняет ритм, лаская неторопливыми кругами, и хватка снова сжимается, и Долорес стонет громче, её бёдра дёргаются, подаваясь вперёд, и Сол сам прижимается ещё ближе, обхватывая клитор губами. В дело идут пальцы, и Сол чувствует, как хватка становится уже почти до боли и до ощущения, что Дора сейчас вырвет у него клок волос, пока стонет его имя в гулкую тишину душевой.

[indent] И Сол сам стонет в ответ — и в этом стоне мешается физическая боль от натянутой до предела кожи на затылке и нечто совсем другое, куда более сложное и куда более честное. Потому что вот перед ним та женщина, которая полчаса назад чуть не вывернула противнику руку из сустава на глазах у свидетелей. Женщина, которая способна уложить Сола на лопатки, даже если он будет сражаться с ней в полную силу и хитрость. И вот эта женщина прямо сейчас перед ним так обнажена и раскрыта, дрожащая и стонущая его имя, вцепившись в его волосы и не стесняясь ничего. Вся Долорес доверяет только ему так, как не доверяет больше ни одному живому существу на этой обглоданной планете — и для Сола нет большей власти на свете, чем эта добровольно вручённая её беззащитность, как нет большей ответственности и нет большего подарка.

[indent] Он придерживает Дору за бёдра обеими руками, чувствуя её мелкую дрожь, которая нарастает с каждым движением его языка, чтобы не дать ей поскользнуться и упасть в самый последний момент. И когда волна удовольствия проходит через неё, а пальцы дёргают его волосы одним последним судорожным рывком и её тело выгибается, а бёдра сжимаются в оргазме, Сол держит — и ловит Дору, когда ноги перестают наконец быть опорой всему мягкому и горячему телу, подхватывая её в объятия. И не может сдержать довольной — даже чуть-чуть самодовольной — и совершенно неприличной улыбки на мокрых губах, потому что вот что означает выражение «до дрожи в ногах».

[indent] И снова поцелуи, но уже другие — разомлевшие от оргазма, тягучие и ленивые, похожие на тёплый мёд, который тянется и не рвётся, и жаждущие одновременно, потому что удовольствие требует быть разделённым, переданным, поцелованным обратно.

[indent] — Я тоже хочу сравнять.

[indent]  Сол весь её, подставляющей Долорес всё тело — каждый сантиметр, куда она захочет и как захочет, и ни спорить, ни командовать он не собирается и не имеет ни малейшего желания, потому что наблюдать, как Дора перехватывает инициативу — само по себе удовольствие. Сол разве что чуть шипит сквозь зубы, когда Дора кусая целует его шею, и знает наверняка, что там расцветёт засос, но которому Соломон будет рад, потому что этот след означает: моя собственность, не трогать, нарушители будут уничтожены. И Сол не имеет ни малейших возражений против того, чтобы быть чьей-то собственностью, если это чья-то — её. Поцелуи везде, на плечах и груди, спускающиеся к животу, и Сол смотрит, как губы Доры обхватывают его член, и успевает только выдохнуть, уже поднимаясь на ноги, прижимаясь спиной к прохладной стенке кабины и хватаясь рукой за кран, чтобы хоть как-то устоять на ногах.

[indent] — Вот такие тренировки, — выдыхает он хрипло, — мне определённо по душе.

[indent] И закрывает глаза, откидывающий голову назад, и контраст — прохладная стена за затылком и горячий настойчивый рот Доры — проходит электрическим разрядом от макушки до пяток. Сол запускает руку в волосы Долорес, скользкие от воды, так же, как она в его с минуту назад, и стонет так же бесстыдно и громко, потому что душевая пустая и стесняться некого, и незачем, и невозможно, а значит, можно всё — можно быть громким, жадным, несдержанным, уязвимым. Можно стонать имя Доры так, будто оно — последнее слово, которое Сол знает. Он просит сильнее — и ощущений становится столько, что они словно перестают помещаться в теле, и Сол стонет уже не просьбу — остаётся только её имя, потому что на большее не хватает, всё слишком ярко, слишком горячо, слишком, — «Дора» — и кончает, зажмурившись до белых искр в глазах и вцепившись ладонью в её мокрые волосы, а тело сводит судорогой удовольствия от затылка до колен, и холодная стена за спиной — единственное, что не даёт соскользнуть следом вниз.

[indent] Только потом, когда тяжёлая оргазменная нега постепенно отпускает, Соломон тянет Дору наверх к себе за руки и плечи — потому что нужно поцеловать её немедленно, хотя губы у него самого подрагивают от послевкусия удовольствия, пальцы не вполне слушаются, да и всё тело такое мягко-лёгкое, будто выпотрошенное, но нужно, потому что без поцелуя нет финальной точки.

[indent] — Вообще-то, — шепчет Сол между поцелуями, вкус которых — мокрые губы, пот, соль, она и он одновременно, — счёт теперь два-один в твою пользу.

[indent] Ещё один поцелуй — долгий, медленный и тающий.

[indent] — Но до вечера у нас уйма времени, и я отыграюсь.

[indent] Они стоят под вновь включенным душем, обнявшиеся, мокрые и с дрожащими от недавнего удовольствия мышцами, и кожа сейчас кажется горячее любой воды. Стоят и дышат вместе через поцелуи, приходя в себя, и Сол чувствует сердцебиение Доры через свою грудную клетку, и она, вероятно, чувствует его, а два сбитых частых пульса, постепенно замедляющихся, стучат почти синхронно как два механизма, настроенных друг на друга. Потом наступает очередь полотенец, вытирающих кожу насухо, и несколько слоёв тёплой одежды готовят снова для выхода в зимний мир. И перед самой дверью, за которой ждёт февраль во всей своей безжалостной красе, Сол целует Дору игриво в уголок губ.

[indent] — У меня, кажется, есть все шансы пережить эту зиму, — Сол улыбается, пока натягивает шапку ещё ниже и прячется под новым витком шарфа, но глаза так и блестят озорно. — Потому что кое-кто рядом со мной — очень и очень горяча.

[indent] И они идут домой по хрустящему снегу, болтая о тренировке, и Соломон между делом хмурится, вспоминая:

[indent] — А чего Мэлоун нам так странно вслед смотрел, когда мы из здания вышли? Я думал, обиделся, но взгляд был какой-то… не обиженный.

[indent] Но додумать эту мысль Сол не успевает, потому что к Долорес подбегает один из её парней с охраны, весь раскрасневшийся от бега и от мороза и запыхавшийся так, что слова вырываются из него клубами белого пара — и всё хорошее, что было в этом драгоценном выходном дне, на пару часов отменяется.

[indent] — Мэм, — обращается парень, притормаживая перед Долорес и машинально расправляя плечи. — Вы нужны срочно, у нас тут… ситуация.

[indent] Из сбивчивого рассказа выясняется, что ситуация — не катастрофа, конечно, и ничего непоправимого, ничего из категории «всё, пиздец, помрём», но и ничего, что можно отложить на когда-нибудь потом. Сол выслушивает парня вместе с Дорой, стоя рядом с ней, и чуть кивает задумчиво — вроде как и ничего страшного не случилось, но выходной без забот у Долорес только что накрылся на пару часов как минимум. И перед тем, как она разворачивается и уходит, Сол берёт её за плечо, притягивая к себе, и целует в лоб:

[indent] — До вечера. У нас, напомню, открытый счёт и незаконченные дела.

[indent] И он смотрит, как Дора уходит, на ходу переключаясь из жены в командира, из Доры в мэм Крюгер, и потом он тоже разворачивается и идёт домой один. Дома же Сол стягивает с себя зимнюю амуницию, освобождаясь от куртки, стягивая шарф и выпутываясь из свитеров, и переодевается в домашнее, мягкое и тёплое, и с удовольствием обнаруживает, что тело всё ещё гудит послетренировочным и послелюбовным теплом. Ну и раз уж выходной оказался дефектным, с отозванной на службу женой, то и стоит заняться делом в высшей степени ответственным: домашней инвентаризацией. Соломон берёт блокнот, вооружается карандашом и, присев за кухонный стол, с наслаждением погружается в увлекательнейший мир под названием «Что необходимо притащить домой со следующего рейда, по возможности избегая мертвецов, вооружённых мародёров, жадных работорговцев, одичавших каннибалов, садистов-стрелков и прочих обитателей мира».

[indent]  Итак, по порядку, сверху вниз и по степени критичности. Первым номером с пометкой «жизненно важно» — стиральный порошок. Далее: зубная паста — нынешняя скукожилась до такого состояния, что выдавить из неё хоть каплю можно лишь всем весом тела, ногой и проклятиями, и её хватит от силы на пять дней. Свежие полотенца тоже стоит поискать, тем более что часть нынешних узурпирована рыжей квартиранткой и превращена в персональное гнездо, из которого Мачете не намерена съезжать. Свечей в кладовке осталось подозрительно мало, а февраль, как известно, щедр на перебои с электричеством и скуп на солнечный свет. На кухню нужен уксус, соль и специи пополнить, особенно орегано, которое Сол израсходовал щедрее, чем следовало. В спальню — свежие батарейки для гирлянды на окне, которая мигает всё тусклее и всё печальнее, будто устала жить. В гостиную — парочку новых подушек, чтобы можно было построить целую мягкую крепость на диване, и какую-нибудь прикольную декоративную хреновину, чтобы глаза радовала.

[indent] Сол записывает всё столбиком, и это занятие приносит ему тихое удовлетворение от контроля над хаотичной, непредсказуемой и кусающейся вселенной. Потом, отложив блокнот и карандаш, он поднимается из-за стола, идёт в спальню и опускается на колени у кровати со своей стороны, заглядывая, что коробочка на месте, спрятанная и бережно задвинутая в тень — маленький подарок для Доры к вечеру. Сол вытягивает её на свет, проверяет — цела, лента не развязалась, а содержимое не пострадало, и задвигает обратно в темноту. Подарок в безопасности, вечер далеко, а Долорес пока на службе — время есть.

[indent] И тут в дверь стучат.

[indent] Сол, озадаченный внезапный гостями, спускается на первый этаж, подходит к двери и смотрит в глазок, видя за дверью женщину с ребёнком на руках — совсем маленьким, в розовой шапочке и зимнем комбинезоне. Лицо у женщины знакомое — Нора, кажется, хирург-травматолог и, если память Соломону не изменяет, жена одного из людей Долорес, и ни бабушек, ни дедушек, ни старших детей нет — только маленькая ячейка общества Кларка.

[indent] Сол открывает дверь, и Нора тут же выпаливает:

[indent] — Мисс Крюгер же здесь живёт?

[indent] Он хочет поправить, что миссис Вайс, вообще-то, но сейчас не время и не место, судя по тому, как Нора встревоженно вглядывается за спину Соломона, выискивая Долорес взглядом.

[indent] — Да, — говорит он, — но она сейчас на…

[indent] И собирается сказать «на службе», или «на охране», или «занята, перезвоните позже», но не успевает договорить, потому что Нора не допускающим возражений движением вкладывает ему в руки ребёнка — девочку, судя по крошечным розовым ботиночкам с вышитыми бабочками и по розовой шапочке в помпоном.

[indent] — Присмотрите за Мэй, пожалуйста, — просит Нора скороговоркой, уже отступая с порога и разворачиваясь, уже на бегу. — Вечером заберу! Ситуация срочная, я нужна в медкорпусе!

[indent] И срывается с места, мчась по утоптанному снегу, поскальзываясь на поворотах и тут же восстанавливая равновесие — и растворяется в снежной белизне прежде, чем Сол успевает возразить, уточнить, запротестовать, переспросить имя девочки, сообщить, что он не нянька, или хотя бы поинтересоваться, чем кормить, только стоит на пороге в домашних штанах и тапочках и с чужим ребёнком на руках. Холодный февральский воздух забирается через открытую дверь и лижет голые щиколотки, а Мэй смотрит на него снизу вверх ничего не понимающими, но очень внимательными глазами, в которых нет ни страха, ни плача, а есть только любопытство: ты кто такой? Ты большой. Ты тёплый. У тебя длинные волосы. Интересно.

[indent] Похоже, чрезвычайная ситуация сегодня приключилась не только у Доры — у Сола тоже, но только его весит килограммов десять, носит розовые ботиночки, пахнет детским кремом и смотрит на Соломона с выражением, которое он не в состоянии расшифровать, но которое совершенно не сулит ему спокойного дня.

[indent] Закрой дверь — холодно, а тебя на руках ребёнок и ты понятия не имеешь, что с ним делать.

♫

[indent] Дверь захлопывается, и Сол остался наедине с чрезвычайной ситуацией весом в десять килограммов. И первое чувство, что он испытывает, даже не паника, а изумление, что дети бывают такими маленькими. Сол это, разумеется, знал, но одно дело — знать как-то издалека, а совсем другое дело держать ребёнка. За два года последних года Соломон попросту отвык видеть их вживую: дети — это явно не то, что бродит по руинам города и попадается в разграбленных магазинов, они наоборот сидят по домам, охраняемые круглосуточно как последний золотой запас человечества, коим они и являются. Последний раз Сол наблюдал человека этого калибра давным-давно, еще доапокалиптической жизни в гостях у детных коллег — посматривал издалека через всю комнату как экспонат в музее естественной истории под табличкой «руками не трогать, за стекло не заходить». А теперь внезапно стекло убрали, табличку сняли, а экспонат достали из витрины и вложили Солу прямо в руки с инструкцией из одного слова: «присмотрите». И далее и вовсе начинается спуск в мозговую бездну, из которой не возвращаются прежними. Потому что если Мэй такая маленькая — а она очень маленькая, — то новорождённые, по всей очевидности, ещё меньше. А перед своим появлением на свет они пребывают — где? Правильно, внутри женщины, другого самостоятельно передвигающегося человека. И вот это вот существо, взирающее на Сола и сжимающее в тёплом липком кулачке его указательный палец, совсем недавно помещалось внутри кого-то ещё. Сол пытается соотнеси объёмы тел, прикидывая пропорции — и мозг у него ломается.

[indent] Мэй смотрит на Сола, Сол смотрит на Мэй — и Мэй, произведя исчерпывающую оценку расстановки сил, издаёт оглушительный звук, ликующий и лучезарный, полный неподдельного восторга бытия, но оглушительный для его барабанных перепонок, и Сол только чудом её не роняет на пол, потрясенный открытием: громкость ребёнка обратно пропорциональна его размерам.

[indent] — Да, — говорит Сол ей в ответ, потому что промолчать было бы странно, а он уже за неполную минуту знакомства успевает усвоить следующую логику: этот маленький человек ждёт реакции на каждое своё высказывание. — Полностью согласен.

[indent] — Тятя! — с нажимом сообщает Мэй.

[indent] — Именно, — кивает Сол. — Прямо в точку.

[indent] И тут его догоняет вторая мысль — что Нора искала Мари, но, услышав от Сола короткое «да», уверилась, что попала точно по адресу, и с чистой совестью вручила ребёнка человеку, который, будь младенец чуть тяжелее и в мешковине, вполне мог бы спутать его с картошкой. Дело раскрыто, и осталась сущая мелочь: ребёнок. Живой. На руках. Помогите. Хотя логичный вывод напрашивался сам собой — отнести Мэй к Мари, квалифицированной и компетентной няньке, точнее, учительнице, но у неё явно будет больше опыта общения с детьми. Но тут же вывод разбивается о суровую реальность. На дворе февраль, а февраль в компании чужого ребёнка на руках — это надёжнейший способ его застудить, довести до кашля и войти в историю Кларка как человек, который за один праздничный день превратил вверенного ему ребёнка в маленькую сосульку. К тому же, под снегом прячется коварный лёд, а Соломону поскользнуться и упасть с ребёнком на руках — раз плюнуть, и это уже не смешно. Да и Мари может элементарно не оказаться дома, и тогда Сол будет стоять посреди мороза, стучась в запертую дверь с орущим ребёнком наперевес.

[indent] Значит… Значит будет сидеть дома, ожидая возвращения хоть кого-нибудь, кто в этом разбирается, желательно, самой мамочки. Так что Мэй остаётся, а Сол, оглядев её как следует — крохотную, упакованную в розовый комбинезон и с двумя хвостиками, торчащими из-под сползшей набок шапочки — кое-что быстро арифметически старается прикинуть. Апокалипсису два года, а Мэй, судя по габаритам и способности передвигаться самостоятельно, родилась либо перед самым падением занавеса, либо уже за ним под нестройные аплодисменты мертвецов. И последнее означает следующее: где-то в самый разгар светопреставления, когда мир превратился в зомби-хоррор, кого-то подвела контрацепция.

[indent] И да-а-а, можно было бы осудить этих умников, но как-то лицемерненько получится: ты не в том положении, чтобы осуждать, раз тебя самого произвели на этот свет ровно тем же незапланированным манером и при схожих обстоятельствах непредвиденного технического сбоя, о чём после с трогательной регулярностью сообщали на протяжении всей юности всякий раз, когда ты вёл себя недостаточно благодарно за подаренную жизнь.

[indent] Мир катится в пропасть, а люди всё равно приводят в него детей — упрямо, вопреки всякой логике выживания, — и это одновременно и безумие и, пожалуй, единственное во всей этой мрачной истории, что имеет хоть какой-то смысл и хоть какую-то надежду.

[indent] Но тут случается первый настоящий кризис — продовольственный, когда что Мэй издаёт новый звук, вопросительно-требовательный и с восходящей интонацией, и тычет пальчиком куда-то в направлении кухни:

[indent] — Кусать.

[indent] А Сол тупит над этим приказом, пытаясь его расшифровать, но потом всё же доходит: нет, она не собирается его кусать, и нет, он не должен кусать её — да, она хочет кушать. Чёрт, а как понять, что ребёнок голоден, пока тот не научился даже лепетать? Вопрос, достойный экзаменационного билета, а Соломон не планировал приходить на этот экзамен вообще, сведя весь свой опыт содержания зависимых от него существ к двум котам — и коты сообщают о голоде весьма ясно: страдают у миски и тащат еду из рук, пока глупый человек не насыплет им корм. Мэй так не поступает — она издаёт загадочные звуки, указывает пальцем в пространство и смотрит на Соломона с выражением, безмолвно сообщающим, что он, взрослый человек, обязан всё понимать без слов, только вот Сол не понимает ровным счётом ничего.

[indent] Рюкзачок, заботливо оставленный Норой в коридоре у самой двери Сол в своём взвинченном состоянии благополучно не замечает, умудрившись переступить через него дважды и один раз даже пнуть носком тапка, не удостоив взглядом. Он несёт Мэй на кухню и принимает волевое решение готовить сам, полагаясь исключительно на здравый смысл, интуицию и то, что видел в кино однажды.

[indent] — Хорошо, — говорит он вслух, потому что тишина в обществе ребёнка тревожит его сильнее, чем звук собственного голоса — тот хотя бы создаёт иллюзию, что он знает, что делает. — Каша. Всем нравится каша. Ты же любишь кашу? Конечно, любишь, кто ж её не любит.

[indent] — Каса, — соглашается Мэй задумчиво.

[indent] — Вот именно. Каша. Умница.

[indent] Каша варится без специй и без соли — потому что кто их разберёт, этих маленьких, вдруг им нельзя, вдруг соль для их крошечных организмов чистый яд, вдруг щепотка перца свалит ребёнка наповал. Сол решает не рисковать, варя кашу воде и капле разведённого сухого молока, а для питья выбирает чуть тёплый и почти прозрачный чай с растворённой ложкой сахара, безобидный и понятный. Апельсиновый джем же исключается из меню без лишних раздумий. Во-первых, аллергия, и Соломон не имеет ни малейшего представления, на что у этого ребёнка аллергия и есть ли она вообще, а цитрусовые — известный провокатор, и меньше всего на свете ему сейчас нужно, чтобы Мэй пошла красными пятнами под его единоличным надзором. А во-вторых, это джем Доры, а значит, священный и неприкосновенный, и никакой малолетний форс-мажор это правило не смягчит.

[indent] Пока каша неспешно булькает на плите, Сол на одну роковую секунду теряет бдительность, оборачивающийся к кастрюле и отвлекающийся на помешивание, и этого оказывается достаточно, чтобы Мэй обнаружила на кухонном столе карандаш и блокнот — и с неподдельным восторгом первооткрывателя, ступившего на неизведанный континент, принимается покрывать этот стратегический документ каракулями, спиралями, размашистыми абстракциями и чем-то, что при доле воображения можно счесть за кошку или, возможно, за солнце.

[indent] — Да, ты права, так определённо лучше, гораздо выразительнее, — вздыхает Сол, обречённо наблюдая, как пункт «стиральный порошок» безвозвратно скрывается под плотным серым вихрем.

[indent] А Мэй, окрылённая творческим успехом и отсутствием сопротивления, деловито разворачивается корпусом к обоям — и бля-бля-бля, тут уже Сол её перехватывает без промедления, потому что только детских граффити на его прекрасной кухне не хватало, а карандаш, занесённый на замахе к стене, находится в опасной близости от глаза Мэй, потому что дети в процессе рисования обладают феноменальной способностью тыкать острыми предметами куда угодно, кроме бумаги. Сол перехватывает тёплое запястье, разворачивая карандаш прочь от стены, однако запоздало и под звуковую сирену истерики понимает, что просто отобрать было ошибкой и за конфискацией без компенсации последует катастрофа вселенского масштаба в виде слёз-сополей-слюней, а к такому Сол морально не готов и никогда не будет. Но благо у него в закромах есть карандаши, ручки и маркеры, которыми он чертит курсы на картах, отмечал глубины, рифы и мели, да и стопка блокнотов точно где-то завалялась.

[indent] Сол выдаёт Мэй фломастеры, щедрую стопку чистых листов и блокнот, которого не жалко — и на одно блаженное мгновение угроза оказывается нейтрализована, а ребёнок поглощён тихим и мирным созидательным трудом. Сол выдыхает. Сол осторожно расслабляет плечи. Сол совершает вторую роковую ошибку дня, а именно — теряет бдительность вторично, не усвоив урока первой. Потому что Мэй, истолковав его расслабленность как приглашение к диалогу, без предупреждения тянется и проводит фломастером жирную синюю линию поперёк его щеки, от скулы и почти до подбородка.

[indent] — …Спасибо, — выдаёт Сол, машинально трогая лицо. — Мне не хватало стиля.

[indent] — Сина! — гордо объявляет Мэй, демонстрируя фломастер.

[indent] — Синяя, — соглашается Сол. — Не поспоришь.

[indent] К этому моменту в его волосах — а Мэй всё это время попутно дёргает его за отросшую шевелюру — уже прочно завёлся разноцветный пластилин, обнаружившийся в бездонных кармашках комбинезона, и изрядная его часть в процессе исследовательской деятельности переселилась Солу в волосы.

[indent] Сол предпринимает робкую попытку свернуть пластилиновую программу — Мэй тут же немедленно начинает реветь.

[indent] Отбой, полный отбой. Сдавайся, пока не поздно. Ты можешь выстоять против троих взрослых оперативников на матах, ты можешь держать лицо под дулом пистолета, под давлением, да хоть под пытками, но против детской истерики у тебя нет шансов. Пусть делает что хочет. Мир во что бы то ни стало.

[indent] — Ладно-ладно-ладно, — торопливо соглашается Сол, идя на попятную. — Лепим, конечно, лепим, что за вопрос вообще. Я обожаю лепить, это моё любимое развлечение с самого детства, я просто скромничал.

[indent] И неожиданно выясняется, что Соломон совсем неплохо лепит птиц, и вот уже Мэй разглядывает пластилиновую птичку с глубоким уважением, какого Соломон не встречал ни у одного взрослого человека за последний год, и это, чёрт возьми, немного лестно.

[indent] — Пи! — постановляет Мэй, тыча пальцем в фигурку.

[indent] — Птица, — уточняет Сол. — Но «пи» тоже подходит, они и правда так делают.

[indent] В недрах кармашков комбинезона, помимо неиссякаемого пластилина, обнаруживается ещё и стратегический запас наклеек в форме золотых звёздочек — и одну из них Мэй, сосредоточенно сопя, торжественно лепит Солу на вторую щёку, увенчивая композицию, и теперь он выглядит как человек, только что переживший близкое столкновение с очень маленьким, но крайне целеустремлённым и плодовитым художником-авангардистом. А потом Мэй закрывает лицо ладошками и выжидающе замирает в этой позе. Сол, поколебавшись мгновение, повторяет — и Мэй хохочет так самозабвенно, будто он только что изобрёл огонь, колесо и мороженое разом. Но тут же она резко отнимает ладошки от лица, звонко объявляя «прявки!» — и стремительно убегает, топоча по коридору, а до Сола с некоторым позорным опозданием доходит истинный смысл предыдущего манёвра с ладошками — это была не игра сама по себе, а объяснение правил. Он идёт следом, стараясь ступать неторопливо, и обнаруживает Мэй в гостиной, прячушуюяся за шторой, из-под которой красноречиво торчат два оранжевых носочка со львятами и откуда доносится совершенно нескрываемое сопение. Но он все равно ищет, ходит по комнате кругами, преувеличенно ахая и разводя руками в глубочайшем недоумение — «где же Мэй? нет нигде Мэй, пропала Мэй, была Мэй и нет!» — и штора подозрительно топорщится и хихикает.

[indent] Но играешь ты всё равно нечестно, ни на долю секунды не выпускае её из поля зрения, потому что подлинная задача этой игры вовсе не «найти» — подлинная задача звучит иначе и куда серьёзнее: НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ не потерять чужого ребёнка в собственном доме. Потерять из виду кошку на полдня — норма жизни, кошка вернётся сама, когда проголодается или соскучится. Но потерять из виду ребёнка — это персональный конец света внутри общего конца света, и второго ты не переживёшь.

[indent] Дальше же Мэй находит Кольта под столом — и у Сола случается новый сердечный приступ: Кольт — это шерсть, а шерсть — это аллергия, и Сол снова не знает, есть ли такая, готовясь к худшему из сценариев, и не сводит глаз с этой парочки, будто одним напряжённым взглядом способен предотвратить внезапный отёк Квинке, сыпь или чих вселенского масштаба. Но аллергии, по счастью, не обнаруживается — зато обнаруживается взаимная любовь: Мэй в полном восторге от Кольта, а Кольт вдруг преображается в терпеливейшую и самоотверженную няньку, безропотно снося и чесания поперёк живота, и танцы на задних лапах, и тканевую мышку, которую ему настойчиво кидают. Мачете, к слову, опять нигде не видно — ну что за умное и дальновидное животное, она точно знает, во что стоит ввязываться, а во что нет.

[indent] Но умиление стремительно сменяется волной тревоги ещё хлеще, потому что Мэй, войдя во вкус, принимается носиться за котом по всему первому этажу — и бегающий ребёнок, с ужасом открывает для себя Сол, это визжащая заявка на травму: вот сейчас поскользнётся на половике, или впишется виском в угол стола, или навернётся на ровном месте, потому что дети, как он теперь подозревает, обладают сверхъестественной способностью падать там, где падать физически невозможно.

[indent] И потом Мэй, вдоволь набегавшись и запыхавшись, внезапно останавливается прямо перед Солом, задирает голову и поднимает обе руки вверх.

[indent] — На фучки.

[indent] И тут снова нельзя отказать — потому что отказ означает рёв, а рёв Соломон сегодня уже слышал и повторения не жаждет, поэтому придётся наклониться и поднять её на руки, и после, за неимением лучшего плана, начинает носить по дому, называя вслух всё, на что падает взгляд, потому что экскурсия хотя бы структурирует детский хаос:

[indent] — Окно. Стол. Лампа. Кот.

[indent] Мэй сосредоточенно повторяет с переменным, но искренним успехом:

[indent] — «Лампа». «От».

[indent] — Почти, — великодушно соглашается он. — Но ладно, «от» тоже засчитаем, у тебя вся жизнь впереди на освоение согласных.

[indent] В процессе экскурсии, проходя вдоль книжной полки, Сол снимает книгу, не то чтобы всерьёз рассчитывая читать ребёнку вслух иллюстрированный справочник по рыбам, морепродуктам и съедобным водорослям, который верой и правдой служил ему два года, но это единственная книга с яркими и крупными во всю страницу картинками. Дети ведь любят картинки? Логика подсказывает, что любят, а это единственное печатное издание в радиусе досягаемости, где на каждом развороте нарисовано что-то большое, цветное и глянцевое, пусть даже это «что-то» — атлантическая треска в разрезе с обозначением филейных частей.

[indent] — Вот, — показывает Сол, раскрывая справочник наугад. — Рыба. Смотри, какая красивая. Вкусная, кстати, если правильно приготовить.

[indent] — Ыба! — восхищённо выдыхает Мэй, тыкая пальцем в глянцевого лосося.

[indent] — Рыба, точнее, лосось, мой любимый, — подтверждает Сол и переворачивает страницу. — А это краб. Видишь клешни? Опасный тип, но тоже вкусный.

[indent] — Каб!

[indent] — Ага.

[indent] И на несколько мирных минут они сидят вдвоём над справочником по морепродуктам, и Мэй тычет пальцем в мидий, кальмаров, морских гребешков и устриц, а Сол комментирует каждую с интонацией не то экскурсовода, не то гурмана, вспоминающего лучшие обеды своей жизни. И вскоре Мэй засыпает у него на руках совершенно внезапно, будто в ней выключили рубильник: вот она указывает пальцем в осьминога — и вот уже обмякает, и Сол очень осторожно, затаив дыхание, пробует переложить её на диван… И Мэй мгновенно просыпается и плачет во всё горло на ультразвуке.

[indent] Ловушка захлопнулась, и ты обречён, приговор окончательный, обжалованию не подлежит. Ребёнок спит на руках, а спящего ребёнка, как ты только что выяснил, нельзя перекладывать под угрозой немедленного и оглушительного рёва. А это означает, что ты не можешь делать ровным счётом ничего У тебя был план на этот вечер. Списки. Инвентаризация. Уборка. Ты хотел, ты мечтал хотя бы помыть посуду, всего-навсего посуду. Но всё это торжественно отменяется на неопределённый тягостный срок, потому что обе твои руки заняты спящим форс-мажором, которому нет никакого дела до твоих планов.

[indent] Сол проводит следующий час, осваивая редкое искусство делать домашние дела одной рукой, придерживая другой спящего ребёнка и стараясь не качнуть лишний раз. Он собирает с пола раскиданные фломастеры, приседая за каждым одному, и одной рукой, балансируя, ставит на плиту чайник. Он даже предпринимает героическую, но обречённую попытку вымыть одну-единственную тарелку из-под каши под струёй воды, но это оказывается многократно сложнее всего, что он проделывал сегодня на матах против троих. И где-то в середине этого акробатического этюда Сол всё же умудряется выковырять из волос основную массу пластилина, но две или три прядки так и остаются намертво слипшимися, окрашенные в насыщенный фиолетовый.

[indent] А потом Мэй просыпается, отдохнувшая и полная перезаряженных сил — и первым же делом отправляется на поиски кота, замыкая круг сегодняшних приключений, от которых Сол уже почти мёртв.

[indent] И именно в этот самый момент под дробный топот маленьких ног, восторженный визг и Кольта, в очередной раз уходящего из-под погони, Сол слышит, как открывается входная дверь и как Дора окликает его из прихожей:

[indent] — Милый? Милый?!

[indent] Сол выходит в коридор, кидая на себя короткий взгляд в зеркало — вид у него будто бы контуженный войной.

[indent] — Нора искала мисс Крюгер, — тянет Сол устало, почесав щёку, на которой блестит и сверкает наклейка-звёздочка. — И попала, как видишь, немного не по адресу. Услышала от меня «да», обрадовалась и вручила мне вот это. Её зовут Мэй, кстати. Заберут вечером. Я держу оборону с полудня.

[indent] Мэй уже потихоньку теряет интерес к коту, который сам приходит поиграть, а не убегает, что куда скучнее, и тянет требовательно ручки к Солу, не допуская и мысли об отказе, и тот лишь вздыхает обречённо, поднимая её на руки, потому что альтернатива хорошо изучена и всё ещё звенит у него в правом ухе. И смотрит на Долорес поверх детской макушки долгим и красноречивым взглядом, полного лишь одного чувства — он дошёл до края.

[indent] — Я всё. Помоги, — просит он тихо и, качнув Мэй на руках, добавляет: — Только осторожнее, она тяжёлая.

♫

[indent] У Алисы ведь были все основания видеть всякое невозможное. Она провалилась в кроличью нору, обставленную буфетами, книжными полками и географическими картами, мимо которых можно лететь достаточно долго, чтобы успеть проголодаться и заскучать. Потом она ела что попало с этикетками «съешь меня» и пила из подозрительных бутылочек с надписью «выпей меня», вырастая до высота дома и уменьшаясь до размеров мыши. А в какой-то момент и вовсе сидела на шляпке гриба и раскуривала кальян в обществе вальяжной синей гусеницы, раздающей философские советы, не оставляющие сомнений в качестве набивки кальяна. То есть Алиса, при всём к ней уважении, располагала полным набором химических и физических предпосылок для того, чтобы видеть невозможное. А что Сол? Он сейчас та же самая Алиса, только его кроличья нора — дом в Кларке, но он не пил сегодня ничего крепче кофе и уж точно ничего не курил с гусеницей, синей или какой бы то ни было ещё. Он трезв, вменяем, стоит твёрдо на своих двоих, никаких грибов и никаких этикеток.

[indent] И тем не менее прямо перед тобой разворачивается самое настоящее Зазеркалье — сцена настолько странная и выпадающая из всего, что ты знаешь о мире, о своей жене и о самом себе, что впору искать на дне кружки предательскую надпись «выпей меня». И совершенно неважно, что ребёнок чужой, доставленный по ошибке и подлежащий возврату к вечеру — картину это не меняет, потому что суть вовсе не в том, чей это ребёнок, а в том, что он у неё на руках и что она держит его вот так.

[indent] Дора укачивает Мэй, смешит её и утыкается носом в макушку — и всё это зрелище для Соломона почти новое, с одной оговоркой короткого периода, когда он видел Дору с Роузи. Но то было мельком и в другой жизни, и с тех пор эти нейронные тропинки успели зарасти травой по пояс — и сейчас Сол смотрит почти как в первый раз, застигнутый врасплох, и ловит себя на том, что мучительно пытается совместить два изображения в одно. Как те объёмные картинки — анаглифы, — где красный контур не совпадает с голубым и они разъезжаются, двоящиеся и наслаивающиеся друг на друга со сдвигом, и без специальных очков с разноцветными стёклами всё расплывается, а голова начинает слегка кружиться. Так и тут: красный контур — Долорес, которую Сол знает всю жизнь и любит больше этой самой жизни, а голубой контур — вот эта незнакомка, проявившаяся сегодня впервые за долгие годы, но так ловко управляющаяся с ребёнком, будто занимавшаяся этим каждый день. И контуры никак не совмещаются, лишь принося лёгкое, почти приятное и чуть тревожное головокружение, словно пол незаметно кренится на пару градусов.

[indent] — У нас санитарная пауза.

[indent] — Идите, я подожду, — Сол провожает их взглядом чуть более потерянным, чем он рассчитывал и чем ему хотелось бы. — Мне, кажется, нужно немного посидеть.

[indent] И уходит в гостиную, опускаясь в кресло и погружаясь в лёгкий, но полноценный экзистенциальный кризис.

[indent] Двухлетний ребёнок, не освоивший и половины алфавита и только чудом не евший пластилин, построил Сола за день так, как Дора строит своих подчинённых на планёрке каждое утро. А ведь Соломон ещё искренне полагал себя если не гением манипуляции в чистом виде, то по меньшей мере достойным кандидатом в оные, умеющим аккуратно вскрыть чужую черепушку, заглянуть внутрь, разобраться в проводке, найти нужные контакты и вложить туда ровно то, что ему требуется так, что объект до конца дней будет свято уверен, будто додумался до всего сам. Но вот его самого вскрыла, разобрав по винтику и переиграв всухую, двухлетка, которая не выговаривает «р». Есть над чем поразмыслить и есть куда падать самооценке.

[indent] Дора возвращается, неся на руках Мэй, уже переодетую в чистую кофточку и слегка обиженную на несправедливый мир. Они направляются к дивану, и Мэй предпринимает попытку провернуть отработанный за день трюк «я сейчас ка-а-ак зареву, и ты сделаешь всё, что я пожелаю», но с Долорес этот номер не проходит, а Мэй, осознав бесперспективность мероприятия, сдаётся и переключает внимание на кота, принимаясь тискать безответного Кольта.

[indent] — Ко, — лепечет Мэй коту доверительно, а тут мурчит в ответ пуще прежнего.

[indent] И вот ещё одна главная неразрешимая загадка сегодняшнего дня: откуда. В Кольте. Столько. Терпения. Он безропотно сносит объятия поперёк живота, поглаживания против шерсти и по шерсти, да хоть аккуратное тыканье пальцем в нос — и при этом мурчит себе самозабвенно. И либо это подменыш, заброшенный неизвестными силами с недобрыми целями, а настоящий Кольт где-то связан и ждёт освобождения, либо, что тревожнее, Кольт попросту уснул с открытыми глазами и в данный момент мурлычет во сне, не приходя в сознание, и очнётся нескоро.

[indent] — Ты не нервничай, — говорит Дора, устраиваясь на диване рядом с Мэй.

[indent] И Сол улыбается как можно старательнее, вкладывая в эту улыбку все оставшиеся силы и стремясь всем своим видом продемонстрировать, что он безмятежен, а вся ситуация под полным контролем и паниковать тут не из-за чего, вот даже в мыслях не было. Только улыбка выходит слегка нервной, и Сол даже не пытается как-то соврать уже вслух, потому что ему обмануть Дору невозможно в принципе, да и седых волос у него сегодня определённо прибавилось.

[indent] — Она поплачет и перестанет.

[indent] — А как… — начинает Сол и застревает намертво, потому что вопрос отказывается собираться в форму.

[indent] А как перестанет? Устанет физически? Поймёт умом, что бесполезно и аудитория не отзывается? Или слёзы просто закончатся, исчерпавшие весь свой запас? Может, Мэй найдёт что-нибудь поинтереснее, чем слёзы, и отвлечётся, вновь улыбаясь и хохоча во весь голос? Сол правда хочет понять причинно-следственную связь, но озвучивать всё это вслух — значит окончательно расписаться в собственной беспомощности перед лицом двухлетнего ребёнка.

[indent] — …впрочем, ладно, — заканчивает он, махнув рукой, и оставляет вопрос неозвученным.

[indent] Не спрашивай, ты уже выяснил сегодня главное и неутешительное: у тебя нулевая, а если честно, то и вовсе отрицательная дисциплина, когда дело доходит до детских слёз. Первая же скатившаяся слезинка — и ты капитулируешь, сдаваясь без боя, и подписываешь всё, что тебе подсунут, лишь бы прекратилось. А вот она умеет держать удар, не поддаваясь чужому рёву, но у неё ведь и хотя бы минимальный опыт за плечами был.

[indent] И наверное, оно и к лучшему, что Соломон не сорвался тащить Мэй через мороз к Мари. Потому что он вообще без понятия, как Мари, потерявшая свою дочь, которая была совсем беспомощной, отреагировала бы на чужого маленького ребёнка, внезапно возникшего на её пороге. И странно и тяжело думать о том, что Мари после всего пережитого всё равно каждый день работает с детьми, ещё и добровольно — это же всё равно что каждое утро заново и собственными руками раздирать свежую рану, не давая ей зарубцеваться.

[indent] Ты бы так не смог. Ты бы...

[indent] Так, стоп, вот тут уже думать не надо, потому что эта мысль тянет за собой следующую, а следующая незаметно подводит к гипотетическому сценарию, которого Сол не хочет и о котором не думает, потому что думать здесь просто не о чем.

[indent] Сол садится на диван, когда Дора приглашающе хлопает ладонью по свободному месту, и косится на Кольта, блаженно распластанного под маленькой ладошкой Мэй, подставляя пузо и слизывая шершавым языком с её пухлых щёчек подсохшие дорожки недавних слёз.

[indent] — Строго между нами, — Сол понижает голос, доверительно наклоняясь к Долорес и кивая в сторону девочки, — она манипулятор мирового класса и развела меня десять раз за пять минут. А тебя почему-то ни разу, — и он качает головой с искренним уважением. — Кажется, я наконец-то понял, почему твои по струнке ходят.

[indent] И пододвигается ближе, подставляет плечо — ясное без слов приглашение устроиться головой поудобнее на нём, используя как подушку.

[indent] — Так что там в итоге стряслось-то? — наконец вспоминает Соломон момент, когда день пошёл не по плану, легонько прислоняясь щекой к виску Доры.

[indent] Работа — это то, что Сол понимает, там всё хотя как-то минимально предсказуемо и структурировано. Работа хотя бы безопасна, даже если заключается в охране границ, за которым в несколько плотных рядов бродят ходячие мертвецы и шастает прочая гадость. Даже такая работа кажется Солу тихой гаванью, да почти санаторием незыблемого покоя и здравого смысла, на фоне двухлетнего ребёнка.

[indent] Но в какой-то момент мирные посиделки и разговоры заканчиваются, и Сол сам не замечает, когда именно это происходит: вот только что он сидел, вымотанный до предела — а потом хлоп-хлоп глазами, и в следующий раз, когда обращает внимание на собственное местоположение, Сол обнаруживает себя стоящим на коленях на полу гостиной и увлечённо возводящим вместе с Дорой фортификационное сооружение из диванных подушек, валиков и пледа — они собирают мягкую крепость, призванную защитить их совместный гарнизон от маленького, но безумно свирепого и целеустремлённого дракона, который с боевым кличем «ав!» — Мэй, очевидно, придерживается авторской зоологии драконов — раз за разом идёт на приступ укреплений.

[indent] — А-а-в! — рычит дракон, тараня подушку.

[indent]  И ещё некоторое время спустя Сол с изумлением обнаруживает себя полноправным участником командных догонялок, где он и Дора действуют слаженной парой против одного маленького, но очень вёрткого противника, заливающегося хохотом.

[indent] Квокка — сейчас она напоминает тебе именно квокку, то самое пушистое создание, которое всегда улыбается, будто ему только что сообщили исключительно хорошую новость. Ты понятия не имеешь, почему именно квокку и почему вообще твой уставший мозг выкопал этот образ из дальних кладовых памяти. Может, из-за улыбки, беспричинной и до самых ушей. Может, из-за того, что она почти что круглая и чуть ли не катится по гостиной. А может, это просто ностальгия лезет наружу самыми неожиданными путями, цепляясь за что придётся. И вот уже гоняешься за маленькой квоккой по гостиной — и главное открытие дня, честное признание перед самим собой: тебе весело.

[indent] Следующая остановка сумасшедшего дня — кухня. Тесто на оладьи осталось ещё с завтрака, простоявшее и поднявшееся, дожидаясь своего часа — и час настал. Сол зачерпывает его половником и выливает на разогретую маслом сковороду, пытаясь с помощью деревянной лопатки как можно быстрее, пока тесто не успело схватиться и застыть, придать каждой оладье форму какого-нибудь узнаваемого зверя. Вот первая оладья — овальная кошачья морда с двумя треугольными ушами по бокам. Второй блинчик — многолапый осьминог, у которого щупалец то ли шесть, то ли восемь, то ли десять, считать их бессмысленно, они расплываются и слипаются друг с другом. Третий кулинарный шедевр — бабочка супер-мутант, вырвавшаяся из плена какой-нибудь лаборатории, напоминающую небось ту, откуда вообще распространился проклятый вирус. Выходит, прямо скажем, не то чтобы детализированно, а весьма приблизительно и на грани абстракции, но тут уже  как с облаками: если смотреть достаточно долго, с должным терпением и толикой веры, что-то такое обязательно угадывается, а услужливое воображение достраивает всё недостающее.

[indent] — Бабочка, если что, вон та, которая с пятью крыльями, — Сол льёт остатки теста на сковороду, пытаясь сообразить из последней фигурки то ли змею, то ли простого червяка, но эй, целое поколение обожало мармеладных червей, а поэтому печёные ничем не хуже будут. — Она экспериментальная.

[indent] И ставит перед Дорой и Мэй тарелку, нагруженную целой стопкой зверей самой разной степени узнаваемости и достоверности, ещё горячих, пахнущих ванилью и жареным тестом.

[indent] — Представь, если кто-нибудь узнает, что мы, оказывается, справляемся, — Сол  обводит широким жестом всю раскинувшуюся перед ним сцену разом: уже накинувшуюся на еду Мэй, разомлевшего кота, полуразрушенную крепость из подушек и тарелку с оладьевым зверинцем. — И начнут носить детей пачками. Превратим дом в детский сад, ты — заведующая, а я — зам.

[indent] Соломон садится напротив, подпирая щёку ладонью, и какое-то время просто молча смотрит, как на тарелке исчезает сладкий осьминог, растерзанный на все свои мучные щупальцы.

[indent] — Я весь день с ней воевал, а ты пришла — и она успокоилась сразу же, — говорит Сол наконец, рефлекторно потирая след фломастера на щеке. — Признавайся: у тебя есть секретная должность няни, о которой ты мне не рассказывала? Потому что иначе я это вообще никак не могу объяснить.

[indent] Сол протягивает руку, поправляя со лба Доры прилипшую прядь и заправляя кудри за ухо тем же самым движением, каким утром распутывал ей волосы на тренировочных матах.

[indent] — Никогда тебя такой не видел, — добавляет он уже тише и без тени какой-либо шутки, а наоборот серьёзно и немного удивлённо. — То есть — видел когда-то, но это было очень давно. Тебе... правда так нравится?

♫

[indent]  Нора уносит Мэй на руках, крепко обнимая дочь, и дверь за ними закрывается, а Сол остаётся стоять посреди коридора и открывает для себя кое-что новое о мире: тишина, воцаряющаяся после того, как из дома ушёл маленький ребёнок, оказывается похожа на отдельную субстанцию, отличную от будничной тишины — она словно плотнее и гуще, звенящая в ушах отсутствием того, что только что заполняло каждый клочок пространства. Ещё секунду назад коридор гудел от «Дода! Сосо!», а теперь будто бы кто-то повернул тумблер — и всё стало так пусто, ровно и тихо. И Сол наконец выдыхает, будто последние несколько часов он дышал кое-как, экономя воздух на случай очередного форс-мажора, и закрывает на секунду глаза, ощущая, как осиным роем гудит в голове усталость и как впервые за пару часов можно наконец расслабиться, не будучи бдительным до изнеможения. Знакомое ощущение, напоминает собой то самое состояние, когда слезаешь с очень страшного, очень быстрого, очень весёлого и очень длинного аттракциона: сердце ещё бьётся невпопад с реальностью, ноги слегка ватные и не совсем уверены, что снова касаются твёрдой земли, во рту привкус адреналина, а в голове звенит чрезвычайно насыщенная мысль — было экстремально и любопытно, никто не пострадал, все конечности при мне, всё, слезаю с этой карусели. Или, если брать пример поближе, это как выйти из машины, за рулём которой была Долорес: экстремально по границе допустимого и преимущественно за границей, но опять же ты жив и это уже подарок судьбы.

[indent]  Соломон открывает глаза и оглядывает поле недавно разворачивавшихся боевых действий, производя быструю инспекцию, сколько уборки им с Долорес теперь предстоит. Кухня являет собой картину живописного и любовно организованного хаоса: кастрюля из-под теста мирно дремлет в раковине, сковородка примостилась рядом с одной пригоревшей полоской по бортику, крошки от оладий рассыпаны по столешнице щедрой горкой, а блокнот Сола раскрыт на середине и разрисован фломастерными вихрями поверх аккуратных карандашных строчек так, что ничего из написанного уже не идентифицируется никакой криминалистической экспертизой. Гостиная выглядит хуже: крепость, которую они возводили с Дорой с таким тактическим тщанием, обрушилась, диванные подушки в живописном беспорядке валяются на полу, плед свисает с торшера одним углом, а на ковре — россыпь фломастеров без колпачков, одна забытая смятая наклейка-звёздочка и что-то серо-буро-малиновое, отдалённо напоминающее размазанный кусочек пластилина. Но хоть у самого Сола косметический ущерб полностью обратим, что уже приятно — не всякий день так везёт, обычно он оставляет шрамы.

[indent]  Сол начинает поднимать с пола подушки и возвращать их на диван: одну — на прежнее место у левого подлокотника, другую — где она лежала утром, очень удобная для спины, треугольную — на самый край, куда обычно любит забираться подремать Кольт. Он снимает плед с торшера, стараясь не сдёрнуть абажур, и встряхивает, любуясь, как в свете вспыхивают золотом крошечные пылинки, танцуя в воздухе, и складывает пополам на подлокотник, где ему и место. Простые и тихие движения после хаоса — лучшее из существующих противоядий: когда не думаешь, а делаешь, возвращая предметы на их привычные места, где они лежали до того, как всё завертелось — и мир помаленьку собирается обратно к тому виду, к которому успел привыкнуть и который смог полюбить.  И пока руки заняты рутиной, голова спокойно прикидывает, как распорядиться уцелевшим остатком дня — тем чудом сохранившимся, хотя и помятым по краям осколком выходного, который у них с Дорой ещё есть в распоряжении.

[indent]  У вас впереди целый вечер обещанных танцев, и до этих танцев есть немного времени, которым можно распорядиться по-разному. Можно подремать — взрослый и глубоко реабилитационный вариант, потому что вы оба вымотаны сегодня нещадно и заслужили эту сиесту, и час здорового послеобеденного сна в объятиях друг друга будет лучшим, что предлагает человечеству современная наука и медицина. Или можно просто побыть вместе: не спать, не разговаривать, не делать ничего сложнее, чем пить чай, слушая, как в доме больше не топочат и никто не порывается размалевать обои. И третий вариант, который нравится тебе больше остальных: возобновить то, что было прервано чрезвычайной ситуацией, и красиво закрыть счёт «два-один» — ты обещал отыграться, у тебя есть намерение и все необходимые ресурсы, включая пустой дом, свободный вечер и жену, которую ты любишь так, что до сих пор ходишь по этому знанию как по свежему снегу — не веря, что так возможно.

[indent]  Сол подхватывает последнюю подушку, маленькую и вышитую бисером, и оборачивается к Доре с полуулыбкой на губах:

[indent] — Ну что, наш дом снова наш, поздравляю с освобож…

[indent]  Но тут же замолкает на середине предложения, а улыбка сходит с лица.

[indent]  — Дора?

[indent]  Сол хмурится, не понимая, почему Долорес словно бы чуть-чуть как-то поменялась и смотрит на него так странно — что с ней случилось за последние тридцать секунд, пока он собирал подушки и планировал, как провести вечер?..

[indent]  — Я ни разу не говорила тебе этого, но очень часто меня накрывало любовью к тебе так сильно, что я думала, что хотела бы тебе родить детей.

[indent]  Дора делает шаг в сторону, и Сол видит это так отчётливо, что в глазах отпечатывается стоп-кадром.

[indent]  — Думала, ты испугаешься и уйдёшь... Ушёл бы?

[indent] И внутри у Соломона сердце проваливается куда-то вниз, а тело реагирует раньше головы, уже делая первое движение и шаг в её сторону, но нога опускается на пол, и следующегшо шага не случается — Сол осекается, не понимая сам сперва, почему стопорится, но через мгновение мгновение всё же доходит: лучше не надо, утешение прикосновением — это способ заглушить признание собственным телом, замяв его физически, а замять сейчас нельзя ничем. Так что Сол остаётся там, где стоит, с этой дурацкой бисерной подушкой в руках, за которую он всё ещё держится как за единственную опору, и смотрит Доре в глаза:

[indent]  — Нет.

[indent]  Он держит её взгляд, не отпуская ни на долю секунды и не давая ей отвести свой в сторону, и потом добавляет чуть тише:

[indent]  — Не ушёл бы.

[indent]  И больше Сол ничего не может сказать — потому что понимает тяжело, что Дора носила годами в себе, боявшаяся даже подойти к этому разговору, не то что открыть его. Он всегда думал, что стерильность — общее независимо-симметричное решение, освобождающее обоих в равной мере, их маленький договор со вселенной: мы выбираем друг друга и ничего больше, и это выбор, а не лишение себя чего-то. Но оказывается, что для Соломона это было освобождением, а для Долорес закрытием двери, за которой она хотела бы быть, но стояла по ту сторону, зная, что дверь заперта и ключ выброшен, пока Сол с лениво-добродушной иронией раз за разом отпускал одну из своих излюбленных шутеек, что им «не грозит»: про детных коллег и их сомнительное счастье, про то, как они вдвоём вольны как ветер и как никакие планы не сорвутся в самый неподходящий момент из-за очередной температуры у младенца, как они не будут просыпаться посреди ночи от детского плача, а секс не придётся прятать стыдливо под одеялом спальни, чтобы ребёнок только ничего не увидел и не услышал. Каждая такая шутка была маленьким тонким лезвием, которым Сол пользовался, не замечая, что Дора отнюдь не смеётся вместе с ним, и сейчас он готов сгореть со стыда прямо тут, стоя посреди гостиной, хотя стыд — не самое плохое, что может человека постигнуть, иногда стыд — единственный способ увидеть себя со стороны. Хотя они всегда были командой во всём, разделяя одно из самых прочных совпадений, выкованных за столько лет службы с каждым делом о домашнем насилии, каждым звонком в четыре утра и каждым ребёнком, которого вытаскивали из ситуаций, где ребёнка не должно было быть никогда — мир слишком грязный, жестокий и слишком несправедливо устроенный, чтобы приводить в него новую жизнь.

[indent]  Но оказывается, эта копская правда у Долорес жила рядом с другой, женской, никак не отменённая вопреки всей увиденной грязи. Обе правды в ней уживались, Дора несла их одновременно — и это и есть то, чего Соломон бы испугался тогда, признайся Долорес ему в своём желании. Не ребёнка и не разговора, а обнаружения точки, где они не сходятся  и которую он считал невозможной в их союзе. Но не ушёл бы — он бы не смог уйти от Доры, даже если бы испугался.

[indent]  И вот теперь, пока ты держишь её ладони в своих, у тебя в голове разворачивается всё разом, стремительно, за долю секунды — то, что ты не видел годами, считая, знаешь её всю и что в ней для тебя нет тёмных углов.

[indent]  Выбор жить без детей, прервав саму эту возможность хирургически, были спасением, снятой тревогой и отсутствием вопроса, который иначе стоял бы каждую ночь и каждое утро в постели. И Сол знал за собой одну простую вещь: если бы физически было возможно и если бы Дора попросила всерьёз — он не смог бы ей отказать.

[indent]  Ты бы согласился. Не потому что передумал или вдруг захотел, не потому что тебя убедили аргументы — а потому что «делать её счастливой» в твоей внутренней иерархии всегда перевешивает всё остальное, слепое пятно, и ты это про себя давно знаешь, как знаешь, что здесь не изменишься до самой своей смерти.

[indent]  И Сол бы смотрел на девять месяцев токсикоза, отёков, шалящих гормонов, качелей настроения, тяжести, одышки и бессонницы из-за того, что Дора не может найти удобной позы — и на всё это она бы прошла добровольно, но добровольно ведь не значит легко. А потом роды — и Сол, который в декабре просыпался посреди ночи проверять, дышит ли она, сходя с ума от каждого её болезненного стона, смотрел бы, как Долорес проходит через всю боль ради того, чего он сам не хотел и не смог сказать «нет», когда она сказала «хочу». И самое страшное то, что Соломон не смог бы её от этого отговорить, ведь Дора «сама так решила» — и на этой правде он бы разгрыз себя до костей, потому что «сама хочу» не отменяет того, что смотреть на её боль ему, а винить было бы некого — только себя за то, что согласился.

[indent]  И тот ребёнок был бы нежеланным. Не нелюбимым, ни в коем случае, — Сол бы любил, он бы старался и любил бы во всю силу до последнего вздоха, — но нежеланным, а это вещи разные настолько, что дети чувствуют кожей, и Солу даже объяснять не надо, практический опыт у него имеется, и он ни за что и никому бы не хотел его передать по наследству, особенно кому-то, кто был бы продолжением Доры и смотрел бы на него её глазами. И сверху, в самые неожиданные моменты, прорывалось бы порой колючее собственничество, срывающееся на усталость и раздражение — ревность к младенцу, отбирающему у Сола Долорес, её тепло, её внимание, её ночи и поцелуи. И потом был бы стыд за ревность — и отстранённость от стыда, и вот уже замкнутый круг, из которого нет выхода ни для кого. И всё трещало бы под весом асимметричной жертвы: он соглашается ради неё, она знает об этом, и неравность точит их фундамент годами, пока однажды не догрызает до опоры.

[indent]  Сол убрал у себя саму возможность быть поставленным перед всем этим выбором всерьёз, тем самым защитив Дору — будущую, ещё не встреченную и неизвестную ему — от собственной уступчивости и от того, что потом не смог с этим жить.

[indent]  Он смотрит на Долорес через эти полтора метра пустоты между ними и думает невольно: сколько раз за все эти годы он заставлял Долорес плакать — и сколько раз не знал о причинах её слёз?..

[indent]  — Мне жаль, что ты была с этим одна. Я не видел, хотя должен был, времени было предостаточно.

[indent] Пальцы сжимаются на подушке чуть сильнее, и Сол аккуратно опускает подушку на диван, где она должна была лежать, но всё ещё не подходит к Долорес, хотя руки так и тянутся обнять её, и сопротивляться оказывается неожиданно трудно, и потому опирается на спинку дивана, пытаясь хоть куда-то деть руки.

[indent]  — Я не хочу детей — это правда, она не изменится даже после сегодняшнего, и ты это знаешь. И я тебя люблю. И вот поэтому я не буду врать, что хочу. Не потому что люблю меньше, а потому что люблю слишком, чтобы лгать в таком.

[indent] И Сол стоит там, где стоял, а между ними — метр воздуха и всё, что она только что сказала, и всё, что он только что сказал ей в ответ. Сол молчит какое-то время, не измеряемое ни секундами, ни минутами, а только дыханием Доры, которое он слышит, и своим собственным, которое он старается не задерживать, и голова слегка гудит — то ли от усталости, то ли от того, что кровь стучит в висках слишком громко.

[indent]  — Мы вместе, и эта правда тоже не изменится, — говорит наконец Сол, улыбаясь ей осторожно, чтобы не спугнуть, но обозначить, что мир не кончился и продолжается, и что они оба всё ещё в нём такие же, какими были до этого признания. — А ещё у нас сегодня танцы, мы никуда их не отменяем.

[indent]  И чуть отступает в сторону лестнице, ведущей на второй этаж, протягивая наконец Долорес руку, приглашая прикоснуться хотя бы немного:

[indent] — У меня для тебя кое-что есть, весь день лежит, ждёт нужного момента, и, кажется, момент — сейчас.