♫

[indent]  Пять зим.

[indent] Пять зим в Нью-Йорке — в этом ледяном, выстуженном до уровня, на котором само понятие «тепло» кажется теоретическим конструктом, не подкреплённым эмпирическими данными. В городе, который когда-то называл себя столицей мира, а теперь является столицей мёртвых, снега и персонального ада Соломона, выписанного на его имя с пометкой «без права досрочного освобождения».

[indent] Ноябрь — первые заморозки, первый иней и первое «блядь» утром, когда босая нога опускается на пол каюты, а пол отвечает таким холодом, будто под досками — не трюм, а морг, и каждая половица пропитана ледяным презрением к человеку из южного полушария. Декабрь — полноценная осада и подготовка из снегопадов, которые начинаются в шесть утра и не заканчиваются никогда, просто берут перерыв на обед и возвращаются с удвоенной силой. Январь — наступление по всем фронтам, капитуляция и сдача позиций, четыре слоя одежды, две пары перчаток, шарф в три оборота и шапка по самые брови — и Сол всё равно дрожит, пока зубы стучат, а пальцы немеют через пять минут на улиц. Февраль — добивание, контрольный выстрел, последние конвульсии надежды на потепление, которые оказываются ложной тревогой. Март — предательство, удар в спину: Сол уже поверил, уже расслабился, уже снял один из четырёх слоёв одежды — и тут мартовский снегопад, снайперский, прямо в то место, где у Сола когда-то жила вера в сезонную цикличность.

[indent] Пять лет — и ни дня акклиматизации. Тело Соломона, рождённое в Сиднее, выращенное на солнце и солёном ветре с океана, закалённое (если это слово вообще применимо) при температурах, которые никогда не опускались ниже плюс десяти, — это тело принципиально отказывается признавать нью-йоркскую зиму нормальным явлением. Каждый год как первый, каждый мороз как откровение, и каждый снегопад как личное оскорбление. Американцы и канадцы, выросшие в этом проклятом климате и впитавшие его с материнским молоком, замороженным до состояния пломбира, надевают одну куртку и выходят на мороз с выражением лёгкого неудобства на обветренных лицах, как будто минус десять для них мелкая бытовая неприятность. А Сол натягивает термобельё, свитер, второй свитер, куртку, шарф и шапку, чувствуя, как колется шерсть, но предпочитая колючесть обморожению. И Сол всё равно дрожит как осиновый лист на декабрьском ветру. Как человек, который родился не в том полушарии и оказался не в том городе, и не в том столетии, и не в том апокалипсисе, и единственное, чего он хочет от жизни в данный конкретный момент — это чтобы температура воздуха поднялась хотя бы до плюс пятнадцати.

[indent] Ты проигрываешь эту войну. Пятый год подряд — полное поражение. Зима — пять, ты — ноль. Потому что ты — тропическое растение, которое попало в вечную мерзлоту. И самое обидное это то, что зима даже не замечает твоего сопротивления. Ты для неё — не противник, а песчинка, угодившее в механизм, который даже не замедлил ход. Ещё немного — и от тебя останется только контур на снегу, облачко пара от последнего выдоха и тёплый свитер, который кто-нибудь подберёт и повесит сушиться на батарею, не подозревая, что внутри когда-то был человек.

[indent] И Сол не может вспомнить ни одного дня за все пять лет, когда ему было бы хорошо на холоде, среди снега, седи льда и мороза. Среди этого белого, хрустящего, сверкающего, вездесущего и неуничтожимого вещества, которое американцы почему-то считают красивым. «Посмотри, как красиво!» — говорили они, показывая на заснеженный Центральный парк, и Сол смотрел и видел километры потенциального обморожения. Ни одного дня, когда мороз не казался бы личным оскорблением, нанесённым вселенной конкретно ему, уроженцу города, где Рождество празднуют в шортах и сланцах на пляже Бонди, с барбекю и пивом, и где само понятие «белое Рождество» существует только в голливудских фильмах.

[indent] Хотя… Нет. Стоп.

[indent] Сол замирает посреди комнаты — одна нога в ботинке, другая босая, свитер в руках, наполовину натянутый на голову, а руки продеты в рукава, но голова ещё не пролезла через ворот, и он стоит в этой нелепой позе человека, застрявшего в собственной одежде. Память, оказывается, не такая короткая, как ему казалось в последние дни, когда всё, что он помнил — это штыри, кровь, антибиотики, бессонные ночи, стоны Доры во сне и шов на правой руке. Память — длинная, упрямая и хранит не только плохое. Не только ветер с Атлантики, онемевшие пальцы и кошмары, в которых Долорес падает на стальные прутья снова и снова, бесконечным циклом, как сломанный проектор, который показывает один и тот же кадр фильма ужасов. Память хранит и другое — прячет глубоко, под слоями боли, тревоги и бессонницы, как прячут драгоценности в тайнике, но хранит.

[indent] Шесть дней за пять зим, когда тебе было тепло. Не физически — нет, физически ты мёрз так же безнадёжно, но было тепло внутри, у самого сердца. Два Рождества. Два её дня рождения. Два твоих дня рождения. Шесть дней, когда снег за окном был не врагом, а всего лишь белой рамкой для картины, внутри которой — она и ты.

[indent]  Первые две зимы до того, как всё покатилось к чёрту. Первые две зимы были другими — тёплыми внутри. Первое Рождество. Первое шестнадцатое января, которое Долорес не празднует. И Сол, конечно же, не дарит ей подарок на день рождения, нет даже тени мысли о нём. Просто потом наступает семнадцатое или восемнадцатое января, следующие дни после не-праздника. И по космическому совпадению, которое не имеет никакого отношения к предыдущей дате, Сол вручает Доре что-нибудь с самым невинным лицом, мол, какой такой день рождения, я понятия не имею, о чём ты. И с абсолютно правдоподобной легендой: «Увидел и подумал о тебе» Или: «С Днём снеговика. Это международный праздник, погугли». Или: «С днём рождения моряка Попая. Кстати, тебе не кажется, что ты похожа на Олив Ойл?» И Солу становится тепло посреди января. Его день рождения — десятое февраля, самый разгар зимы, когда до весны ещё так далеко, что она кажется выдумкой. И Дора дарит ему что-нибудь, и Сол видит её словно ближе, мягче обычного и теплее обычного.

[indent] Второе Рождество. Второй не-день-рождения Доры, он же «День снеговика», он же «День моряка Попая», он же «просто увидел и подумал о тебе». Второй день рождения Сола вместе с ней. Шесть тёплых дней за две зимы как шесть огоньков в темноте. И тогда казалось, что так будет всегда, что каждое Рождество — вместе, как и каждый день рождения — рядом, а каждая зима — вдвоём. Навсегда.

[indent] А потом «вместе, рядом, вдвоём» не стало.

[indent] Третья зима — без Долорес. Третья зима — и одиночество, которое Сол вроде бы научился терпеть, как терпят хроническую боль, ощущалось острее. Как ампутация: раньше ты знал, каково это — иметь руку, а теперь вот лишился её и скучаешь, когда фантомная боль просыпается каждое утро, ложится рядом, дыша в затылок и нашёптывая: «Помнишь? Помнишь, как было тепло?» Третья зима — и Рождество в одиночестве и без подарков, потому что дарить некому. И шестнадцатое января, которое Дора не празднует и которое Сол не отмечает, пришло и ушло, как приходит и уходит обычный день, и Сол не купил подарка, и не улыбался весь день, и не было тепла. И его день рождения, десятое февраля, самое дно зимы, тоже в одиночестве, без еды на столе и без взгляда, в котором «с днём рождения, милый». Ни одного тёплого дня за всю зиму. Только холод. Нью-йоркский декабрьский, январский и февральский безразличный холод, которому всё равно, один ты или вдвоём, счастлив или нет, жив или мёртв.

[indent] Четвёртая зима — та же пустота и тот же холод посреди залива Аппер за окном каюты. Сол к тому моменту научился не ждать и думал, что всё, ключ потерян, что «навсегда» было враньём, что шесть тёплых дней — это всё, что ему было отмерено, и лимит исчерпан, и счёт закрыт.

[indent] И вот — пятая зима. И снова с Долорес.

[indent] После двух пустых зим без подарков, без «Дня снеговика» и блеска в тёмных глазах. После воссоединения, которое было не воссоединением, а чудом, хотя Сол не верит в чудеса, потому что чудеса — это для людей, у которых есть роскошь верить. И после орды мертвецов, прошедшей по Нью-Йорку как танк по цветочной клумбе и оставившей за собой пепел и трупы, стальные штыри, торчащие из бетонной плиты, и Сол видит их каждый раз, когда закрывает глаза, видит, как они входят в тело Доры, видит кровь и как жизнь уходит из неё, и просыпается с колотящимся сердцем. После антибиотиков и обезболивающих, на вопрос об источнике которых Соломон предпочитал сменить тему, потому что ответ включал несколько мёртвых людей, о которых лучше не говорить. После кошмаров, в которых Долорес умирает, и её трости, на которую Дора опирается с лицом человека, которого насильно заставили носить табличку «я слабая» на груди. После бессонных ночей, поганого настроения, раздражения, молчания и всего-всего-всего — снова с ней рядом, снова вместе.

[indent] И сегодня Рождество.

[indent] Двадцать пятое декабря — и у Сола подарок готов. Спрятан не на яхте, это было бы слишком очевидно, а дома в гардеробной, за ящиками и коробками, в самом дальнем, тёмном и пыльном углу, в который нет смысла заглядывать. Да и в том углу Сол как-то месяц назад обнаружил пауков, а потому Дора не сунется в туда добровольно ни за какие сокровища, ни за какие подарки и на за какое Рождество. Подарок в безопасности и охраняется арахнидами, которые будут лучшей системой безопасности в истории человечества.

[indent] Подарок на месте, тайник надёжен, пауки на посту. Осталось оформление. Обёрточная бумага, свечи, гирлянды, атмосфера и ритуал. Потому что Рождество — это не только подарок, но и то, что вокруг подарка. Свет, тепло, запах и ощущение, что сегодня — не обычный день.

[indent] Ель, конечно, не найти. Это первое и самое очевидное, с чем сталкиваешься, когда пытаешься организовать Рождество в мёртвом мире: ни одного менеджера магазина больше нет, чтобы выставить рождественские товары на полки за два месяца до праздника, потому что капитализм не ждёт и начинает продавать Рождество сразу после Хэллоуина. Никто не украсит торговый зал мишурой, гирляндами и искусственными ёлками с золотыми шарами, не включит из потолочных колонок «Last Christmas», «All I Want for Christmas Is You» и «Jingle Bells» на бесконечном повторе, пока покупатели не начнут слышать эти мелодии в собственных кошмарах. Нет менеджеров, нет витрин и нет «Last Christmas». И Солу, если честно, не хватает этого. Не музыки, а ритуала. Зайти в магазин в начале декабря и увидеть ёлки, настоящие и искусственные, от пола до потолка, пахнущие хвоей и пластиком. Красные, золотые, серебряные, зелёные шары. Километры мишуры, свисающей с каждой полки и каждого карниза. Ароматические свечи, с запахом корицы и апельсина, фигурки оленей, снеговиков и Санты. Носки для подарков и открытки с блёстками, которые осыпаются на пол и потом находятся в самых неожиданных местах ещё три месяца. Этого больше нет и не будет, так что пора перестать по скучать, потому что скорбь по мёртвому миру — роскошь, которую Сол продаёт другим людям, но не оплакивает сам.

[indent] Но вот украшения… Украшения вполне есть. Свечи, найденные на одном из рейдов в разгромленной магазин. Сол заглянул туда в поисках ванных принадлежностей и среди битого стекла с опрокинутых стеллажей нашёл коробку, а в коробке — свечи, и запах корицы ударил ему в нос так внезапно и так рождественски, что он стоял посреди магазина с коробкой в руках и не мог двинуться с места полминуты, потому что запах перенёс его в другое время и в другой мир, где магазины работают и ёлки красуются в витринах, а мёртвые не ходят по улицам. Ещё есть гирлянды на батарейках — маленькие и мерцающие, тёплого жёлтого цвета, из тех, что продавались в каждом хозяйственном магазине за два доллара и которые теперь валяются в коробках среди хлама. Таких гирлянд достаточно, чтобы обвить окно и пару полок, и они дают тот мягкий праздничный свет, от которого комната перестаёт быть просто комнатой и становится местом, где происходит что-то важное. Есть и большие гирлянды, питаемые от сети, длинные и с сотней лампочек, которые зажигать Соломон не станет, ведь электричество слишком ценно, но вот повесить их можно просто для красоты. Просто чтобы были над головой, по стене, по карнизах, и можно было вспомнить: «Ах да, Рождество. Помню, было такое».

[indent] Потому что мир может наебнуться и сгнить, а мертвецы будут бродить по улицам, волоча за собой то, что осталось от их прошлых жизней — обрывки одежды, обрывки кожи и обрывки памяти, которой у них, может быть, уже нет. Города горят, люди умирают и мир заканчивается каждый день, по кусочку и по имени в списке погибших, становящимся длиннее с каждой неделей.

[indent] Но это всё не повод отменять Рождество. Так же как апокалипсис не является уважительной причиной отказываться от гастрономической кухни или хорошего алкоголя, отказываться от парфюма, музыки, книг и смеха — от всего того, что делает жизнь жизнью, а не выживанием.

[indent] И особенно отказываться от любви.

[indent] Потому что ты видишь, насколько ей тяжело. Как она ходит с тростью и дрожит после десяти минут ходьбы. Как сидит в тишине, чувствуя себя ненужной, слабой и заменённым. И ты видишь, как это её разъедает слой за слоем, молекула за молекулой, пока от стали не останется труха. И у вас обоих настроение поганое. Последние дни как наждачная бумага, которой кто-то стирает с вас кожу, когда твоя тревога трётся о её раздражение, и вы злитесь, и устали, и ненавидите эту беспомощность с одинаковой яростью. Вам нужно что-то, что сломает этот цикл, напомнит, что вы — не просто двое раненых и измотанных человека. Что вы — те, кто вы есть. Что-то тёплое. Что-то хорошее. Что-то —

[indent]  Что-то лёгкое прилетает Солу в затылок.

[indent] Мокрое, холодное и со звуком «шмяк», с мелкими ледяными осколками, которые забиваются за воротник и скатываются по шее вниз — и Сол разворачивается мгновенно, всем телом на сто восемьдесят градусов. Чистый рефлекс, который не спрашивает «что это?» и не интересуется контекстом, а командует «повернись, оцени угрозу, реагируй». Левая рука дёргается к бедру, туда, где должна быть кобура и обычно висит пистолет, но Сол ловит себя на полпути и выдыхает — медленно, сквозь зубы, облачко пара вырывается изо рта и тут же растворяется в морозном воздухе.

[indent] Потому что кто-то из детей зарядил ему снежком в затылок.

[indent] Ребятня, штук семь или восемь — Соломон не считает, потому что они двигаются слишком быстро, как мелкие демоны, которых выпустили из ада и забыли закрыть дверь. Дети носятся по заснеженной улице между домами, уворачиваясь друг от друга и от прохожих, орут, визжат, хохочут и выкрикивают боевые кличи: «Атака!», «В укрытие!», «Вали его!», швыряющие друг в друга снежки с безжалостной частотой огня. Каждый снежок — плотный, увесистый и слепленный с профессионализмом мастера, провёдшего за этим ремеслом больше часов, чем Сол провёл на стрельбище. Спины, плечи, головы, лица — снег взрывается белыми хлопьями при каждом попадании, и жертва вопит, а потом лепит ответный снаряд, и всё начинается заново, бесконечный цикл атаки и возмездия, снежная вендетта, которая не закончится, пока не стемнеет — а может, продолжится и после. И посреди этого хаоса — санки. Несколько штук — деревянные, старые, с металлическими полозьями, явно найденные на каком-то чердаке и отреставрированные с вдохновением, свойственным подросткам. И на этих санках кто-то несётся с небольшого холма у дороги, пока снег летит из-под полозьев веером, ветер свистит в ушах, шапка слетает, а рот открыт в крике восторга.

[indent] Один из снежков, который прилетел Солу в затылок, был, очевидно, шальным. Просто кто-то из мелюзги, увлечённый перестрелкой, промахнулся мимо товарища на три метра, и снаряд по баллистической дуге улетел в сторону и нашёл затылок проходившего мимо Сола с его посттравматическим синдромом от любой зимы. Снежок в затылок — классика жанра, но Сол стоит посреди улицы, развернувшийся в боевую стойку, с рукой у бедра, и смотрит на ребёнка лет десяти, который замер с распахнутым ртом и раскрытыми глазами, в которых читается одновременно «упс» и «а чё такого, дядя?»

[indent] — Снежные террористы, — ворчит Сол беззлобно, так, как обычно ругается на котов. — Эй, снайперы. В следующий раз — предупреждайте. Или хотя бы цельтесь лучше, вон в того рыжего, он ближе.

[indent] Но ребёнок уже не слушает — он бежит и лепит новый снаряд. Мир детей — это мир, в котором взрослые с боевыми рефлексами занимают ровно ноль процентов внимания и оперативной памяти.

[indent] Сол вытряхивает снег с шапки и с затылка, пока смотрит на санки, стоящие у подножия холма, временно бесхозные, потому что их владелец отвлёкся на снежную перестрелку. На санки — и на ребёнка, который только что съехал с горки и сидит красный и счастливый, и снег на его ресницах, и шапка в руке, потому что слетела, и волосы мокрые и торчат во все стороны.

[indent] И у Сола в голове что-то щёлкает, а картинка складывается в целое решение — простое, очевидное и ослепительное в своей простоте.

[indent] Санки. Скорость. Смех. Тот самый смех, который вы потеряли под тревогой и бессилием, шрамами которые с трудом заживают, и кошмарами, которые не прекращаются. Тот смех, который лечит не раны на теле, но хотя бы раны внутри. Дай ей скорость, снег и ветер в лицо. Дай ей быть не пациенткой, а просто человеком. Хотя бы на один спуск, на одну минуту, в которой ни ран, ни тростей, ни бессильной злости.

[indent] Сол окликает одну из подростков:

[indent] — Рошель!

[indent] Девчонка шестнадцати лет, дочка семьи Кингсли, фермеров, мастерски выращивающих помидоры. Рошель высокая для своего возраста, длинноногая, с угловатой грацией подростка, ещё не привыкшей к собственному телу. Она в мешковатой куртке, перешитой из чьей-то взрослой, и в шапке, надвинутой на самые глаза, с красным от мороза носом и выражением лица, которое Сол за годы работы в полиции научился классифицировать как перманентное подростковое сомнение в компетентности всех взрослых, помноженное на уверенность в собственной исключительности. Она оборачивается не сразу, а с задержкой, намеренно демонстрирующей, что она услышала с первого раза, но хочет, чтобы все знали: она не бросается по первому зову. Рошель держит в руке снежок и смотрит на Сола снизу вверх по росту, но сверху вниз по иерархии, потому что у неё — санки, а у него — снег на затылке.

[indent] — Мистер Вайс, — говорит она тем особенным подростковым тоном, превращающим «мистер Вайс» в «старый хрен, чего тебе, я занята, говори быстро и по делу, моё время дорого, а твоё — бесплатно».

[indent] — Санки, — Сол кивает на деревянные санки, которые больше, чем у остальных ребят. — Одолжишь? На пару часов, может, на вечер.

[indent] Рошель смотрит на него, потом на санки, потом снова на него. И моргает медленно, по-кошачьи так, с расчётливым прищуром. И Сол на уровне копского чутья, которое не заморозишь, считывает: сейчас Рошель будет с ним торговаться. Ведь она точно знает, что мистер Вайс не просто «тот чувак, который вернулся из мёртвых с раненой главой охраны», а знает, чем он торгует. И, вероятно, знает чуть ли не все строки его гроссбуха с точностью до единицы, потому что у подростков своя разведывательная сеть, регистрирующая и заносящая всякую полезную штуку в коллективную подростковую память с эффективностью, которой позавидовал бы Моссад, ЦРУ и КГБ вместе взятые. И вот теперь Рошель смотрит на Сола и видит ходячий, дышащий и замерзающий склад предметов роскоши, который пришёл к ней сам.

[indent] — Зависит от условий, — говорит Рошель.

[indent] Умная мелкая засранка.

[indent] Ты будешь торговаться с подростком. Тебе тридцать девять лет. Ты бывший коп, немного моряк и действующий торговец — и ты будешь торговаться с шестнадцатилетней дочкой фермеров за деревянные санки. И у тебя тревожное ощущение, что ты проиграешь. Не «можешь проиграть», а именно проиграешь.

[indent] Ведь Соломон понятия не имеет, чего хотят подростки. Вообще не знает, прям совсем. Он никогда не знал — ни до апокалипсиса, когда подростки существовали где-то на периферии его мира, ни уж тем более после, когда подростки превратились в отдельный вид и отдельную цивилизацию, со своим языком, ритуалами и своими желаниями, которые не совпадают с желаниями взрослых. Вы вообще когда-нибудь пытались договариваться с подростками? Вот Сол сейчас впервые в жизни ведёт переговоры с представителем возрастной категории «от тринадцати до семнадцати» и ощущает себя мамонтом. Ископаемым, экспонатом палеонтологического музея, который каким-то образом ожил. Старпёром и динозавром, который не понимает, почему метеорит летит именно в него.

[indent] — Чего ты хочешь? — спрашивает Сол осторожно, как спрашивают у вооружённого террориста, захватившего заложников: медленно, чётко, руки на виду и без резких движений.

[indent] Рошель хихикает и усмехается, ведь она уже составила полную калькуляцию, пока Сол формулировал вопрос, и сейчас она назовёт цену, и Сол заплатит, потому что у него нет выбора, а у неё есть.

[indent] — Упаковка презервативов, — говорит Рошель прямолинейно и без намёка на хотя бы микроскопический след смущения.

[indent] Сол моргает. Один раз. Медленно.

[indent] Ей шестнадцать. Она стоит перед ним с красным носом и снежком в руке. И она только что попросила упаковку презервативов за санки и улыбается с выражением лица, говорящим «а что? Норм запрос, давай следующий пункт». Но да, подростки трахаются. Трахались до конца света, трахаются после него и вообще будут трахаться после конца всего конца, если тот наступит. Это константа вселенной, такая же незыблемая, как скорость света и то, что Долорес всегда права. И уж лучше с презервативами, чем без. Потому что молодая мамочка посреди зомби-апокалипсиса — это не романтическая история, а медицинская катастрофа.

[indent] — Ладно, — кивает Сол, принимая решение и уже жалея, что не докопался к кому-то менее предприимчивому из молодёжи. — Что ещё?

[indent] — Наушники JBL, — Рошель загибает второй палец, красный от мороза. — Беспроводные, если есть. Проводные тоже пойдут, если звук нормальный. Пачка шоколадного печенья, — загибает она третий палец. — Можно с истёкшим сроком, мне пох. Шоколад есть шоколад.

  [indent]— Насколько максимум истёкшим?

  [indent]— Похууууй.

[indent] — Понял тебя.

[indent] — И четыре банки пива. Или энергетика. Тоже всё равно на сроки, хоть из-под мамонта.

[indent] Сол смотрит на шестнадцатилетнюю девицу, которая только что выставила ему счёт за аренду санок в валюте, включающей контрацептивы, аудиотехнику, шоколад и алкоголь. Смотрит на Рошель и весьма отчёливо видит будущее, если, конечно, мир доживёт, если они все доживут. Через десять лет эта девочка будет сидеть за столом переговоров, или управлять торговой сетью, или командовать людьми, и все будут смотреть на неё так же, как Сол смотрит сейчас. Потому что вот такие девчонки — это та сила, которая будет управлять тем, что останется от мира. И мир окажется в надёжных, беспощадных и предприимчивых руках.

[indent] И ведь Сол чувствует, как его разводят, завышая цену ровно так, чтобы казалось дорого, но не особо, чтобы он не ушёл. Санки стоят ровно столько, сколько стоит кусок дерева с двумя полосками металла и криво привязанной верёвкой — то есть, по любым разумным меркам, почти ничего. А вот счёт за санки — презервативы плюс наушники JBL плюс шоколадное печенье плюс пиво. И по меркам современного рынка это сумма, за которую можно купить не санки, а небольшую лодку. Настоящий грабёж, подростковый рэкет и организованная преступность в пубертатном возрасте. Но у Рошель есть то, что нужно Солу, а у Сола — ассортимент, который Рошель знает наизусть. Шестнадцатилетняя девчонка, которая выросла в апокалипсисе, видит людей насквозь не хуже рентгеновского аппарата и уж точно понимает, что Соломон пришёл за санками не для себя, а для той, за которую отдаст что угодно. И это «что угодно» конвертируется в презервативы, наушники, печенье и пиво.

[indent] — По рукам, — сдаётся Сол, мысленно подписывая акт о капитуляции. — Всё будет. Но сперва — санки.

  [indent] Рошель широко улыбается, и глаза у девчонки блестят от ощущения заслуженной победы, которой она не собирается скромничать.

[indent] — Одно удовольствие вести с вами дела, мистер Вайс, — отзывается она с издевательской вежливостью и с той конкретной интонацией менеджера, только что продавшего расширенную гарантию на телевизор, страховку от падения метеорита и подписку на журнал, который никто не собирался читать — и всё это с улыбкой и все это за двадцать секунд.

[indent] — Взаимно, — говорит Сол, стараясь сохранить достоинство человека, которого только что обобрала шестнадцатилетка и который не может даже злиться, потому что девочка — гений, и потому что санки нужны для Доры, и потому что Рождество.

[indent] Рошель протягивает верёвку от санок жестом благотворителя, вручающего пожертвование нуждающемуся.

[indent] — Приятного вечера, мистер Вайс.

[indent] — Ага, тебе тоже.

[indent] Рошель исчезает, растворившаяся в снежном хаосе, среди визжащих тел и летящих снарядов, и через три секунды уже бомбардирует кого-то снежками с азартом берсерка, полностью забыв о существовании Соломона. Сол стоит на улице, в снегу и на холоде, и думает, что подростки — это отдельные всадники апокалипсиса, пятый, шестой и седьмой, и все они верхом на деревянных санках, а армии мертвецов бледнеют и расступаются перед ними, потому жадные подростки всегда страшнее зомби. На его шапке — снег от недавнего попадания, который Сол стряхнул не полностью. На затылке — мокрое пятно, стекающее за воротник и оставляющее ледяную дорожку, от которой тело содрогается мелкой отвратительной дрожью. Сол ругается сквозь зубы, и передёргивается снова, и ругается снова, и так всю дорогу до дома. Но зато у него есть санки. И план. И подарок в гардеробной, в углу, охраняемом арахнидами. А ещё где-то в комоде точно должен лежать рождественский свитер с оленями, являющийся одновременно боевым знаменем и худшим предметом одежды в истории текстильной промышленности.

[indent] И сегодня седьмой тёплый день за пять холодных зим.

[indent] Сол идёт домой, волоча санки за спиной. Полозья скрежещут по утоптанному снегу, и кто-то из миротворцев оборачиваются, смотря на Соломона, тащащего санки по зимней дороге с видом полководца, возвращающегося с победой, и этот кто-то, наверное, усмехается, крутит пальцем у виска, думая: «Всё, этот поехал крышей окончательно». И может быть, они правы. А может — нет. Может быть, Соломон в полном порядке впервые за последние три года. Потому что у него есть план, который включает санки, и свечи, и гирлянды, и Долорес, и Рождество.

[indent] Дом. Дверь. И наконец-то тепло. Сол стоит на пороге секунду, позволяя горячему воздуху коснуться лица, и закрывает глаза, растворяясь в тепле прихожей. Потом стягивает ботинки и снимает куртку, пропахшую холодной улицей и снегом. Санки оставляет у двери, прислонив к стене, и они стоят там, совершенно неуместные в прихожей жилого дома как новогодняя ёлка посреди операционной. Сол идёт до их с Долорес комнаты на втором этаже дома и толкает дверь в спальню.

[indent] Сол смотрит на Дору, на женщину, ради которой он торгуется с подростками и не сдаётся ни зиме, ни апокалипсису, ни ранам, ни кошмарам, и спрашивает:

[indent] — У тебя есть планы на вечер?

♫

[indent]  Снежный свет падает на Долорес через окно — холодный, рассеянный, зимний свет, который не греет и существует только для того, чтобы освещать, но не согревать. И этот свет ложится на её фигуру, на одеяло и на подушку, которую Дора подмяла под себя и обхватила руками, на её тёмные волосы, разметавшиеся и поблёскивающие в этом мертвенном свете. На Мачете, свернувшуюся у её ног маленьким рыжим стражем, и на Кольта, развалившегося над головой Доры с царственным безразличием к любым человеческим страданиям. Зимний свет ложится на лицо Доры, и Сол видит, что глаза у неё красные.

[indent] Не от усталости — хотя усталость давно стала всеобщей средой обитания. Не от ветра — Дора не выходила на улицу. И не от аллергии — какая аллергия в декабре, среди снега и льда? Глаза красные от слёз, тихих и злых, которые приходят, когда одна. Она плакала недавно, может быть, только что или минуту назад, когда услышала шаги Сола внизу с его комментариями о температуре воздуха, или даже раньше, а потом стирала слёзы как стирают всё, что может быть использовано против тебя. Но глаза не обманывают. Соломон видит их — и ему больно потому, что он узнаёт в Доре сейчас себя. Вот ту форму отчаяния, которую Сол знает слишком хорошо. Когда в самом центре грудной клетки, там, где должно быть сердце, зияет лишь чёрная дыра, в которой коллапсирует и уничтожается в ничто всякое чувство: и радость, и счастье, и надежда — всё уходит в эту воронку и не возвращается, оставляя лишь оболочку. Тело, которое дышит. Сердце, которое бьётся скорее по инерции, чем по желанию жить. И вот теперь страшно так, что холодеет внутри, холоднее всех пяти зим, вместе взятых, потому что Солу страшно узнавать в Долорес те же трещины и взгляд «зачем вставать?», «в чём смысл?», «мне всё равно». И ужасно до спазма в горле видеть, как Дора рассыпается по тому же сценарию — и ничем ведь физически не помочь. Сол стоит на пороге комнаты, понимая, что никакие слова не срастят быстрее разорванные ткани и не соберут заново мышечные волокна, ведь здоровье не подчиняется ни просьбам, ни приказам, ни мольбам. Объятия не заменят антибиотики, выжирающие иммунитет заодно с инфекцией, оставляя организм беззащитным перед каждым сквозняком. А поцелуи не обезболят так, как обезболивает химия — морфин, оксикодон, трамадол, все эти вещества с красивыми названиями и уродливыми последствиями, убирающие боль, но взамен забирающие всё остальное — волю, сознание, будущее.

[indent] Здоровье требует времени. Время требует терпения. А терпение требует веры в то, что всё станет лучше.

[indent] — Очень смешно, — говорит Дора.

[indent] Сол замечает, что у Доры даже не злость не хватает сил. Даже на то, чтобы огрызнуться — по-настоящему, с огнём и жаром, ведь злость требует энергии, а вместо неё есть только усталость, подушка, два кота и зимний свет, который не греет.

[indent] — Иди ко мне. Я хочу поцелуй.

[indent] — Хоть все поцелуи.

[indent] Сол подходит и присаживается на край кровати, упругий матрас чуть прогибается под его весом. Мачете у ног Доры поднимает голову и дарит один ленивый взгляд, но потом снова закрывает глаза. Кольт не реагирует вовсе, у него свои приоритеты, и жалкие людишки в них занимают место где-то между мебелью и сквозняком, то есть существуют, но не заслуживают внимания. Сол убирает с лица Доры прядь волос, заправляя за ухо и замечая, что волосы немытые. И этот маленький, бытовой, ничего не значащий для постороннего глаза факт говорит Солу больше, чем любые слова. Не хватило сил на то, чтобы встать, дойти до ванной, включить воду, намылить голову шампунем, а потом смыть и высушить. На эту простую последовательность действий — на неё Доры не хватило.

[indent] И Сол ничего не говорит. Ни словом, ни взглядом, ни жестом не показывает, что заметил. Потому что знает по себе, как порой дойти до душа кажется подвигом. И что это может быть страшнее любой раны, ведь что рана заживает, срастаясь, и шрам бледнеет, а невозможность помыть голову — заживает дольше. Иногда намного, намного дольше, а иногда не заживает вовсе.

[indent] Сол убирает прядь волос Долорес и целует её нежно. И кажется на мгновение, что он чувствует соль от слёз, которые Дора стирала — и эту соль боли можно только заменить своим теплом, своими губами на её губах, которые говорят без слов: я здесь, рядом, никуда не денусь, и я рад, что жива, здесь и попросила о поцелуе. Обнимает Долорес за талию аккуратно, ладони ложатся на поверх мягкой ткани одежды, а под ней — тепло. Углубляет поцелуй — жарче, полнее, насыщеннее, как набирает силу огонь, начинающийся с искры и разгорающейся докрасна. Прижимается к Доре ближе, ещё ближе, и они дышат одним воздухом на двоих, тёплым и влажным, пахнущим лекарствами, солью, домашним теплом и зимой за окном. Рука неосознанно соскальзывает с талии по её бедру, ладонь ложится на изгиб, пальцы чуть сжимаются с тем инстинктивным нажимом, который Сол не контролирует и не пытается даже, потому что это — рефлекс, «моё», та часть Соломона, не подчиняющаяся ни логике, ни разумным мыслям, ни «сейчас не время», а подчиняется только Долорес, прикосновению к её телу. Правая рука — раненая, с непослушным мизинцем и безымянным — поднимается же с талии на плечо, а потом выше, на шею и на затылок, пальцы зарываются в волосы Доры. Новый поцелуй — в подбородок, другой — ниже, под челюстью, третий — уже на шее.

[indent] Может быть… Может быть, вечером, когда она будет лежать рядом и если захочет — только пальцы. Потому что она лежит в этой кровати и единственное, что чувствует её тело — боль. Боль и слабость, слабость и боль, удушающий маятник туда-обратно. И где-то между этими полюсами потерялось всё остальное — всё, что тело умеет, кроме страдания. Удовольствие. Желание. Радость. И ты тоже соскучился, господи, как же ты соскучился, а она забыла, что тело умеет не только болеть. Забыла, что можно быть не раненой, не слабой, а живой.

[indent] И последний поцелуй — снова в губы, но легче и мягче. Сол отстраняется медленно на сантиметр, на два, ровно настолько, чтобы видеть лицо Доры, и смотрит с мягкой улыбкой, наполненной нежностью. Та самая безграничная нежность, с которой он любит Долорес и каждый из их поцелуев, от первого до последнего — и за каждый Сол отдаст что угодно.

[indent] — Мне нужна твоя помощь, — говорит Сол тихо и серьёзно, но со знакомой интонацией, означающей: он затеял кое-что, что Доре определённо будет интересно, и он очень, очень хочет, чтобы она сказала «да». — Профессиональная оценка. Пойдём, покажу кое-что.

[indent]И протягивает Доре руку ладонью вверх, приглашающую подняться с постели и пойти с ним.

[indent] Они идут по коридору и потом вниз по лестнице — ступенька за ступенькой, медленно, и Соломон молчит, не спрашивая раздражающее «как ты?» и не говоря бесячее «осторожнее» — ничего, только просто держит.

[indent] И вспоминает каток в тот первый год, когда они только перебрались в Нью-Йорк. Как Дора потащила его на каток. Сола, который впервые увидел снег в двадцать восемь лет и до считавший лёд явлением исключительно кулинарным, имеющим отношение к виски и коктейлям. Поставила Сола на лезвия, привинченные к ботинкам, и на поверхность, по которой другие люди каким-то необъяснимым чудом не только двигались, но и поворачивали, и тормозили, и ехали задом, и даже крутились на одной ноге. Сол стоял у бортика, вцепившись в него обеими руками, пока ноги у него разъезжались в разные стороны, а Дора — каталась. Каталась естественно и легко, без усилия и без малейшего намёка на то, что это может быть сложно. Скользила по льду свободная и быстрая, кругами вокруг него и смеялась с таким звенящим удовольствием от его беспомощности и от своего превосходства, что даже обижаться было невозможно. Она протягивала руку — «Ну давай, я держу» — и Сол отпускал, потому что не мог отказать её руке, её голосу, её глазам, и ноги тут разъезжались, а мир кренился, лёд приближался к лицу с пугающей скоростью. Дора ловила его за локоть, и они оба хохотали — она от восторга, он от ужаса и восторга одновременно, потому что с ней даже ужас имеет вкус восторга.

[indent] И это один из тех моментов, которые ты хранишь в памяти. Потому что был счастлив. Ты падал на льду, а она смеялась. Ты чудом не убился, не переломал все кости, не отрезал себе пальцы лезвиями и не снёс трёх старушек и ребёнка, проехавших мимо с ловкостью, которой тебе не достичь и за сто лет практики. Но тебе было весело. Как же было весело.

[indent] А потом — первое Рождество в Нью-Йорке, пока всё не развалилось болью и одиночеством, пока всё не стало настолько плохо. Ещё в том мире, который работал и имел смысл, а магазины открывались утром и закрывались вечером, метро ходило по расписанию, люди жаловались на пробки и цены на кофе, не подозревая, что через несколько лет будут жаловаться на мертвецов, которые ломают двери и едят соседей.

[indent] Бенгальские огни на балконе. Декабрьский вечер, тёмный и ранний — к шести город уже горит миллионами огней, но на балконе искры летели в темноту, рассыпаясь золотыми звёздами. Сол крутил свой огонь в воздухе, рисуя мерцающие круги, и смотрела на Дору, на её лицо, освещённое этим мерцающим золотым светом, с искрами в глазах и смехом на губах, с покрасневшим от мороза носом и белым паром изо рта. В свете бенгальских огней она была самым красивым из всего, что Соломон видел Нью-Йорке, когда они переехали. А ещё была Рождественская ярмарка в Брайант-парке — везде деревянные палатки, увешанные гирляндами, а в воздухе запах жареных каштанов и глинтвейна, вокруг музыка из колонок — Фрэнк Синатра и Элла Фитцджеральд. Они бродили между палатками, выбирая игрушки ручной работы: стеклянные расписанные шары, деревянные фигурки оленей, войлочные снежинки, высушенная рябина, венки настоящего остролиста и лакированные апельсиновые дольки. Сол нёс пакеты, нагруженный коробками и свёртками, и улыбался, и был счастлив, несмотря на ужасный холод и ненавистный снег. Так тихо и так полно, что казалось — ещё чуть-чуть, ещё одна войлочная снежинка, ещё один стеклянный шар, ещё один её взгляд через плечо — «Сол, иди сюда, смотри, какой красивый!» — и он просто разлетится на миллион осколков счастья по всему Брайант-парку. И квартира пахла праздником. Свежей смолистой хвоей. Тёплой и пряной корицей. Пахла апельсинами — ярко, цитрусово, солнечно, и свечным воском от толстых белых свечей на подоконнике. Счастьем, которое тоже имело запах, хотя Сол не мог бы его описать ни на одном языке, включая мёртвые и ещё не изобретённые, но узнал бы из тысячи.

[indent] Они спускаются на первый этаж и проходят в прихожую, где стоят прислонённые к стене деревянные санки. Старые, потрёпанные жизнью и десятками зим, с металлическими полозьями и поцарапанным деревом, на котором видны следы ударов и столкновений, с верёвкой, намотанной на передний поручень. Санки, арендованные у шестнадцатилетней девчонки ценой упаковки презервативов, наушников, пачки шоколадного печенья и четырёх банок пива.

[indent] Сол оборачивается к Долорес, и в его глазах словно горит что-то маленькое, упрямое и отказывающееся гаснуть, несмотря на пять зим, раненую руку и поганое настроение последних дней. Как бенгальский огонь, который они зажигали на балконе в первое нью-йоркское Рождество.

[indent] — Карета подана, — Сол кивает на санки, чуть понижая голос до заговорщического шёпота, и добавляет: — Но осторожно, за дверью — снежный обстрел. Стреляют в затылки мирных граждан, я уже понёс потери.

♫

[indent]  Сол смотрит на Дору, которая смотрит на санки, и думает только об одном.

[indent] Пожалуйста, пусть она согласится. Пусть скажет «да» — или «ладно», или «ты идиот, но ладно», или «я точно тебя убью, но ладно», или даже просто кивнёт. Скажет хоть что-нибудь, кроме «нет», «потом», «отстань», кроме того непроницаемого поворота головы к стене, который Сол видел последние дни и от которого у него внутри всё сжимается как бумага-черновик, который смят и брошен в корзину. Пожалуйста, пусть она согласится на эту абсурдную и идиотскую авантюру. Потому что это напомнит Доре, что в жизни есть место не только боли. Что дни не сводятся к лекарствам и перевязкам, к злым слезам и спазмам в восстанавливающихся мышцах, и мир не только кровать, комната и два кота, которые мурлычут, но не могут ответить на вопрос «зачем?» И что она — не калека и не тень себя бывшей, а Долорес, которая любит зиму, снег и кусачий мороз на полной скорости.

[indent] Пожалуйста, пусть Дора даст Солу помочь ей. Так же, как она пыталась помочь ему тогда. Когда она приходила, садилась рядом и говорила: «Сол, пойдём». Она приходила снова, снова и снова, пока однажды не перестала. Потому что он не дал помочь. Потому что — гордость, разрушенность и глупость, маскирующиеся под силу, а на деле являющиеся самой концентрированной формой трусости. Он отказывался раз за разом, день за днём, неделю за неделей — и это привело к краху и двум пустым зимам, в которых не было ни Рождества, ни тёплых дней, ни вообще ничего, кроме серого потолка и чёрной дыры. Дора ведь мудрее Сола. Она всегда была мудрее настолько, что ему иногда хотелось спросить, почему она выбрала именно его — упрямого, гордого и глупого, не умеющего принимать помощь, не умеющего просить и вообще не умеющего столько всего, что список займёт обе стороны огромного ватмана. Долорес мудрее — и поэтому она примет помощь.

[indent] — Слушай, знаешь… давай по-

[indent] Сол замирает всем телом, как сапёр, почувствовавший щелчок под ногой. И сердце тоже замирает на полтакта и на долю секунды, которая отделяет «всё хорошо» от «всё пропало». Потому что Соломон знает это слово до того, как Дора его произнесёт. Чувствует в её голосе, в том безошибочно узнаваемом снижении интонации, происходящее, когда «потом» переводится как «никогда», медленно убивающее надежду и растягивающее агонию на дни, недели и месяцы.

[indent] Сол уже проморгал момент. Уже поздно. Не заметил, не уловил, не подхватил, не сказал что-то, что нужно было сказать, и не сделал то, что нужно было сделать — и вот перед ним стена, о которую всё разобьётся.

[indent] Но Дора останавливается на полуслове.

[indent] — Хотя… знаешь… похер, давай сделаем это.

[indent] Она согласилась. Не «ладно, если ты настаиваешь». И не «раз тебе так хочется». Без твоей помощи, без уговоров и без давления. Она стояла на краю и отступила. И это «похер» сейчас самое красивое слово, которое ты слышал за день. Потому что это не смирение, а бунт против боли.

[indent] Долорес косится на его правую руку, спрашивая строго:

[indent] — Ты же не собираешься надрывать себе мышцы?

[indent] Сол покорно поднимает руки — обе, здоровую и раненую — в жесте капитуляции, но не может скрыть усмешки.

[indent] — Я что, похож на самоубийцу? Ты же мне голову откусишь. А потом всё остальное. У меня на тебя планы, вообще-то, и пальцы мне для них нужны.

[indent] Он наклоняется и целует Дору в уголок губ.

[indent] — Сейчас всё будет.

[indent] И идёт в кладовку, заставленную ящиками и коробками, со свёрнутыми одеялами на верхней полке. И где в углу, в самом дальнем и тёмном, куда не долетает свет из коридора и куда не суётся ни один разумный человек, включая Долорес, спрятан подарок. Сол достаёт с одной из полок тяжёлое шерстяное одеяло и видит короб подарка краем глаза — он стоит там же, где Соломон его оставил, непотревоженный и охраняемая паучьим гарнизоном. Сол задвигает презент подальше и поглубже в тень, пряча от случайного взгляда и полицейского инстинкта Доры, который, даже ослабленный лекарствами и болью, всё ещё может сработать. Из гостиной он забирает плед, стянув его с подлокотника дивана — тёплый, клетчатый и мягкий, один из тех предметов, создающих иллюзию уюта в любом месте, куда бы их ни положили, и захватывает плотную подушку, чтобы подложить Доре за спину и смягчить удар, если на повороте санки тряхнёт.

[indent] Сол заглядывает по пути на кухню и с полки, где хранится кофе, достаёт упаковку обезболивающих и бутылочку воды, чтобы запить. Даст по таблетке каждому: Долорес — от боли двух заживающих ранений и против изматывающего дискомфорта, себе — чтобы не материться на каждом шаге от швов на руке. К тому же, обезболивающее — тактическая необходимость. Не для тела, а для социальной безопасности. Потому что если Сол выйдет на мороз и его, кроме холода, будет добивать ещё и боль, то он будет крыть матом абсолютно всё на свете. И не просто ругаться, а материться так, как может только человек, застрявший в северном полушарии после тридцати лет жизни в южном и рискующий ампутацией руки, которая очень нравится жене. И вот если тот же Коул услышит, как Соломон обучает местную молодёжь — надежду светлого будущего, между прочим — выражениям, от которых у мертвецов заворачиваются кишки и из ушей кровь идёт, то Сола депортируют из Кларка. Без суда и следствия, но с формулировкой: «Моральное разложение несовершеннолетних посредством нецензурной брани чрезвычайной поражающей мощности».

[indent] Прими обезболивающее — ради детей и ради сохранения собственного гражданства.

[indent] Сол возвращается в прихожую с руками, полными барахла: одеяло свисает через плечо, плед зажат подмышкой, подушка прижата подбородком к груди, бутылка воды торчит из кармана, а блистер с обезболивающим в зубах, потому что природа дала человеку только две, а для того, чтобы собраться на зимнюю прогулку, нужно минимум восемь, прямо как у пауков. Складывает всё это добро на табурет рядом с дверью и начинает заниматься не менее сложной процедурой — одеванием. У здорового человека задача одеться занимает с минуту и не требует ни планирования, ни координации, ни терпения, но вот у двоих раненых превращается в многоступенчатую операцию, по сложности сопоставимую с высадкой на Нормандию и по продолжительности сравнимой с осадой Трои. Сол снимает с полки в прихожей одежду Доры, пока протягивает ей бутылочку воды и обезболивающее — маленькие белые таблетки в блистере, похожие на мятные драже, но каждая из них означает час без боли, когда можно двигаться, дышать и смеяться, не опасаясь, что при каждом вдохе порванные ткани напомнят о себе белой вспышкой в глазах. Сам Сол берёт таблетку и запивает, чуть морщась от горечи на корне языка.

[indent] Сол помогает Долорес надеть тёплый вязаный свитер, придерживая рукава и расправляя воротник у горла. Потом надевает на её плечи зимнюю куртку с толстой подкладкой, вяжет вокруг шеи шарф, а на голову натягивает тёплую шапку. И вот они стоят в прихожей, закутанные в столько слоёв тёплой одежды, что определить, где заканчивается человек и начинается текстильная промышленность, можно только приблизительно — по глазам, торчащим из узкой щели между шапкой и шарфом. Прямо как мумии, готовые с решимостью камикадзе к выходу и снежным гонкам. Сол бросает взгляд в зеркало на своё отражение, похожее на человека примерно так же, как облако похоже на овцу: при большом воображении и в правильном ракурсе, и хмыкает беззлобно:

[indent] — Зимняя коллекция недели моды. Мне нравится.

[indent] Сол усаживает Дору на санки, поддерживая за спину левой рукой, пока она опускается. Подкладывает подушку за поясницу и укутывает одеялом с пледом — ноги, бёдра, колени, заворачивая, подтыкая и расправляет складки, пока сани не начинают напоминать маленькую и неприступную шерстяную цитадель, внутри которой — Долорес Крюгер-Вайс. Они выходят на улицу, и Сол закрывает глаза на секунду, ожидая удара холодом.

[indent] Зимний свежий воздух врывается в ноздри, и лёгкие вспыхивают изнутри. Сол кашляет, изо рта вырывается облако белого пара, густое и плотное, как сигаретный дым. Ветер ударяет в лицо наотмашь, а глаза начинают  слезиться мгновенно, зрение размывается, мир превращается белый шторм — и Сол щурится, сжимая зубы и думая: обезболивающее, пожалуйста, подействуй быстрее, подействуй до того, как Соломон откроет рот и выдаст что-нибудь такое, что загрязнит акустическое пространство в радиусе ста метров и навсегда изменит словарный запас всех детей в пределах слышимости.

[indent] На улице всё тот же смех и всё тот же визг, всё тот же хаос из снежков и тел, мечущихся по заснеженному пространству между домами — молодёжь явно вошла в раж, эскалировала конфликт, разбилась на фракции и ведёт полномасштабные боевые действия с тактическими манёврами, окопами из сугробов и военными преступлениями в виде снега за шиворот. Впрочем, даже к лучшему — тренируют меткость, ведь эти мелкие снайперы будут однажды защищать поселение от мертвецов с тем же азартом, с которым сейчас защищают свой снежный форт от соседского отряда… если, конечно, не переубивают друг друга в сугробах. Снежки летят во все стороны, рикошечущие от деревьев и заборов, врезаются в стены домов, оставляя белые кляксы на тёмных досках. Кто-то визжит. Кто-то падает в сугроб. Кто-то кричит: «Не честно!» — и это, пожалуй, самый оптимистичный звук, который Сол слышал за последние десять дней.

[indent] Санки выезжают на проезженную по снегу тропу — широкую, утоптанную десятками ног и укатанную десятками полозьев, потому что на не только дети катаются, на санях вообще удобно перетаскивать что угодно: дрова, ящики, мешки, раненых из медицинского ангара — и полозья встают в колею, оставленную другими санями, и скользят легче. Снег под ними хрустит, Сол встаёт позади саней, держась за задний поручень, и наклоняется к Доре:

[indent] — Готова к гонкам, Фуриоса?

[indent] И начинает разгоняться. Толкает санки, упираясь ногами в утоптанный снег, вкладывая вес и силу — и сани начинают двигаться. Медленно сначала — шаг, другой, третий, но с каждым толчком быстрее, а с каждым метром легче. Снег поддаётся, колея ведёт, инерция набирает силу, пока Сол бежит позади санок, толкая и ускоряя их. Ноги скользят по снегу, подошвы ботинок пробуксовывают на льду, который прячется под снегом, и правая рука ноет, но ничего травматичного, да и обезболивающее приглушает боль до терпимого предела, который можно игнорировать. Санки набирают ход, снег скрипит, а мир ускоряется — дома по бокам тропы начинает проплывать мимо быстрее вместе с лицами людей, которые оборачиваются и смотрят вслед. Ветер усиливается, потому что они движутся ему навстречу, превращая лёгкий бриз в штормовой порыв, а штормовой порыв — в ледяную стену, которая бьёт в лицо. Сол запрыгивает ногами на металлический каркас сзади. Сани проседают, скрежещут и стонут, и на мгновение Сол думает, что сейчас они развалятся, просто рассыпавшиеся на доски и ржавые гвозди, а они с Дорой полетят головами в сугроб и это будет самое позорное рождественское катание в истории — но нет, санки Рошель держат, хотя выглядят как хлам, а на деле оказываются неубиваемыми. Сол наклоняется вперёд, перенося вес и снижая сопротивление воздуха, как наклонялся когда-то на сёрфе, ловя волну — и санки мчатся.

[indent] Мчатся по снегу и льду, по утоптанной колее, набирая скорость с каждой секундой. Снег из-под полозьев летит в стороны, крупинки льда взлетают в воздух и искрятся в тусклом зимнем свете как маленькие звёзды. Ветер бьёт в лицо, в глаза, ноздри и в щёки — и лицо Сола горит, не теплом, а его противоположностью, обманом нервных окончаний, не различающих «горячо» и «холодно». Глаза слезятся сильнее, слёзы мгновенно остывают на щеках, но Сол свистит двумя пальцами, чтобы случайные прохожие на тропе услышали и отошли — потому что он и Долорес деревянных санях, несущихся без тормозов, без руля и без страховки, это угроза общественной безопасности, сопоставимая по масштабу с зомби-ордой, только быстрее и на деревянных полозьях.

[indent] Вот ради этого — ветра в лицо, снега, летящего из-под саней, скорости, от которой слезятся глаза, и холода, который обжигает щёки — ради этого ты торговался с шестнадцатилеткой. Ради вот этого ощущения полёта по снегу, момента, в котором нет ни мертвецов, ни ран, ни бессонных ночей, ни красных от злых слёз гла — ничего, кроме скорости, ветра, снега и её спины перед тобой. Смеха, который поднимается тихий сначала, неуверенный, а потом громче, и ещё громче, и ещё.

[indent] Сол отталкивается одной ногой от утоптанного снега — с усилием, отдающимся тупой пульсацией в раненой руке, но которое стоит каждого миллиграмма боли, потому что санки ускоряются. Ветер воет громче, пока мир несётся мимо, и Сол толкается снова, как на самокате или скейтборде, хотя ни на том, ни на другом он никогда ездил — и слышит окрик:

[indent] — СТАРПЁРЫ!

[indent] Звонкий и насмешливый крик, полный подросткового превосходства и означающий, что все, кому больше шестнадцати и кто смеет развлекаться — ископаемые. Сол оборачивается на полсекунды, рискуя потерять равновесие и улететь в ближайший сугроб, реально превратившись в живую иллюстрацию к термину «старпёр», и видит Рошель. Владелица империума саней, рэкетирша с красным носом и бизнес-планом на будущее — за те пятнадцать минут, что Сол провёл в доме, она каким-то непостижимым образом уже раздобыла другие санки, созвала свой мелкий военный отряд снежных снайперов и сейчас несётся параллельным курсом по соседней колее, стоя на санях как на колеснице.

[indent] Сол наклоняется к Доре, максимально близко к её уху. Ветер срывает слова с губ и швыряет их назад, в снежную круговерть, и Сол почти кричит, пытаясь перекрыть рёв ветра, скрежет полозьев, хруст снег, смех детей и хохот Рошель, а ещё биение собственного сердца, которое колотится так, будто решило наверстать все пропущенные за ночь удары:

[indent] — Кинь в эту засранку снегом!

♫

[indent]  Молодёжь Миротворцев — надежда светлого будущего — самым наглым, бесцеремонным и ошеломительно дерзким образом крадёт у Соломона его жену.

[indent] Это происходит настолько мгновенно, что Сол не успевает даже сформулировать возражение или поднять руку в жесте «подождите» — мелкие просто облепляют санки со всех сторон как муравьи кусок сахара. Дюжина рук в мокрых перчатках, варежках и голых, красных от мороза, хватается за верёвку, за поручни и за полозья саней. Детвора, неутомимая и набитая той термоядерной энергией, которая бывает только у людей до восемнадцати и у людей под кокаином, окружает санки плотным кольцом, живым щитом, и Сола отпихивают как скучного взрослого, ненужного элемента конструкции, балласт и отработанную ступень ракеты. Без церемоний, объяснений и «простите, мистер Вайс, но мы берём командование на себя» — просто отпихивают. Кто-то из мелких, в шапке, натянутой до самых бровей, из-под которой торчит только нос и выражение абсолютной уверенности в собственном праве на всё, упирается ладонью Солу в бедро и отодвигает. Со спокойным, деловитым и монументальным пренебрежением, мол: ты тут? ты мешаешь? исчезни. Сол делает шаг назад, и ещё один, и ещё, и санки с Дорой уезжают вперёд, в снежную круговерть, окружённые свитой из хохочущих мальчишек и девчонок, которые тянут верёвку как ездовые хаски на Аляске и кричат — все одновременно, перебивая друг друга: «миссис Дора, а покажите шрамы! а вы правда чуть не умерли?! миссис Дора, научите стрелять! миссис Дора! МИССИС ДОРА!»

[indent] — Эй! — окликает их Сол.

[indent] Никакой реакции — санки мчатся вперёд без него.

[indent] — Эй, гремлины!

[indent] Ноль. Пусто. Вакуум внимания. Сол стоит посреди тропы с поднятой рукой, указывающей в пустоту — классическая поза человека, у которого только что угнали машину прямо из-под носа, пока он искал ключи.

[indent] — Вы только что украли мою жену!

[indent] Голос разносится по улице и возвращается к эхом, звучащим немного жалко и немного смешно, как всегда звучат слова, произнесённые вслед ушедшему поезду. Никто не оборачивается и никто не слышит. Или слышат и игнорируют, ведь мнение мужа — последнее, что интересует армию подростков, похитивших его жену.

[indent] Сол стоит один в снегу и с открытым ртом. В тёплом свитере под курткой, с мокрым пятном на затылке от снежка, с раненой правой рукой и хроническим недосыпом — и смотрит, как мелочь пузатая с санями Доры несётся по улице, уменьшаясь в перспективе, а за ними тянется снежная буря из взбитого снега и восторженных воплей, которые разносятся по улице, распугивая ворон с крыш.

[indent] И Сол улыбается от уха до уха, широко, бессовестно и совершенно по-идиотски. Дышит тяжело и стоит, согнувшись пополам, упираясь ладонями в колени, пар вырывается изо рта белыми облачками, которые тут же растворяются в морозном воздухе. Сердце колотится быстро и гулко, отдаёт ударами в виски и в горло, а ноги гудят от бега по снегу, от толкания санок, от прыжков на полозья. Но улыбка у Соломона такая, что болят щёки и прочие мышцы лица, отвыкшие от многодневного неупотребления смеха — улыбка, которая не уходит, как не уходит солнце с неба, даже когда закрывают облака. Потому что где-то там, в конце улицы и за поворотом, за снежной бурей — где-то там его Долорес. И она, закутанная в одеяло и в куртку, окружённая подростками, хохочет. Сол слышит её смех сквозь расстояние, сквозь снег, ветер и детские вопли. Звонкий, живой и настоящий смех, тот самый, который был на катке в первую нью-йоркскую зиму и когда Дора каталась кругами вокруг него и хохотала над его жалкими попытками не упасть. Тот самый, который Сол потерял, и думал, что навсегда, но нет — Дора смеётся.

[indent] Настоящий смех, от которого она запрокидывает голову и от которого у неё собираются морщинки у глаз — маленькие, почти незаметные, которые ты видел тысячу раз и каждый раз смеялся вместе с ней. Самый лучший звук на свете. Лучше музыки, и лучше тишины, и лучше шума океана на Бонди Бич на рассвете. Лучше всего на свете.

[indent] Соломон слышит хруст снега откуда-то сбоку, поворачивает голову — и видит Рошель, выбирающуюся из сугроба с грацией тюленя, выползающего на лёд. Лицо  красное как рождественский шар, волосы — мокрые и выбившиеся из-под шапки, а сама шапка сбилась набок, одно ухо торчит, а другое прикрыто, придавая ей вид слегка контуженного бойца после артобстрела. Она получила снежком в лицо от Доры. Точным, безжалостным и полицейским броском — и Рошель улетела в сугроб как кегля, сбитая шаром. Долорес залепила шестнадцатилетней рэкетирше прямо в лоб с первого броска, без пристрелки, и армия мисс Кингсли без демократических процедур и голосования перебежала на сторону победительницы. Потому что дети — прагматики, оппортунисты и идут за тем, кто побеждает, а Дора только что победила, и её авторитет, отныне и навеки, подкреплён прямым попаданием в нос прежнего лидера.

[indent] И Сол ещё никогда — ладно, преувеличение, но сегодня особенный день для гордости — настолько не гордился своей женой, как в этот момент. Когда она, сидя на деревянных санках, одним снежком опрокинула шестнадцатилетнюю бизнесвумен и захватила её армию. Гордость Сола яркая и горячая как глоток грога, распирающее сердце изнутри, и рёбра трещат, и Сол думает: вот она, его жена — неисправимая, непобедимая и невозможная.

[indent] — И кто тут старпёр теперь? — подъёбывает Сол малявку в сугробе с улыбкой победителя, наблюдающего за поверженным противником из ложи.

[indent] Рошель ржёт в голос, лёжа в сугробе, принимая поражение с достоинством и юмором, и это — ещё одна черта, за которую Сол, при всём ограблении, уважает эту девчонку.

[indent] — Всё ещё ты, — говорит Рошель, отплёвываясь от снега и выковыривая ледяную крошку из-за шиворота. — Ты — старпёр. А миссис Дора — легенда. И скажи ей, что я хочу научиться стрелять как она.

[indent] Она встаёт из сугроба одним рывком, отряхивается деловито, сбрасывая снег с плеч и спины, и ускользает в сторону снежных крепостей, которые другая компания строит у дороги. Фортификационные сооружения, достойные учебников военной истории: стены в полметра высотой, сложенные из снежных блоков с аккуратностью каменщиков средневековых замков, с бойницами для снежков, с ветками деревьев, воткнутыми в гребень стены и торчащими вверх как шипы на ограждениях окопов. Рошель останавливается у одной из крепостей, критически осматривает конструкцию, поправляет ветку, оценивающе щурится — и вставляет ещё одну, длиннее и толще, с острым обломанным концом, и через десять лет эта девочка точно будет командовать людьми, и боже помоги тем, кто окажется на другой стороне.

[indent] Сол поправляет шапку, съехавшую набок, и и слышит женский голос позади:

[indent] — Мистер Вайс?

[indent] Женщина в синем пуховике и с тёмными волосами, убранными под серую вязаную шапку, из-под которой выбиваются две пряди, обрамляя лицо, бледное от зимы и румяное от мороза одновременно. В руках у неё зажат дымящийся термос, из горлышка поднимается тонкая, вьющаяся, соблазнительная струйка пара, пахнущего кофе. Лицо у женщины смутно знакомое, Сол определённо видел её где-то — вроде бы в лазарете, среди бинтов и капельниц, когда он сидел у койки Доры. Медперсонал, но имя Соломон не запомнил, было не до того.

[indent] — Обезболивающие подошли? — спрашивает она с лёгкой улыбкой.

[indent] — Да, — кивает Сол. — Спасибо, работают.

[indent] — Рада слышать. И вы выглядите замёрзшим, — говорит она, продолжая мягко и тепло улыбаться, и протягивает термос Соломону. — Хотите кофе?

[indent] И тут Сол на секунду подвисает. Потому что до слов «вы выглядите замёрзшим», Сол не заметил, что ему холодно. Не почувствовал, не зарегистрировал, просто не заметил.

[indent] Ты стоишь на на морозе, в декабре, при температуре, которая, по твоим австралийским стандартам, является преступлением против человечности. И ты не мёрзнешь. Даже не дрожишь. Не проклинаешь зиму, и Атлантику, и этот город, и всех его жителей, живых и мёртвых. Был слишком занят санками, скоростью, ветром в лицо и её смехом. Был занят ощущением, что зима — не всегда война, и что холод — не приговор. Был слишком занят жизнью.

[indent] Сол уже открывает рот, чтобы сформулировать вежливый отказ, как ему прилетает снежок в плечо, и он давится собственным «спасибо», оборачиваясь, и видит Дору во главе армии, смотрящую на него с недвусмысленным выражением ревности. Решение о снежном расстреле принято, приказ отдан, отступление не предусмотрено, пленных не брать и пощады не просить.

[indent]— Цель замечена! Снежки в руки!

[indent] — Дора, — окликает её Сол так, словно видит приближающийся поезд и стоит на рельсах. — Дора, подожди—

[indent] — Готовься!

[indent] — Нет-нет-нет-нет!

[indent] — Целься!

[indent] — Дора!

[indent] — ПЛИ!

[indent] И мир белеет.

[indent] С десяток снежков летят одновременно, выпущенные двадцатью парами рук — летят и попадают в Сола, в женщину, в термос, из которого кофе выплёскивается на снег тёмной дымящейся струёй. В снеговика за их спинами — гордого, трёхъярусного, с палочками-руками и чёрным цилиндром на голове. Снеговик получает прямое попадание, цилиндр слетает, а палочки-руки ломаются, и из-за снежной крепости звучит детский плач. Возмущённый и оскорблённый плач инженера-конструктора, чьё произведение искусства только что уничтожили на его глазах. Сол бросается за ближайшее укрытие — за снежную крепость с теми самыми ветками-шипами, которые Рошель так старательно втыкала, и врезается в компанию конструкторов, чья инфраструктура только что пострадала от перекрёстного огня. Разъярённые мелкие строители смотрят на Сола, и в их глазах — не просьба о помощи, а жажда мести. Девочка лет восьми, самая маленькая и вся в снегу, с красным носом и слезами на щеках, сжимает в кулаке снежок и смотрит на Сола снизу вверх с выражением, которое означает: «Мужик, мне снесли снеговика. Ты — взрослый, у тебя есть опыт перестрелок. Помоги мне отомстить». И племя снежных конструкторов берёт Соломона в свой отряд.

[indent] Твоя жена объявила тебе войну. Она командует армией подростков, ведёт наступление на твои позиции, у неё — численное превосходство, боевой дух на пике и тактическое преимущество внезапности. У тебя — полуразрушенная снежная крепость, обезглавленный снеговик, девочка с красным носом и пробоина в левом фланге. Ситуация критическая, но ты — бывший лейтенант, а значит, ты умеешь командовать отрядом.

[indent] Сол поднимается из-за забора и стряхивает снег с лица. Осматривает своё войско — потрёпанное, деморализованное, с разрушающейся крепостью и павшим снеговиком, и берёт ситуацию под контроль.

[indent] — Слушай мою команду. Вы двое — левый фланг. За дом. Ждёте мой свист.

[indent] Двое мелких кивают и убегают.

[indent] — Трое — правый обход. Через кусты, атака с тыла.

[indent] Эти тоже кивают и исчезают.

[indent] — С вас — артиллерия. Лепите много и быстро, не останавливайтесь.

[indent] Близняшки — идентичные выражения боевого азарта на идентичных лицах — падают на колени в снег и начинают лепить с конвейерной скоростью, четыре руки работают синхронно как детали одного механизма.

[indent] — Санки идут в лобовую, будете отвлекать.

[indent] Двое на санках рвутся вперёд с воплем, который переходит в боевой клич.

[indent] — И вы — шпионы. Проберитесь к ним и украдите ледянки. Тихо как мыши.

[indent] Двое самых маленьких — глаза блестят, щёки горят — кивают и исчезают, растворяясь в снежном пейзаже так бесшумно, что Сол думает: если эти дети доживут до двадцати, разведка Миротворцев загребёт из с руками и ногами.

[indent] — Ты, — Сол смотрит на красноносую  девочку со снежком в кулаке. — Как тебя зовут?

[indent] — Дина.

[indent] — Дина, за твоего мы снеговика отомстим. Ты со мной?

[indent] Дина кивает и смотрит с детской, но несокрушимой уверенностью, что взрослый — поможет, знает, что делать, и не подведёт.

[indent] — Вперёд.

[indent] И снежная война начинается.

[indent] Две армии сталкиваются на улице Кларка в бою, который по масштабу уступает разве что операции против орды, но по интенсивности превосходит, потому что орда зомби не умеет лепить снежки и не визжит на частоте, от которой лопаются барабанные перепонки. Снежки летят непрерывным потоком, и всё пространство между двумя лагерями превращается в зону поражения, в тот кусок улицы, через который невозможно пройти, не получив в лицо, в спину, в бок или в ногу. Крепость конструкторов принимает залп за залпом, стены содрогаются, снег осыпается с гребня, одна из бойниц расширяется от попадания, но крепость стоит. Близняшки лепят боезапас с промышленной эффективностью, горка снежков у стены растёт и растёт, руки у них красные от холода и мокрые от снега, но они не останавливаются, потому что цитадель должна выстоять. Лобовая атака на санках в виде двое мальчишек несётся по тропе, вопя так, что, наверное, слышно как минимум на кораблях Альянса, и швыряя снежки без разбора. Они врезаются в позиции противника и создают хаос, достаточный для того, чтобы группа обхода — трое через кусты — зашла с тыла и обрушила снежную лавину на левый фланг армии Доры. Крики, визг, хохот, кто-то падает, кто-то бежит, кто-то кидает снежки, не целясь ни в кого. Один из бойцов Доры — мелкий, юркий и гибкий как ящерица — проскальзывает через пробоину в крепости и начинает громить изнутри, швыряя снег в строителей, которые визжат и разбегаются в разные стороны, хватают собственные снежки и бросают в него. Двое маленьких шпионов незамеченными проползают по краю поля боя, прижимаясь к земле как коммандос на брюхе через грязь, и добираются до вражеских картонок-ледянок, утаскивая их в свой лагерь.

[indent] Сол отстреливается левой рукой. Хватает снежок из горки — бросает — хватает следующий — бросает. Правую бережёт, держа прижатой к телу, потому что обещал, потому что пальцы, планы и Дора ему такую потерю не простит. Снежок прилетает в плечо атакующему. Ещё один — в спину перебежчику, который метнулся в армию Долорес и получил заслуженное возмездие между лопатками. Следующий — промах, позорный, но объяснимый — Сол проигрывает всем здесь находящимся в снежном опыте. Дина стоит рядом и бросает снежки с яростью, непропорциональной её размеру. Каждый бросок — с размаху, всем телом и всей массой, которой не так много, но которая компенсируется энтузиазмом, и после каждого броска Дина орёт что-то нечленораздельное, что-то похожее на боевой клич или на имя своего павшего снеговика.

[indent] Потом — затишье. Секундное и мимолётное — обе стороны перезаряжаются, лепят новые снаряды, перегруппировываются. Сол выглядывает из-за забора, сканируя поле боя. Разрушенные снеговики — жертвы перекрёстного огня, невинные и безоружные, не участвовавшие в конфликте. Перевёрнутые санки. Борозды от картонок. Тела в сугробах — торчащие ноги, руки, шапки. Снежинки медленно оседают в воздухе, как дым после сражения.

[indent] А Доры нигде не видно На том месте, где она была с минуту назад, командуя армией, Соломон её не видит. Её отряд переместился, перегруппировался и увёл из-под обстрела как положено, ведь генералов не подставляют под пули, чтобы противник — то есть Сол — не мог до неё добраться.

[indent] Найди её. Она где-то здесь. Спрятанная, защищённая, укрытая своей армией мелких верных хоббитов, которые скорее погибнут в бою, чем выдадут местоположение своей королевы. Найди — и атакуй. Один снежок, который скажет, что ты её нашёл.

[indent] Рошель материализуется рядом, непонятно откуда. Секунду назад её не было, и вот она уже стоит неподалёку — снег в волосах, красный нос, хитрый прищур. Машет рукой, привлекая внимание Сола, и указывает в за угол дома жестом «обойди с той стороны — и найдёшь свою снежную королеву». Сол благодарно салютует Рошель двумя пальцами от виска и начинает красться вдоль стены дома, прижимаясь плечом к холодному кирпичу, пригибаясь и стараясь не хрустеть снегом под ботинками. Крадётся вдоль стены, мимо замёрзших кустов, покрытых инеем, и мимо сугроба, в котором торчит одинокая палка — бывшая рука снеговика, павшего смертью храбрых. Крадётся — и чувствует себя одновременно идиотом и героем, солдатом и клоуном, снайпером и мишенью, и это ощущение — лучшее, что он чувствовал за последнюю неделю.

[indent] Подходит к углу дома, останавливаясь и прижимаясь спиной к стене. Снежок в левой руке подтаивает, ладонь даже через перчатку уже мокрая и ледяная, пальцы немеют. Сердце стучит как перед рейдом, когда Сол выглядывает из-за угла.

[indent] И видит маленькую армию Доры, стоящую полукругом. Десяток лиц — краснощёких, яркоглазых, азартных, с поднятыми руками, в которых зажаты снежки. Много снежков. Очень много. Целая пирамида за их спинами, горка, курган, Эверест из снежков, слепленных с маниакальной тщательностью и разложенных по калибру. Они стоят — и смотрят на Сола с одинаковым выражением на лицах, означающих лишь одно: «Добро пожаловать, мистер Вайс, мы вас ждали. Спасибо, Рошель, что привела. Прощайтесь с достоинством».

[indent] Рошель сдала его как пустую тару и использованный билет. Как просроченный презерватив — нет, презервативы ещё не просроченные, их ещё нужно отдать, чёртов рэкет. Сдала армии Доры, работая на два фронта, двойной агент, тройной агент, шестнадцатилетний Штирлиц в мокрой шапке. Сол поднимает руки в жесте капитуляции— правую и левую со снежком, который теперь бессмысленен, один снежок против тридцати.

[indent] — Можем ли мы, — начинает Сол тоном дипломата, просящего мирные переговоры на минном поле, — догово—

[indent] Первый снежок прилетает ему в грудь. Второй летит в левое плечо. Третий попадет в живот. Остальные залепляют в ноги, в бок, в шею, снег забивается за шарф и скатывается по позвоночнику ледяной рекой. Седьмой — прямое попадание в лицо.

[indent] И Сол падает.

[indent] Не от удара — от собственного смеха, который взрывается как фейерверк. Падает спиной в сугроб, проглатывающий и смыкающийся вокруг Сола белым холодным объятием. Снег забивается за воротник, в уши, в рукава, в каждую щель, даже в ботинки — и Солу всё равно. Всё равно на холод и на мокрую одежду. На правую руку, которая ноет. На обезболивающее, которое начинает отпускать. На пять зим в ледяном аду. На мертвецов за периметром. Потому что Сол лежит в сугробе и смеётся так, как не смеялся с тех пор, как они с Долорес вернулись к Миротворцам. Может быть так, как не смеялся с тех пор, как Дора упала на штыри. Смеётся — и не может остановиться, рёбра болят от смеха, щёки горят, снег тает на лице, а небо над ним — серое, зимнее, бесконечное и заполняющее весь мир. И в этом мире сегодня хорошо.

[indent] Впервые за очень долгое время — хорошо.

[indent] И Сол видит Долорес над собой. Щёки розовые от мороза, нос покрасневши, волосы выбились из-под шапки. И она такая красивая. Такая, что Сол хочет лежать в этом снегу вечно и просто смотреть на неё. Снизу вверх, из сугроба, как смотрят на небо.

[indent] — Ты пленных берёшь? — спрашивает Сол из снега, в котором он лежит на спине, раскинув руки, как снежный ангел — нет, как сбитая кукабарра, подстреленная на взлёте, со снегом в волосах, на бровях и повсюду, и с улыбкой, от которой болят щёки, но от которой тепло.

♫

[indent]  Сол берёт протянутую руку и поднимается из сугроба. Снег осыпается с его спины и плеч тяжёлой белой лавиной, отдельные комья застревают за воротником и проскальзывают по шее вниз, пока Сол стоит перед Дорой мокрый, холодный, со снегом за воротником и льдом в ботинках, а ещё с идиотской улыбкой на лице. Улыбкой, от которой горят глаза и хочется сделать что-нибудь дурацкое, вроде подхватить Долорес на руки и закружить на месте, но Сол не делает только потому, что у него швы на руке, у Доры две дыры на спине и если он её подхватит, доктора убьют их обоих.

[indent] — Значит, ты берёшь меня за внешность, а не за тактические навыки. Обидно, но приемлемо, — Сол усмехается, поднимаясь, и смотрит на неё снизу вверх — на мгновение, пока ещё не выпрямился до конца. —  А что делают с красивыми пленными? Допрашивают? Я готов к допросу, можно даже с пристрастием.

[indent] Он в плену, с полной капитуляцией и мысленно подписанным актом о безоговорочной сдаче всех позиций, включая моральное превосходство и остатки достоинства, оставшиеся в сугробе. И Сол, в общем-то, не против. Совершенно не против. Потому что он в плену у Долорес почти десять лет — и почти десять лет его сердце находится в её руках, и за эти десять лет она обращалась с ним по-разному: бережно или грубо, иногда нежно, иногда роняла на пол, иногда прижимала к груди крепко. И Сол не просил обратно. Не просил и не будет. Потому что его сердце в её руках выглядит лучше, чем в его собственных — там бы оно бы давно остановилось от холода.

[indent] Дора стряхивает с его плеч груды снега, поправляет шапку и целует в нос, который потерял чувствительность где-то между третьим снежком в лицо и пятым забегом по снегу. Сол успевает в ответ поцеловать её в щёку — мимолётно, на ходу, ледяными губами на холодной коже. Дора хочет поехать домой и отдаёт приказ своей свите — настоящая снежная королева, чья корона сделана из инея и чьё королевство простирается по всему Кларку, чья власть не оспаривается ни одним подданным, даже самым мелким и самым наглым.

[indent] — Я немного другим помню убер, — Соломон лишь посмеивается, глядя, как ребятня впрягается в санки с энтузиазмом рождественских оленей у Санты в упряжке. — Но этот экологичнее, не поспоришь.

[indent] Они едут по снегу к дому. Дора — впереди, на санях, окружённая свитой из хохочущей, галдящей и не желающей прощаться мелочи, которая цепляется за санки, за одеяло, за рукав её куртки и за каждое слово. Сол идёт позади, переступая через снег, который набиваются в ботинки и тает. Можно подумать, что осторожное переступание поможет не промерзнуть ещё сильнее — нет, не поможет, Сол мокрый с головы до ног, как водолаз после неудачного погружения, но он всё равно переступает, потому что есть какой-то иррациональный, необъяснимый, чисто человеческий порыв — обходить лужи, когда ты уже мокрый. Сол слушает, как ребятня вокруг Доры щебечет, перебивающие друг друга нетерпеливо: «миссис Дора, а расскажите ещё», «миссис Дора, а вы завтра выйдете?», «миссис Дора, а вот когда я вырасту, можно мне тоже?» — и Дора отвечает что-то, что Сол не слышит на расстоянии десяти шагов, потому что ветер уносит слова в сторону, но видит, что Долорес — здесь. Не в кровати, не в комнате, не в «потом». Не в той серой, ватной, непроницаемой пустоте, из которой не доносятся звуки и в которую не проникает свет.

[indent] И видит, как мальчик лет двух, которого не было минуту назад и который материализовался из ниоткуда, в наглую забирается Доре на колени без малейшего понимания чужих границ — потому что двухлетним не нужно разрешение, они обладают суверенным правом на любые колени в радиусе досягаемости, как обладают таким правом только коты. Мальчик показывает Долорес свои снежки — два мелких, кривых и бесформенных комочка, похожих на что угодно, кроме снежков, но слепленных с гордостью коллекционера, демонстрирующего экспонаты мировой значимости. Долорес улыбается ему, и мальчик расцветает в ответ так, что видны все четыре с половиной зуба, и лепечет что-то на языке, доступном пониманию только других двухлеткам и их матерям.

[indent] Сол хмурится. Не от неудовольствия — от непонимания. Дора с ребёнком на коленях. Картинка — странная и непривычная, как фотография в чужой рамке. Они  с Долорес ведь были той самой бездетной парой — не «пока ещё бездетной» и не «к сожалению бездетной», а по своему решению, ни разу не пожалённому «нет». Они не делили друг друга ни с кем третьим и были только вдвоём. И Солу этого хватало. Хватало с избытком, с переполнением, и сейчас тоже хватает. Ни капли сожаления, ни грамма тоски по несбывшемуся. Да и вряд ли из него вышел бы хороший отец. И эта картина не вызывает ни сожаления, ни желания, ни тоски. Скорее нечто, что Соломон не может определить, не может классифицировать это чувство, наклеив ему этикетку. Оно без имени, как те два рыхлых снежка в руках мальчика — бесформенные, неопределимые, но определённо существующие. Впрочем, не всё же увиденное нужно прогонять через мозговую мясорубку, верно? Не всё требует выводов, решений и тридцати семи слоёв интерпретации. Иногда можно просто увидеть, зафиксировать, отложить и идти дальше. По мокрому снегу, в мокрых ботинках и с мокрым сердцем, в котором появилось новое чувство, для которого нет слова и которое, может быть, не нуждается в слове вовсе. Может быть, некоторые чувства существуют именно для того, чтобы оставаться безымянными.

[indent] Сол обещает себе подумать об этом потом. Или не думать вообще — и второе куда вероятнее.

[indent] Они доезжают до дома, когда начинает темнеть — зимние сумерки наваливаются стремительно, и вот только что небо было серо-голубое, а теперь сине-чёрное, фонари вдоль тропы загораются один за другим, как маяки на побережье, а в их свете кружатся снежинки. Каждая ловит свет фонаря и на мгновение вспыхивает золотом, прежде чем растаять на чьём-то воротнике или плече. Сол замечает свечи на подоконниках в окнах других домов, простые гирлянды — бумажные, самодельные, из старых журналов — на заборах. Венок из еловых веток прицеплен к двери, на которой кто-то нарисовал Санту с мешком и подписью «HO HO HO» красной краской, но буква «O» потекла, и получилось «HO HO HШ», что, вероятно, более точно описывает рождественское настроение в апокалипсисе. Мир может гореть, но люди будут рисовать Санту. Мир может умирать, а дети будут кидаться снежками. Мир может кончиться, а Сол будет катать Дору на зимних санках.

[indent] Потому что иначе — зачем?

[indent] Рошель прощается с ними у крыльца и забирает санки вместе с двухлетнем малышом — подхватывает его с колен Доры, укутывает потеплее в шапку с шарфом и уходит в сторону своего дома.

[indent] — Надеюсь, у нее есть с кем праздновать.

[indent] Сол провожает Рошель взглядом — маленькая фигура растворяется в сумерках.

[indent] — У неё точно найдётся компания на Рождество.

[indent] Та самая компания, для которой она выторговала у тебя упаковку презервативов. Шестнадцать лет, апокалипсис и Рождество на дворе. Остаётся только надеяться, что Рошель, мастер переговоров и двойной агент, не пожалеет о выборе этой компании и что компания окажется достойной.

[indent] Они заваливаются домой, через порог и коврик «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», на котором остаются лужи и комья снега, которые тают, превращаясь в маленькие грязные озёрца. Тепло обнимает со всех сторон, проникает под одежду и добирается до кожи. Мокрые вещи отправляются в корзину с грязным бельём — свитера, шарфы, шапки, промокшие насквозь, тяжёлые и пахнущие снегом и потом, холодом и детством. Дора кашляет — и Сол бросает на неё быстрый взгляд, но ничего не говорит, проглотив тревогу обратно, как глотают горькую таблетку. Они переодеваются в домашнее и сухое, Соломон натягивает серые спортивные штаны и чёрную футболку со стёртым лого «Kid A», бывшим когда-то белым и чётким, но давно побледневшим до призрачности. Накидывает на плечи растёгнутый длинный кардиган крупной вязки, и в нём тепло настолько, что Сол заворачивается в него как в мантию.

[indent] Дора говорит, что хочет сварить глинтвейн, а ещё просит принести ей тёплый свитер. Сол кивает на свитер — конечно, уже несу. Но на слове «вино» чуть приподнимает бровь — окей, до кухни Соломон сегодня не допущен. Вино в его руках и в сочетании с кастрюлей, специями и фруктами — это рецепт гарантированной катастрофы. Проверено неоднократно и с результатами, которые хочется засекретить под грифом «совершенно секретно, уровень допуска — только для тех, кто уже ничего не боится».

[indent] — Знаешь, — Сол отворачивается, чтобы хоть как-то скрыть довольную усмешку. — Когда-нибудь я, скромный ученик, превзойду мастера и не выжгу весь спирт из кастрюли. Вот увидишь, это будет исторический момент.

[indent] Нет, конечно, Соломон не превзойдёт. Неопровержимые и прожитые на собственном опыте факты таковы: все пять попыток приготовить глинтвейн за время совместной жизни с Долорес закончились для Сола полной кулинарной катастрофой и потерей веры в то, что он умеет готовить. Попытка первая — кислый компот, в котором вино капитулировало на второй минуте, а специи разбежались по углам кастрюли и отказались от участия. Попытка вторая — сахарная катастрофа, потому что Сол, в отчаянной попытке смягчить кислоту, которая получилась в первый раз, высыпал в кастрюлю полстакана сахара, и сахар победил. Результат напоминал по вкусу расплавленную карамель с пряностями, от которой слипались зубы, слипалась жопа и слипалось кулинарное самоуважение. Попытка третья — необъяснима и не поддающаяся научному анализу аномалия: каким-то образом — каким? через какой портал в пространственно-временном континууме? — специи и фрукты вступили в союз, направленный против вкуса, и глинтвейн начал горчить вместо того, чтобы согревать и радовать в мороз. Попытка четвёртая — дым. Просто дым от кастрюли, и пришлось открывать окна, проветривая кухню несколько часов. Попытка пятая — Сол решил «не рисковать» и просто нагрел вино с сахаром. Без специй, без фруктов и без амбиций. Результат — тёплое кислое вино с сахаром. Технически — не глинтвейн, но хотя бы без пожара.

[indent] Глинтвейн стоял в одном ряду с горячим шоколадом, который у Сола получался либо слишком жидким, как подкрашенная вода, либо слишком густым, как цемент, и золотой середины между этими двумя агрегатными состояниями не существовало. С гоголь-моголем, который после попытки Соломона его приготовить по консистенции напоминал что-то, о чём лучше не вспоминать за едой. С запечённой уткой, которая каждый раз оказывалась либо сырой внутри, либо обугленной снаружи, либо и тем, и другим одновременно, что, казалось бы, противоречит законам физики, но утка противоречила. И особенно с клюквенным соусом — Сол пытался сделать дважды, и оба раза соус убегал из кастрюли и заляпывал плиту алыми пятнами, похожими на место преступления. Рождественские блюда северного полушария не давались уроженцу южного будто нарочно, словно кто-то, отвечающей свыше за распределение кулинарных талантов, поставил галочку у его имени с запретом рождественскую кухню северного полушария, но с альтернативой креветок на гриле.

[indent] Зато другие традиции совмещались великолепно. Их рождественский стол был картой двух кулинарных культур, сшитых вместе нитью компромисса и любви. Американская индейка, золотистая и хрустящая, набитая всем, что Дора считала правильной начинкой, соседствовала с австралийскими креветками, которые Сол жарил на гриле с лимоном. Ростбиф — с мидиями в белом вине. Тыквенный пирог — со стейком. Имбирные пряники красовались рядом с лёгкими салатами из манго и авокадо, а ягодные кексы делили блюдо с фруктовыми закусками и воздушными безе.

[indent] Сол идёт за свитером и вином, оставляя Долорес на кухне, и думает: где-то ведь в их квартире а Бруклине есть фартук, он же входил в список вещей при переезде в Штаты... или нет? Чёрный фартук с подписью «Поцелуй повара», который Дора подарила ему на первое их совместное Рождество. Или на его день рождения? Соломон не помнит повод, но помнит фартук. И помнит пару раз, когда он готовил в нём. Только в нём. Вообще без ничего — лишь фартук, чёрная ткань от шеи до колен, завязки на пояснице, а всё остальное — спина, плечи, задница, ноги — открыто. Кухня пахла лимоном и маслом, Дора сидела на столе и смотрела на него тем взглядом, от которого лазанья в духовке подгорала не потому, что Сол забывал таймер, а потому что таймер переставал быть важным. И потом ни лазанья, ни креветки в кляре, ни вообще какая-либо еда не имели ни малейшего значения, потому что кухонный стол оказывался занят другим делом, а фартук был сброшен на пол рядом с домашней футболкой.

[indent] Тот фартук остался в квартире, которой больше нет, на кухне, которой больше нет, и в мире, которого тоже больше нет. Немного жаль, конечно, но, может быть, будет другой фартук, и другой стол, и другие креветки, но взгляд останется тот же самый.

[indent] Сол достаёт свитер с полки — крупной вязки, пушистый и ярко-красный в белую полоску, похожий на карамельную трость с витрины кондитерской. Находит бутылку красного вина — приличного, насколько в принципе может быть приличным вино, слишком долго стоявшее забытым на полке в мире, где никто больше не проверяет сроки годности и не спрашивает год урожая. Потёртая этикетка обещает нотки черешни и сливы, пробка цела, стекло не треснуло. Сол возвращается на кухню, где Дора уже колдует у плиты. Весь запас специй принадлежит ей по праву мастер по глинтвейну: вся корица в длинных закрученных палочках, пахнущих так, что Соломон чувствует запах от двери, ещё не войдя; вся гвоздика,  похожая на как ёлочные украшения из натурального дерева; и все сухие цветки бадьяна, ждущие, чтобы отдать напитку весь свой вкус и аромат. И Дора настолько домашняя среди среди фруктов, специй и тепла, в золотом свет лампы и запахе корицы, что Сол стоит в дверях, с бутылкой вина в одной руке и красным свитером в другой, и смотрит на Дору, не отводя взгляда, несколько долгих секунд. Чувство такое, что если моргнёт или двинется, то картинка исчезнет, как исчезает мираж, когда подходишь ближе.

[indent] Но потом всё же заходит на кухню, подходит сзади и кладёт подбородок Доре на макушку.

[indent] — Так что там в углу с пауками, м? — спрашивает Дора, не оборачиваясь.

[indent]  Конечно же, она заметила, было бы трудно не заметить.

[indent] — Да-да, пауки. Я точно видел там птицееда, — отзывается Сол буднично, пока жестом просит Долорес повернуться, и помогает ей надеть свитер. Голос  абсолютно серьёзный, лицо непроницаемое, хоть сейчас в покер играть можно. — Такого большого и с лапами — вот такими.

[indent] Сол разводит руками, описывая размер паука, который уж точно не поместится в каморке, и продолжает:

[indent] — А ещё сенокосца, — Соломон расправляет свитер на плечах Доры, приглаживая ткань и убирая торчащие нитки. — И скакуна. И тарантула. Ах да, охотника тоже, но тот куда-то сбежал.

[indent] Соломон специально с  улыбкой добавляет в список своего любимца, охотника, того самого, который размером с ладонь и бегает по стенам со скоростью, несовместимой с размерами тела и с психическим здоровьем Долорес. Так что никаких кладовок для неё сейчас, пока она занята глинтвейном. Но раз она подняла вопрос, то экспедиция в кладовую становится лишь вопросом времени. Так что…

[indent] — Мне как раз нужно их проверить, — говорит Сол с хитрым прищуром, означающим, что сюрприз должен остаться сюрпризом, даже если Дора уже разгадала его на семьдесят три процента. И выходит из кухни, пока Долорес не задала следующий вопрос. И потому, что если останется и продолжит стоять рядом, пока она варит глинтвейн, то полезет со своими советами и вопросами. «А нельзя побольше сахара?», «Температура не высокая?», «Давай добавим ещё гвоздики и цедры» — потому что Сол не умеет стоять рядом и молчать, когда кто-то готовит, Сол тот самый человек, который заглядывает в кастрюлю, и мешает ложкой, и спрашивает «а можно попробовать?», за что ловит той же ложкой по лбу. Заслуженно, конечно, но чуть-чуть обидно.

[indent] Кладовка тёмная и пыльная, полки уставлены ящиками и коробками: консервы, инструменты, запчасти, тряпки, свечи, батарейки, нитки, иголки, всё то бессистемное, неорганизованное и хаотичное хозяйство, накапливающееся во всех домов мира, потому что кладовка — это место, где человек капитулирует перед энтропией и просто складывает всё в кучу и закрывает дверь. Соломон щёлкает выключателем-цепочкой, тусклая лампочка загорается, качаясь на проводе, и тени от полок и ящиков пляшут по стенам. Лампочка мигает один раз угрожающе, как бы намекая, что её ресурс не бесконечен и что в любой момент она может потухнуть навсегда, оставив Сола в темноте среди коробок и — может быть, кто знает — настоящих пауков.

[indent] — Дора, — окликает он погромче в сторону кухни. — Тарантул тоже сбежал.

[indent] Нужная коробка стоит в дальнем углу, ровно там, куда Сол задвинул её, когда ходил за одеялом. Обычная картонная коробка без праздничной обёртки, потому что крафтовую бумагу с Сантами, оленями и снежинками сейчас найти стало даже сложнее, чем выжить. Продавцы-консультанты, которые когда-то были настойчивее любых мертвецов — «могу я вам помочь?», «а вы видели нашу праздничную коллекцию?», «подарочная упаковка — всего за два доллара» — исчезли вместе с миром, который их создал, и некому теперь упаковать коробку и наклеить бантик. Но коробка атласной лазурной лентой, и вот это уже хоть какой-то праздничный настрой.

[indent] Сол смахивает пылинки и проверяет, что крышка плотно закрыта, лента не развязалась и узел-бант на месте. Внутри коробки — результат отдельной сделки, переговоров с миротворцами и альянсовцами, отдельной истории, которую он никогда не расскажет. Внутри коробки, упакованная в мягкую ткань, лежит палетка теней — двенадцать оттенков, от нежно-розового до дымчатого чёрного, в футляре с зеркальцем. Сол тогда почти молился, чтобы палетка не разбилась при транспортировке, потому что тени хрупкие и не хотелось бы испортить такую красоту. Набор кистей — мягких, с перламутровыми ручками, пять штук разного размера, найденных в салоне красоты на Манхэттене. Тёмно-алая помада, цвета спелой вишни и того оттенка, который Дора носила в хорошее настроение, и каждый раз, когда она красила губы перед выходом, стоя у зеркала в прихожей, Сол стоял позади и думал, что, если  Долорес сейчас, с этой помадой на губах, его поцелует, они точно опоздают или вообще с удовольствием никуда не пойдут. И укрепляющий шампунь с бальзамом из аптеки, в двух аккуратных  бутылочках, с этикетками, на которых написано что-то про кератин и аргановое масло… И тут Сол ловит себя на мысли, которая бьёт как снежок в затылок: Долорес может воспринять это неправильно. Он положил в рождественский подарок шампунь. В подарок Доре, которая не мыла голову, потому что не было сил встать и дойти до душа, и чьи немытые волосы он заправлял за ухо час назад, ничего не сказав. И теперь Сол дарит ей шампунь.

[indent] Ты понимаешь, как это может выглядеть? Как намёк? Как критика, замаскированная под заботу? Ты не это имел в виду. Ты взял этот шампунь потому, что он пахнет приятно и укрепляет, заставляя волосы блестеть. Потому что хотел, чтобы ей было приятно. Чёрт, чёрт, чёрт.

[indent] Сол стоит в кладовке с коробкой в руках и с шампунем внутри коробки. И думает лихорадочно, как думает сапёр, обнаруживший провод не того цвета: достать? Оставить? Если достать, в коробке будет пусто то место, и Дора заметит эту пустоту и спросит, что же там было такого. Если оставить — рискует, что она не так поймёт. Но шампунь ведь хороший, восстанавливающий, приятно пахнущий… Ладно, оставит. Сол принимает решение и будет жить с ним. Если Дора обидится, то объяснит как-нибудь.

[indent] Немного места в коробке занимает увлажняющий крем для рук в маленькой белой баночке, с запахом чего-то цветочного, но ненавязчивого. И в центре всего подарка — духи. Изящная стеклянная розовая конфетка с зелёными хвостиками, название на итальянском, и Сол без понятия, как правильно читается и как переводится, потому что итальянский для Сола — это язык, на котором заказывают пасту, ругаются священники и признаются в любви парочки, но не читают этикетки парфюмерии. Но запах великолепный. Лёгкие и яркие цитрусы, как солнце на срезе апельсина, и что-то сладкое, мягкое и обволакивающее, как мёд или карамель, и немного цветочного оттенка сверху.

[indent] Сол не промахнулся с выбором профессии в апокалипсисе — торговая роль даёт привилегию, недоступную большинству. Шампунь выменял у фармацевтов, когда катался в Альянс, в обмен на блок золотых мальборо и три пары шерстяных носков. Крем выкупил у разведчиков, которые чистили аптечные склады в Нью-Джерси, обменяв на два патрона к пистолету. Помаду и палетку нашёл своими силами, а хороший парфюмерный магазин, где ещё можно попытать удачу, подсказала молодая инженер-механик за бутылку виски.

[indent] Он гасит свет и возвращается на кухню, держа коробку за спиной, перехватив неудобно и наклонившись чуть вбок, чтобы скрыть. Принюхивается к тому, как же сладко пахнет готовящийся глинтвейн — рождественский запах в полной красе. Настоящий — не из магазина, не из свечи «аромат Рождества, двести граммов, четыре доллара» и не из освежителя воздуха, а настоящий и живой, рождённый из кастрюльки с вином, фруктами и специями

[indent] — Прошу две минуты твоего внимания, если ничего не пригорит, — окликает он Долорес, не переставая улыбаться. — Попробуй угадать, что у меня есть. Подсказка — нет, это не паук.

♫

[indent] Сол успевает поцеловать Долорес в затылок — коротко, мимоходом, проходя мимо плиты к холодильнику и скользнув губами по тёплой коже. Поцелуй — секундный, почти случайный, «я прохожу мимо, не обращай внимания» — и вот Сол уже смотрит на кастрюлю, из которой поднимается пар — тёплый, пряный, насыщенный, пахнущий корицей, гвоздикой, апельсиновой цедрой и вином. А на столе рядом лежит ложка, которой Дора периодически помешивает глинтвейн. И Соломон хочет взять эту ложку, зачерпнуть из кастрюльки и сделать один глоток. Один маленький, крохотный, никем не замеченный глоток, пока внимание Дора поглощено температурой, пропорциями и алхимией превращения обычного красного вина с в нечто другое.

[indent] Нет, просто нет. Ты не украдёшь ложку глинтвейна, пока она стоит рядом и контролирует процесс с бдительностью хирурга, сапёра и снайпера одновременно. Потому что знаешь, что произойдёт. Она услышит звон ложки о край кастрюльки, обернётся — и варить в этой кастрюле будут уже не вино, а тебя. С корицей, гвоздикой и палочкой бадьяна, художественно засунутой тебе в ухо. Рождественский ты, запечённый в глинтвейне. Подаётся горячим, украшается апельсиновой долькой и приправляется слезами раскаяния.

[indent] Сол отступает от ложки с тем уважением, с которым отступают от заряженного оружия или от жены, варящей глинтвейн и чьи границы суверенитета над кастрюлей не подлежат нарушению. Но всё равно хочет. Не столько глинтвейна, а сколько хочет сделать первый глоток тайком, пока Дора не видит, чтобы потом поцеловать её и оставить на её губах вкус корицы, вина и тёплого мёда. Замкнутый круг, вечный двигатель поцелуй-дегустации. Но нет, не сегодня.

[indent] А ещё у Доры волшебные руки. Вот прямо сейчас эти руки, которые час назад лепили снежки и отправляли подростков в нокаут прямым попаданием в нос, которые утром лежали безвольно на подушке — эти руки сейчас помешивают глинтвейн деревянной ложкой, и каждое движение — выверенное, круговое, с тем гипнотическим ритмом, превращающим кулинарную процедуру в ритуал. Ложка скользит по дну кастрюли, рисуя невидимые круги в тёмно-рубиновой жидкости, и вино послушно вращается вслед за ложкой, апельсиновые дольки плывут по поверхности, как маленькие оранжевые лодки, и палочка корицы лежит на дне, отдавая свой аромат, а бутоны гвоздики медленно раскрываются, выпуская в вино свой терпкий, пряный, зимний дух.

[indent] И Сол, который в своё время перечитал чуть ли не все рецепты глинтвейна, смотрит на руки Доры и не понимает, просто не может понять: те же апельсины, та же корица, то же вино, но в его руках — кислый компот, приторная карамель или горькое варево, а в её руках — глинтвейн, настоящий, правильный и идеальный. Словно у Долорес есть что-то, чего у нет Соломона. Не рецепта, не секретного ингредиент и не загадочный семейный метод, передаваемый из поколения в поколение. Дора знает, сколько щепоток корицы добавить, в какой момент приправить всё сушёными дольками апельсина, когда добавить яблок и вот тот момент, когда вино достаточно тёплое, но ещё не кипит — не по термометру, а по тому, как пар поднимается над кастрюлей, как пахнет и как мелкие пузырьки собираются у стенок. Сол никогда не научится такому искусству — потому что с ним можно только вырасти, когда за окном мороз, а дома хочется тепла. А он вырос с эвкалиптом и жарой, в которой понятие «согревающий напиток» ограничивалось горячим чаем с молоком.

[indent] Морепродукты и рыба — да, пожалуйста. Стейки — хоть с закрытыми глазами, любой прожарки, от с кровью до полностью прожаренных, с травами и без, на гриле и на сковороде. Гарниры, салаты, соусы — всё, что душе угодно и что Долорес захочет, Сол приготовит и даже украсит веточкой розмарина, если найдёт розмарин. Но глинтвейн — нет.

[indent] — У нас со вчера вроде осталась немного рыбы?

[indent] — Да, — кивает Сол и идёт к холодильнику. Открывает и смотрит на полки, на которых лежит стеклянное блюдо с запёченным окунем, подсохшими за ночь в холодильнике, но, если разогреть, он снова станет хрустящим. Вот приготовленный окунь — территория Сола, это океан и то, что он умеет, не превращая блюдо в химическую катастрофу.

[indent] Дора тем временем выключает плиту и оставляет напиток подышать.

[indent] — Там, на верхней полке есть пакет из Старбакса. Достанешь его, пожалуйста?

[indent] И она улыбается хитро так.

[indent] Сол приподнимает брови.

[indent] — Ты же в курсе, — уточняет он на всякий случай, — что сегодня Рождество, а не Хэллоуин?

[indent] Богомерзкий Старбакс и его белая русалка на зелёном фоне. Корпоративный символ того, во что превращается кофе, когда его отдают на растерзание маркетологам, никогда в жизни не стоявшим за кофеваркой, но зато знающим, сколько видов сиропа можно добавить в один стаканчик, чтобы содержание кофе в напитке стало статистической погрешностью. Ванильный, карамельный, лесной орех, тыква, миндаль, кокос, лаванда, корица, мята, имбирный пряник — и ещё как минимум четыре, которые Соломон не помнит, потому что мозг отказался их запоминать из инстинкта самосохранения. Грабительские цены за стаканчик жидкости, в которой кофейный вкус присутствует на правах почётного гостя, приглашённого, но не пришедшего. И Сол, воспитанный в культуре настоящего кофе, который готовят с душой, лично сказал «спасибо» апокалипсису за, что Старбакс умер — хоть что-то хорошее восстание живых мертвецов.

[indent] Но Сол тянется к полке и достаёт пакет, прекрасно понимая, что Дора выбрала именно его специально, чтобы подъебнуть и ткнуть Сола носом в его кофейный снобизм. И нет, Сол не считает себя снобом. Сол считает себя человеком высоких культурных стандартов, которые он не намерен понижать даже в апокалипсисе на краю гибели цивилизации — потому что и Дора, и он сам заслуживают хорошей жизни, включая хороший кофе, и даже если мир закончился, это не значит, что вместе с ним должен закончиться вкус, и эта принципиальная позиция не подлежит пересмотру. Сол ставит пакет на стол, но пока не открывает. Он смотрит, как Долорес берёт коробку, приподнимает крышку, и и Дора смотрит внутрь, и —

[indent] И Сол видит её замешательство. Как её взгляд скользит по содержимому коробки и останавливается на шампуне. Шампунь. В рождественском подарке. От мужа, видевшего, что волосы немытые, что сил нет на душ, а кровать стала ловушкой, из которой не выбраться. Видит — и молчит, а потом дарит шампунь. Дора поднимает на него взгляд, И Сол чувствует, как внутри всё сжимается, потому что он облажался. Стоило ведь убрать, стоило вытащить шампунь из коробки, когда ещё было время, но не вытащил.

[indent] Ты хотел, чтобы она что? Чтобы она обрадовалась шампуню? Чтобы сказала «ой, как мило, я как раз не мыла голову, какое совпадение»? Чтобы не заметила и не поняла? Она сейчас читает подтекст там, где его нет, и видит намёк там, где нет намёка — и ты только что ткнул в больную рану своим подарком.

[indent] Сол открывает рот, хочет сказать и объяснить, что Долорес для него самая красивая, всегда, каждый день, в любом состоянии, с немытыми волосами и с чистыми в халате и в пуховике, в бинтах и вообще без ничего. И что шампунь это не «помойся», а «побалуй себя», что это не укор, а подарок. Что он хочет, чтобы она смотрела в зеркало и видела то, что видит он: невозможную, неисправимую, прекрасную женщину, и хочет сказать всё это, но слова застревают в горле, комкаются и путаются. Но тут Дора берёт духи и пшикает ими — и улыбается.

[indent] — Вкусно.

[indent] И у Сола камень с души. Даже не камень, а целый валун, гора, целые Кордильеры и Гималаи.

[indent] — Прямо как ты, — успевает он вставить между её «вкусно» и её поцелуем.

[indent] Подставляет щёку под поцелуй Долорес и аромат цитрусов от неё, лёгким и ярким на её коже, таким же сладким, мягким и обволакивающим, как мёд, карамель и поцелуй. Аромат, который будет теперь ассоциироваться с этим Рождеством, с этим моментом, с глинтвейном на плите и снегом за окном.

[indent] И Сол улыбается довольно и тепло с тем выражением человека, который угадал, который попал, который всё-таки сделал правильно. Наблюдает, как Дора расцветает, и хочет, чтобы она чувствовала себя всё лучше и лучше каждый день. И то, что она выглядит счастливее, как блестят её глаза, как она улыбается, запах духов на её запястье — вот это уже подарок Солу на Рождество.

[indent] — Ты сам мне голову мыть будешь, — смеётся Дора. И смотрит тем хитрым взглядом, от чего у Солу так же тепло, как от глинтвейна.

[indent] — С удовольствием, — отзывается он мгновенно, без единой секунды на размышления, потому что размышлять тут нечего. — Сегодня у нас в планах праздничный ужин и праздничный душ на двоих.

[indent] — Глянь на мои подарки!

[indent] Соломон берёт пакет с русалкой, который в любой другой момент своей жизни вызвал бы рефлекторное содрогание, нервный тик и желание прочитать лекцию о разнице между настоящим кофе и тем подслащённым молочным коктейлем, который Старбакс имел наглость продавать под видом кофе по цене, за которую можно было купить три флэт уайта, два лонг блэка и один капучино с латте-артом в форме лебедя. Но сегодня этот пакет не вызывает содрогания. Потому что это подарок от Доры, и внутри не карамельный фраппучино на миндальном молоке, а что-то, что она искала, прятала и ждала момента. Сол открывает пакет, и первое, что он видит — цвет. Цвет, бьющий в глаза как солнце после недели пасмурного неба и не имеющий права существовать в декабрьском Нью-Йорке, в сером мире пепла, снега и мёртвых здания, но который так и кричит «лето, океан, солнце, пляж!» Сол вытаскивает первую рубашку и разворачивает, держа перед собой и чувствуя мягкий хлопок ткани, пока зелёные попугаи на розовом смотрят на него нахальными глазами. Вытаскивает следующую — жёлтую с синими тропическими цветами, и следом за ней голубую с фиолетовыми звёздами, рассыпанными по ткани. Три гавайские рубашки из тех, которые Сол носил на пляже, на работе, на свиданиях с Дорой, когда мир был другим. И они такие яркие посреди зимней кухни, среди бежевых стен и серого света из окна, что кажутся инопланетными, чужеродными, как экзотические птицы в зимнем лесу или тропические цветы в сугробе. Как он сам в этом городе и в этой зиме.

[indent] Сол улыбается — тихо, мягко, с благодарностью, которая не помещается в слова и поэтому живёт в улыбке. Хочет уже сказать — «спасибо», обнять и поцеловать Долорес, но в пакете внезапно обнаруживается ещё что-то. Соломон опускает руку в пакет и достаёт два плеера — CD и кассетный — и по одному альбому к каждому.

[indent] The Cranberries. «Zombie», «Linger», «Dreams», «Ode to My Family» — песни, которые Сол слушал тысячи раз, и каждый раз как первый, потому что такая музыка не изнашивается, не стирается и не теряет цвет, как не теряет цвет океан и не теряет тепло солнце. Долорес О'Риордан — женщина, чьё имя познакомило Соломона с самым прекрасным женским именем на свете. Самое прекрасное женское имя на свете, и оно теперь принадлежит Доре, стоящей рядом с Солом и вручающей ему рождественские подарки посреди зимнего мёртвого мира.

[indent] И диск Kongos. Сол переворачивает его в руках — и свет из окна ложится на голографическую поверхность, разбрасывая маленькие радуги и крохотные спектры. Сол читает название альбома, и сами строки всплывают навязчивым мотивом — «If I could breathe, I'd be free», «Если бы я мог дышать — я был бы свободен». Строчка, которая зацепила его, когда он впервые услышал, когда Kongos были ещё новыми и незнакомыми, и зацепила глубоко на том уровне, где невозможно объяснить, а можно только почувствовать. Отказ от догматического мышления, свобода от правил, от рамок, от чужих «так нужно», «так правильно» и «так положено».

[indent] Сол поднимает взгляд, смотря на Дору, и он растерян. По-настоящему. Без притворства, без маски, без иронии, потому что он не думал, что Долорес заметила, насколько ему не хватает музыки. Что она помнит — The Cranberries, и Kongos, и что он слушал, и когда, и как. Что она каким-то самым непостижимым образом смогла добыть ему музыку, плееры, кассету и диск. Потому что когда-то Сол слушал музыку в наушниках почти постоянно: когда убирался в квартире, даже если пылесос ревел и заглушал трек; когда готовил ужин, пока масло шипела на сковороде и мясо подрумянивалось; когда гулял по пляжу или загорал, лёжа с закрытыми глазами, и солнце грело кожу, а музыка согревало всё остальное. И потом музыка ушла — как ушло всё остальное: магазины, кофейни, кинотеатры, концертные залы и всё, что делало жизнь жизнью, а не выживанием, и по чему он невыносимо скучает порой.

[indent] Сол делает шаг к Доре и обнимает её мягко, так мягко, как никогда — или как всегда, как каждый раз, когда Долорес делает для него что-то, от чего у него внутри всё переворачивается и встаёт на место одновременно. Руки ложатся на её талию, обхватывая и притягивая, и Сол прижимается щекой к её волосам, которые сейчас пахнут цитрусами, цветами и чем-то сладким, и закрывает глаза.

[indent] — Спасибо, — говорит Сол тихо в её волосы, в запах духов и в тишину кухни, в которой остывает глинтвейн и разогревается окунь.

[indent] И не отпускает долго, дольше, чем нужно для «спасибо», чем принято для обычного объятия — но это не обычное объятие, и не обычное «спасибо», потому что никакими словами нельзя выразить то, что он чувствует прямо сейчас. Что значит — получить обратно музыку, которую потерял, и от женщины, которая заметила, что он потерял, хотя ни разу не сказал вслух. Только потом расцепляет медленно и отстраняется немного, смотрит на Долорес — в её глаза, которые час назад были красными и опухшими, а сейчас — блестят и горят. И целует Дору, приподняв её подбородок ладонью. Целует глубоко и трепетно, закрывая глаза и погружаясь в поцелуй весь, целиком и без остатка, как погружаются в воду, в музыку, в неё. Его ладонь — на её бедре, вторая — на затылке, пальцы зарываются в волосы, перебирают пряди, и волосы сейчас пахнут духами, и его пальцы будут пахнуть ими же, и всё, к чему он прикоснётся после этого — всё будет пахнуть ею.

[indent] И поцелуй на вкус — корица, потому что воздух на кухне пропитан глинтвейном, и корица осела на губах Доры, и Сол пробует её на вкус, пробует глинтвейн на её губах, тот самый глоток, который он хотел украсть из кастрюли ложкой, но так даже лучше. Та неизмеримо лучше. Корица, вино, апельсин, гвоздика и Дора — всё вместе, всё сразу, всё одним поцелуем.

~

[indent] Горят свечи, расставленные на полках, подоконнике и журнальном столике, толстые, белые и восковые, с оплывшими краями, по которым медленно стекают капли воска, застывая на полпути. Огоньки танцуют и мерцают, реагируя на каждое движение воздуха, тени от пламени колышутся на стенах, и комната в свете свечей становится немного другой — золотистой, янтарной, медовой.

[indent] Они сидят на диване. Сол — в голубой гавайской рубашке с фиолетовыми звёздами, и этот дизайн является модным преступлением такого масштаба, что если бы существовала полиция моды, Соломон получил бы пожизненное без права на досрочное освобождение. Но полиции моды не существует, так что Сол голубой гавайке сидит на диване с бокалом глинтвейна в руке. И глинтвейн согревает изнутри. Не обжигает как виски или ром, не опьяняет стремительно. Что Сол, что Дора, конечно, предпочитали что-то покрепче — виски, ром, джин или просто холодное пиво, но глинтвейн это про другое. Не вино и не алкоголь в первую очередь, а праздник, разлитый в бокал. Жидкое Рождество, тёплое, пряное и мягкое, кружащее голову именно так, как нужно, не валящее с ног, а укутывающее как тёплое одеяло или долгое объятие. Тепло от глинтвейна расходится по телу волнами — первая от горла к груди, вторая от груди к животу, третья к кончикам пальцев. На журнальном столике стоит стеклянное блюдо с остатками запечённого окуня и маринованные овощи. Рождественский ужин — не индейка с клюквенным соусом, не креветки на гриле, но всё ещё их общий. Овощи, которые нашлись. Рыба, которую Сол умеет готовить. Глинтвейн, который умеет готовить Дора. Свечи на полках. Гирлянды на окне. И воздух пахнет корицей и апельсинами.

[indent] И Сол тасует карты.

[indent] Колода старая и потрёпанная, с загнутыми углами и стёршимися рубашками — когда-то тёмно-синими, а теперь выцветшими до неопределённого серо-голубого оттенка, с пятнами от кофе на двойке треф и надорванным углом у дамы пик. Колода, которая видела лучшие дни, но которая всё ещё мешается и ложится в руки, разжигающая азарт между двумя людьми, когда они садятся друг напротив друга и начинают играть. Сол тасует карты, перекладывая половинки колоды из ладони в ладонь, пока сам смотрит на Дору — такую красивую в свете свечей, которые бросают на её лицо мягкие золотые блики и тёплые тени, на домашний свитер, похожий на рождественский леденец, и в Дора выглядит такой домашней. Уютной. Тёплой. Его.

[indent] — Итак, — Сол улыбается хитро, тасуя карты. — Что загадаешь? Потому что у меня уже есть пожелание. Если выиграю — медленный танец, музыка ведь у нас есть. И нет, — добавляет Сол, — душ как желание не считается. Мы всё равно пойдём туда потом.

[indent] И начинает раздавать карты. Карта Доре — скользит по столу, ложится рубашкой вверх. Карта — себе. Карта — ей. Карта — себе. Свечи мерцают, глинтвейн в бокалах греет руки, снег за окном всё падает и падает, но в комнате, в свете маленького пламени и запахе корицы, духов и свечного воска, в голубой рубашке с фиолетовыми звёздами и красном свитере с белыми полосками, с картами в руках и глинтвейном в крови, с Долорес рядом — здесь тепло. Седьмой тёплый день посреди зимы.

♫

[indent]  Веер карт в руках Сола — дамы, короли, тузы, перемешанные в случайном порядке — замирает. Пальцы останавливаются, дама пик, которую Сол собирался положить на стол, повисает в воздухе между его большим и указательным пальцами и тоже замирает — как замирает всё.

[indent] Потому что мир покачнулся.

[indent] Опять. Как покачнулся на верфи, когда Дора упала — и мир, который до этого момента был плохим, но терпимым, стал в то мгновение невыносимым. Мир сместился — и всё, что секунду назад было тёплым и лёгким, пряным и мерцающим, как пламя свечи на подоконнике и рубиновый блик глинтвейна в стеклянном бокале — всё это покачнулось. Сдвинулось. Стало другим.

[indent] — Так и было? С тобой? Тогда?

[indent] Сол смотрит на Дору как в зеркало и видит те же контуры, те же очертания, ту же топографию, которую она наблюдала раньше нём. Она пыталась, кричала, умоляла, злилась, плакала, трясла за плечи, шептала «верни мне моего мужа» — и Сол не мог, только закрывался глубже и уходил ещё дальше. И теперь Долорес стоит на той же территории и чувствует под ногами ту же зыбкую, проваливающуюся, обманчиво-ровную почву. И ей страшно. Не потому что она слабая, нет, Долорес не слабая — Долорес бывает уставшей, и раненой, и злой, и молчаливой, и расстроенной, но не слабой, и ей страшно потому, что она знает, видела своими глазами, куда эта дорога ведёт. Голос Доры, в котором минуту назад жили одновременно смех и флирт, вино и корица, сейчас звучит иначе — сипло, тихо и хрупко, как звучит лёд на реке за секунду до того, как треснет.

[indent] — Хочу только… в темноту… и спать, и чтобы никто не трогал. Устаю просто думать.

[indent] Слова падают одно за другим, словно камни в колодец — тот самый колодец, бездонный, тёмный, с мокрыми стенами, из которого Сол выбирался два года и до сих пор иногда слышит эхо своих собственных шагов оттуда снизу. Камни падают — и каждый ударяется о стенки, и Сол считает удары, и с каждым ударом узнаёт всё больше, точнее и болезненнее собственный голос и собственные слова, которые он не произносил вслух — никогда, ни разу, ни одному живому существу — но которые жили в нём.

[indent] Ты помнишь одеяло, которое ты натягивал на голову, чтобы мир стал ещё темнее, чем был. Помнишь будильник, который звонил, и звонил, и звонил, и ты лежал, и слушал, как он звонит, и не выключал, потому что протянуть руку — это движение, а любое движение — это усилие, а усилия кончились. Помнишь стену спальни, которую ты изучил до последней трещинки, до последнего пузырька в штукатурке, до того пятнышка на уровне глаз, которое было похоже на карту дома, если прищуриться и наклонить голову. И больше ничего не было — ни цвета, ни звука, ни вкуса, ни запаха, ни смысла. Серый гул в голове, похожий на шум в пустой раковине. И усталость от мыслей, от необходимости думать, от процесса складывания слов в предложения и всё это — зачем? Зачем складывать? Кому вообще нужны предложения? Для чего этот смысл? Устаёшь просто думать. Именно так. Теми же словами. Её словами, которые тогда были твоими.

[indent] Сол ведь помнит, как Дора приходила. Каждый день и каждый вечер, когда они оба возвращались с работы. Садилась на край кровати и говорила. Что-то тёплое — сначала. Потом — злое. Потом — умоляющее. Потом — резкое. Потом — снова тёплое, но уже с трещиной в голосе. Каждый раз, когда она произносила его имя — «Сол» — у Соломона внутри что-то вздрагивало, какая-то нить натягивалась, какой-то нерв откликался, но между этим «откликнуться» и «повернуться, и посмотреть, и взять её руку», была пропасть. Полметра реального расстояния и бесконечность внутри. Полметра до её руки — и вся вселенная между. И Сол пошёл ни к кому потому, что не хотел чужих рук в своей голове. Не хотел чужих глаз в тех комнатах, которые и сам не мог найти в темноте. Не хотел, чтобы кто-то незнакомый, с блокнотом и дипломом, с интонацией, отработанной на тысяче чужих историй, переставлял мебель в его мыслях, раскладывал по полочкам то, что не раскладывалось. Гордость. Глупость. Упрямство. И кончилось это Долорес, уходящей от него. Дверью, которая закрылась. Кончилось тишиной и холодными зимами.

[indent] А до этого были ночи, о которых Сол не расскажет никому, никогда и ни под каким предлогом, даже Доре — особенно ей. Ночи, когда приходила тихая и спокойная мысль: «Всем было бы легче без тебя». Слова, которые в три часа ночи звучат не как болезнь, а как единственное логичное решение. Соломон взвешивал его, как взвешивают на весах, одна чаша — «остаться», другая — «уйти», и чаша «уйти» опускалась медленно и неуклонно под весом всех аргументов, казавшихся неопровержимыми в темноте. И он не ушёл. Не потому что хотел жить, нет, желания жить в те ночи не было, а просто потому что — Дора. Потому что представлял её лицо, когда ей скажут. Её голос, когда она позвонит и никто не ответит. Её руки, повисшие вдоль тела. И её после. Одну. И вот эта одна-единственная мысль о ней перевешивала каждый раз и каждую ночь. Тонкая нить, которая не рвалась, потому что на другом конце была она.

[indent] Соломон кладёт карты на стол. Веер рассыпается по столешнице с тихим шелестом, как рассыпаются листья и как рассыпаются иллюзии, что вечер будет лёгким. Карты ложатся рядом с блюдом с окунем, наполовину съеденным, а рядом — свечи, которые горят и горят, не зная, что атмосфера за столом изменилась, что праздник на паузе.

[indent] И Сол молчит.

[indent] Долго. По-настоящему долго, потому что — что сказать? Какие слова из всех, что существуют на всех языках — какие из них подходят? Какие не соврут? Не преуменьшат? Не напугают ещё больше? Какие дотянутся до того места, где Дора сейчас стоит, до того края, который Сол знает наизусть, потому что сам на нём стоял? На такое нет правильных формулировок и выверенных фраз, нет сценария, который можно прочитать по бумажке. Есть только он сам с тридцатью девятью годами, из которых два были прожиты на дне того колодца, из которого он выбрался, но стены которого помнят отпечатки его пальцев.

[indent] — Да.

[indent] Одно слово, самое короткое из возможных.

[indent] — Так и было.

[indent] Сол опускает бокал на стол рядом с рассыпанными картами. Глинтвейн качается от толчка, маленькие волны бьются о стеклянные стенки, и отражения свечей в вине дрожат и расплываются, как дрожат и расплываются воспоминания, когда пытаешься рассмотреть их слишком пристально.

[indent] Не всё. Не сейчас. Она спросила — и ты ответишь, но не всё. Не про три часа ночи и мысли, которые тогда были. Потому что если ты скажешь ей такое, она услышит пророчество и подумает: «Вот что ждёт и меня». И это — не то, что ей нужно. Ей нужна правда, но та правда, которая не сломает, а скажет: «Да. Я был там. Да, я знаю, как там страшно. Но я вышел оттуда, и ты — выйдешь».

[indent] — Усталость… — говорит Сол и сразу же запинается. Не потому что не знает, что сказать, а потому, что наоборот слишком хорошо знает. — Не от работы… не как обычная. Просто устаёшь от совсем всего, даже от себя. Вставать утром, поесть, одеться, выйти куда-то. И смысла нет. И думаешь: ну и ладно, пожалуйста.

[indent] Он замолкает и проводит ладонью по лицу Доры — сверху вниз, от лба к подбородку, медленно, с нажимом, как проводят ладонью по запотевшему стеклу, чтобы протереть и увидеть что-то за ним. Жест, который означает: «Я собираю тебя обратно». И смотрит на Долорес, сидящую рядом на диване, в красном свитере с белыми полосками, с бокалом глинтвейна и испуганными глазами, в свете свечей, которые бросают мягкие тени на её лицо, и в её тёмных глазах — два отражения пламени, два маленьких огня в тёмном небе.

[indent] — Но ты ведь мудрее меня, — говорит Сол. — Всегда была. Я мог говорить «нормально» и верить в это. Потому что оно и кажется нормальным. Кажется, что так  и должно быть. А ты — что ты сейчас сделала? Вот прямо сейчас. Ты сказала вслух то, что я тогда так и не смог, а ты смогла за секунду.

[indent] Сол берёт Дору рук, накрывает сверх, ладонь на ладони, тепло на тепле.

[indent] — Дальше станет лучше, — продолжает Сол. Не как обещание, а просто как факт, который он знает из опыта, пережитого на собственной шкуре и оплаченного слишком дорого. — Завтра будет чуть-чуть легче, чем сегодня. Может, на одну мысль, которая будет… — он ищет слово, кидая быстрый взгляд на комнату, на гирлянды, на свечи, рубиновый глинтвейн и яркий свитер, и находит слово, — …цветной. И послезавтра — ещё одна и ещё легче, чем было завтра. Потому что ты выздоравливаешь. Сегодня вот залепила снегом одной засранке в нос с десяти метров. А неделю назад мы с трудом из постели вылезли. Неделя — и вот такая разница.

[indent] Он разводит руками широко, показывая, и жест — большой, непропорциональный, как до этого описывал любимого паука, преувеличивая ровно настолько, сколько нужно, чтобы Дора увидела и поверила, что разница есть.

[indent] — Это ведь не «та же» ты, что тогда. Это другая, и завтрашняя будет ещё другее.

[indent] Сол замолкает на секунду, и уголок рта чуть приподнимается в  улыбке, слегка нелепой, но честной.

[indent] — «Другее» — это вообще слово?

[indent] Не ждёт ответа, потому что грамматика не так важна, важно совсем иное.

[indent] — Я буду рядом. И не уйду. Не как тогда. И дам тебе всё, что нужно, что захочешь.

[indent] Всего несколько слов, но в них — вся тоска расставания, и все пустые зимы, и все закрытые двери, и все попытки Долорес протянуть ему руку помощи, которые Сол отверг, но самое главное — обещание не повторить той же ошибки и не оставить её одну теперь по другую сторону баррикад.

[indent] Сол смотрит на Дору, не отводя взгляда. Смотрит — и видит не раненую, не больную, не сломанную и не «калеку», как она, возможно, называет себя. Смотрит — и видит ту, которая сегодня каталась на санках и хохотала так, что слышал весь Кларк. Которая залепила одной несносной девчонке снежком, и командовала армией детворы, и варила глинтвейн — тот самый единственный навык, который Сол за десять лет не смог у неё украсть. Которая кормила Соломона рыбой с пальцев и предлагала грязные фантазии, а сейчас пахнет новыми духами, корицей, вином и зимой. Которая сегодня, посреди Рождества, посмотрела в пропасть слова «потом» и не шагнула, а отошла прочь, не сорвавшись. И назвала самый тёмный страх вслух.

[indent] И ты будешь на неё смотреть завтра, и послезавтра, и через год, и через десять лет — и никогда не устанешь.

[indent] Сол наклоняется к Доре медленно, как если бы двигался рядом с пламенем, которое может погаснуть от резкого вдоха. Его рука скользит по её плечу, по ключице и вверх по шее, ложась на затылок, пальцы касаются волос — тёмных, пахнущих вином и новыми духами, цитрусами, цветами и мёдом — и притягивает мягко, чтобы поцеловать в висок. Долго, прижимая губы к тонкой коже, под которой пульс — быстрый, тёплый и живой, — целует и не отрывает губ, считает удары, как считал когда-то, лёжа в темноте, вслушиваясь в её дыхание, только теперь не из страха, что дыхание остановится, а из благодарности, что продолжается. И не отпускает долго, пока свечи горят, и тени качаются, и глинтвейн остывает, а карты всё так же лежат на столе забытые, и мир за окном существует, но не имеет значения. Потому что здесь мир сужается до размеров двоих — до размеров его ладони на её затылке и поцелуя в её висок.

[indent] И потом, спустя время, Сол отстраняется, смотрит на Дору чуть сверху вниз, потому что они сидят рядом и он чуть выше, и свечи бросают медные блики на её лицо и золотят её волосы. Пальцем касается её подбородка, приподнимая на пару миллиметров, чтобы Долорес смотрела ему в глаза. Не вниз, не в стену, не в ту темноту, которую она только что назвала вслух.

[indent] — Дора, — зовёт её тихо и мягко, с тем обертоном, когда просит о чём-то, что важнее всего на свете, и боится отказа, хотя знает, что отказа не будет, потому что — она здесь, они вместе пройдут через это всё, потому десять лет, и санки, и снежки, и глинтвейн, и этот вечер, который начался как праздник, но стал  чем-то большим. — А пока можно я приглашу тебя на танец?

[indent] И Сол думает, прижавшись лбом ко лбу Доры, что завтра будет легче. Не потому, что он так решил, и не потому, что так устроен мир. А потому, что Долорес сегодня не сказала «потом», она дышала зимой, расцветала жизнью, открывала подарки, пахла духами и будет танцевать в свете свечей. И это уже не темнота.

♫

[indent]  Соломон никогда не лгал Долорес.

[indent] Никогда за все годы, за все десять лет их истории, за все все те формы, которые принимали их отношения, как принимает формы вода: лёд и пар, река и океан. Первый брак — не лгал. Развод — не лгал, хотя развод был тем местом, где ложь казалась не просто допустимой, а необходимой, как анестезия перед ампутацией, потому что правда резала глубже любого скальпеля и глубже любых штырей, глубже и больнее всего, что может резать, потому что эта правда резала — их. Воссоединение — не лгал. Орда, и кровь, и антибиотики, и бессонные ночи у её койки — не лгал. Даже когда было больно, а было больно так, что каждое честное слово выходило из горла как стеклянный осколок, царапая стенки и оставляя привкус крови на языке. Даже когда было страшно — и страшно настолько, что ложь казалась спасением, мягкой подушкой между лицом и бетонной стеной, о которую он собирался удариться лбом. Даже когда было невыносимо. Сол никогда не лгал Доре. Не лгал потому, что слишком уважал её, слишком любил и знал, что ложь между ними, даже маленькая, даже нежная и произнесённая с лучшими намерениями, завёрнутая в заботу как яд в шоколадную обёртку, разрушит всё. Ложь — не анестезия, она ржавчина, которая выглядит как патина и благородная старина, пока однажды утром не обнаруживаешь, что от вас осталась только форма — красивая, аккуратная, покрытая благородной патиной форма, которая рассыпается в труху от первого прикосновения.

[indent] Сол не лгал тогда — не лжёт и сейчас.

[indent] И видит, как много весит эта правда, как она обрушивается на Дору — не по грамму, не по капле, а целиком, разом, всем своим свинцовым весом. И Дора сгибается под ней, как сгибается ветка под снегом или человек под ношей, которую он не ожидал и к которой не готовился. «Так и было» — и эти два слова падают как камень в стоячую воду, и круги расходятся, и расходятся, и расходятся, и Сол видит каждый круг. Видит, как расширяются зрачки Доры. Видит, как стекленеет взгляд. Видит, как дрожат губы, которые десять минут назад фыркали, смеялись и целовали его в щёку, а сейчас дрожат.

[indent] — Откуда ты знаешь?

[indent] Словно она проверяет его на прочность, на правдивость, на «ты говоришь это, чтобы утешить, или потому что так оно и есть?» Сол видит, что Дора не слышит его, не слышит его слов о том, что она справляется лучше, чем вчера. Потому что страх, он громче любого утешения и громче всего, что Сол может сказать или сделать.

[indent] Руки Долорес сжаты в кулаки, как перед боем и дракой — той дракой, которая не с чужими, а с собой. Как всегда у Доры перед боем, потому что она не знает другого способа встречать то, что пугает, кроме как сжать кулаки и оскалиться.

[indent] — Не спрашивай. Делай. Заставь меня.

[indent] Слышишь? Она просит не о нежности. Не о поцелуях в лоб, не о руке на талии и не о «всё будет хорошо, я рядом». Она просит — о силе, о жёсткости, о том, чтобы ты стал стеной, о которую она будет биться — и которая не сдвинется, не поддастся и не развалится от её ударов, от её слёз, от её «отстань, уйди, не трогай, ненавижу тебя». Она просит тебя быть тем, кем ты не был для себя. Она говорит: не повтори, не сделай со мной то, что сделал с собой, не позволь мне — утонуть, даже если будет кусаться, биться и сопротивляться.

[indent] Сол слышит каждое слово, и каждое слово ложится внутрь. Да. Да, да, да, она права, ведь жалость к себе — тот сорт заботы, который убивает, это тёплое одеяло, под которым удобно лежать и удобно разлагаться, и никто не потревожит, не дёрнет за руку, потому что жалость — деликатная, жалость стоит в дверях с тарелкой супа и виноватым лицом, не замечая, что тот, кого жалеют, перестал есть суп две недели назад. И три недели назад перестал мыть голову. И четыре — перестал вставать.

[indent] — Клянись. Клянись, Соломон, что будешь заставлять меня жить!

[indent] Она хватает его руки, хватают его пальцы, ногти вдавливаются в кожу, и это больно, но Сол не отдёргивает и не морщится, только держит — и смотрит Доре в глаза. В эти тёмные, мокрые, перепуганные, яростные, живые — живые, пока они горят — глаза, в которых прямо сейчас, в эту секунду, идёт война. Та самая, главная, единственная война, которая стоит того, чтобы её вести.

[indent] — Я не хочу… я боюсь… не… не надо… я не стану такой… ладно? Пожалуйста, п-пож…

[indent] Слова рассыпаются, как карты, которые Соломон только что положил на стол, разлетаются во все стороны, и Долорес ловит их, и роняет, и снова ловит, и роняет. Кашляет, словно выталкивает из себя что-то, что сидело внутри и росло, питавшееся тишиной и «зачем?», и слёзы текут по щекам, нос покраснел, губы дрожат, и она некрасивая сейчас, нет, неправда, Долорес красивая, всегда красивая, но сейчас она — разрушенная, содранная до живого мяса, без кожи и без брони, без всех тех слоёв, которыми Дора обычно закрывает это всё, вот эту хрупкость и трещину, эту точку перелома.

[indent] И это тяжёлая ноша, самая тяжёлая, которую Сол когда-либо поднимал. Тяжелее потому, что это нельзя поставить на место, нельзя нести пару километров и опустить на землю. Эта ноша — каждый день и каждое утро быть тем, кто заставляет, кто тащит к жизни и поднимает на ноги. Кто не слышит «не трогай», каждую ноту ярости, боли и ненависти в голосе — и всё равно тащит. Потому что альтернатива — хуже, потому что альтернатива — стоять рядом и смотреть, как она гаснет. Как гас Сол. Как гаснут свечи одна за другой, комната за комнатой, этаж за этажом, пока не остаётся только одна, последняя свеча, в самом дальнем углу самого тёмного коридора. И если бы не Дора — если бы не та тонкая нить, которая удерживала, — если бы не её лицо, которое он представлял каждый раз, когда мысль приходила в три часа ночи, — если бы не она…

[indent] И теперь твоя очередь держат и не давать погаснуть, не позволять гнить на руках, ничего не сделав, даже когда она будет вырываться. Именно в этом — любовь. Не в поцелуях и объятиях, глинтвейне и подарках — хотя и в них тоже, но прежде всего том, чтобы принять решение за того, кто не может принять его сам. Как в больнице, когда врач спрашивает: «Оперируем?» — и ты говоришь «да», потому что она не может сказать «да» сама. Действовать в её интересах, стать её волей к жизни, пока её собственная молчит.

[indent] Сол сжимает ладони Доры крепко и смотрит Долорес в глаза. Серьёзно, прямо и без улыбки — без тени улыбки, без намёка на улыбку, даже без малейшей вероятности улыбки.

[indent] — Клянусь, — кивает он. — Буду пинать. Тащить. Стаскивать с кровати, даже когда ты будешь рычать на меня так, что у всех завянут уши. Буду всё равно.

[indent] Сол не отпускает руки Долорес, просто смотрит вниз, на их переплетённые пальцы.

[indent] — И не стану жалеть. Обещаю. Не стану делать то, что сделал с собой.

[indent] Сол ведь сделает для Доры всё — и это не новость, не секрет, не требует произнесения вслух, потому что они оба знают и знали всегда. Просто такой вот он человек — безнадёжный перед ней. И она должна жить, даже если завтра будет говорить «не хочу», а послезавтра — «оставь меня», и через неделю — «ненавижу тебя, отвали, дай мне сдохнуть в покое». Дора должна жить, потому что мир без неё мир не стоит того, чтобы в нём оставаться.

[indent] — И не поставлю, — продолжает Сол всё так же серьёзно, с непоколебимой серьёзностью, словно давая клятву под присягой. — Клянусь и в этом тоже.

[indent] Он смотрит на Дору — на мокрое лицо, на покрасневшие глаза, на нос, который стал розовым от слёз, и на губы, которые дрожат и фыркают одновременно, и Сол думает: моя. Плачущая, перепуганная, яростная, со сжатыми кулаками, со слезами и «пожалуйста» и «ненавижу эту песню» — моя. Самая-самая моя, не «несмотря на», а «включая» — включая слёзы, страх, гнев и голос, в котором — надлом. Вся его, целиком и без исключений.

[indent] — А теперь, — говорит Сол, и его голос чуть-чуть меняется, когда самое тяжёлое сказано и можно выдохнуть. — Я заставлю тебя жить. Не завтра, а прямо сейчас.

[indent] Его левая рука поднимается ладонью вверх, открытая и приглашающая.

[indent] — Иди ко мне.

[indent] И Сол помогает Доре встать, тянет мягко, но уверенно. Правой придерживает Долорес за талию, чувствуя через ткань свитера тепло её тел и дыхание. Соломон достаёт из пакета кассетный плеер, альбом The Cranberries и проводные наушники с достаточно длинным шнуром для двои. Вставляет кассету, нажимает play, листает треки на тусклом маленьком экранчике, мимо «Zombie» дальше, пока не находит то, что подходит.

[indent] «Pretty Eyes».

[indent] Сперва лёгкий треск — тёплый, аналоговый, треск старой записи, похожий на потрескивание дров в камине или шелест страниц книги, на шорох снега за окном, который не прекращается и не прекратится до апреля. И потом — музыка. Мягкая, акварельная, прозрачная как свет через замёрзшее стекло и просачивающаяся как тепло через все слои одежды, брони и стен, которыми можно, но не нужно закрываться друг с другом. И хрустальный голос, парящий над гитарами как чайка над океаном и поющий о красивых глазах. Сол протягивает один наушник Доре, вставляет второй в своё ухо, и провод между соединяет их, а музыка, которую секунду назад слышал только он, становится общей.

[indent] Один провод. Два наушника. Два человека посреди комнаты, в свете свечей и запахе корицы и гвоздики из остывшего глинтвейна, в аромате сладких духов — розовая конфетка с зелёными хвостиками, цитрусы и что-то цветочное, нежно-сладкое, — и свечного воска, и их собственного тепла, идущее в обе стороны, как шло всегда, от него к ней и от неё к нему. Сол кладёт правую руку на её талию Доры, ладонь ложится на тёплую ткань красного свитера, и под ладонью — её тело, живое, тёплое и дышащее, с рёбрами, которые поднимаются и опускаются, и с сердцем, которое бьётся. Левая левая берёт руку Долорес и поднимает к своей груди, прижимая к рёбрам, к тому месту, где под тканью гавайской рубашки с фиолетовыми звёздами бьётся его сердце, — и Дора может чувствовать это биение через свою ладонь, через его пальцы, через ткань, через всё, что между ними.

[indent] Сол прижимается лбом ко лбу Доры. Кожа к коже, тепло к теплу. И расстояние между их глазами — три сантиметра? — такое маленькое, что мир за пределами этих сантиметров перестаёт существовать ненадолго. Нет комнаты, нет снега за окном, нет ран, швов и тростей. Есть только её лицо так близко, что Сол мог бы посчитать каждую ресницу. И они танцуют, медленно качаясь из стороны в сторону. Как лодка на якоре в тихой гавани — вправо, влево, вправо, влево, и маленькие волны несут их, музыка несёт их и поёт о красивых глазах — «Pretty eyes, pretty eyes, Not a cloud in my day» — и Сол целует его Долорес в переносицу. Потом в висок и в лоб, долго и тепло, и поцелуй как обещание, которую нельзя забрать назад — и Сол не собирается забирать ни сейчас, ни завтра, ни через год, никогда. Ещё одна клятва, третья за вечер, и все три — настоящие.

[indent] Соломон приподнимает руку Доры над ними, над их головами, над наушниками и проводом и музыкой, жестом прося сделать круг, чтобы он мог видеть Дору всю, и каждая деталь пронзительна. И Сол снова обнимает её за талию обеими руками и притягивает, утыкаясь лицом в её волосы, в эти тёмные, пахнущие цитрусами и чем-то ещё сладким, прямо как сахарная пудра из далёкого прошлого, из первой их жизни.

[indent] — С Рождеством, — шепчет Сол в волосы Доры, в музыку, которая звучит только для них двоих. — Самым тёплым Рождеством.

[indent] Песня заканчивается. Последний аккорд прозрачный и мягкий как последняя снежинка, упавшая на ладонь, растворяется, тает как мороженое на языке, как всё, что не может длиться вечно — и наступает тишина. Не цифровая, а аналоговая, кассетная и тёплая тишина, в которой слышен шорох плёнки и их дыхание — его и её, вместе, в унисон, стоящие так близко друг к другу, что не понятно, где кончается один и начинается другой. И они стоят обнявшись, пока догорают свечи, оплавляясь и стекая белым воском по подсвечникам. Глинтвейн остывает на столе, тёмный с ломтиком апельсина и с палочкой корицы, которая торчит из бокала как мачта затонувшего корабля. И тишина между ними не пустая, а полная, тёплая, наполненная тем, для чего слова — слишком мелкие.

[indent] Ты мог бы обнимать её вечность и немного больше, и ещё немного после. Не можешь утолить  этот голод, который не проходит, не насыщается, который усиливается с каждым годом, не ослабевая — голод по прикосновениям, по её теплу под ладонями, по линии её плеча, по изгибу шеи. По её голосу, меняющемуся десять раз на дню, но каждый правильный. По блеску её глаз — карих, тёмных и глубоких, как горячий шоколад,который только она умеет готовить, и так же, как только она одна умеет его готовить, только она одна умеет смотреть так, что тебе от одного взгляда становится теплее. Посреди зимы. Посреди ночи. Посреди всего. Даже если завтра эти глаза будут смотреть на тебя с яростью — не отведёшь взгляда. Даже если послезавтра с болью, с тем тусклым, больным, стеклянным блеском, от которого сжимается всё внутри — не отведёшь. Даже если через неделю с ненавистью — всё ещё отведёшь. Не уйдёшь, не закроешь дверь, не скажешь «потом». Будешь смотреть на неё, будешь здесь, каждый день, каждое утро и каждые три часа ночи, даже в те дни, которые будут плохими — особенно в те дни. Не отведёшь глаз и будешь смотреть в ответ столько, сколько нужно, сколько понадобится.

[indent] — Пора пробовать мой подарок, — наконец говорит он, всё ещё не отстраняясь от Доры.

[indent] И улыбается мягко, совсем чуть-чуть, уголком рта.

[indent] — Идём в душ. Возражения не принимаются и не помогут.

[indent] И протягивает Долорес руку, потому что седьмой тёплый день ещё не закончился.

♫

[indent]  Рядом с Долорес Сол чувствует себя моложе.

[indent] Не «выглядит моложе» — нет, зеркало в ванной, запотевшее от пара, но всё ещё достаточно честное, чтобы показать тёмные круги под глазами, старый рубец на плече, швы на правой руке и линию челюсти, которая стала жёстче за последние пять лет. Тридцать девять лет — это тридцать девять, но внутри, когда Дора рядом, словно происходит что-то, похожее на перемотку, на обратный отсчёт, на ту секунду, когда плёнка в кассетном плеере крутится назад, музыка звучит задом наперёд и время бежит в другую сторону. Рядом с ней тридцать девять превращаются в тридцать три, и тридцать три — в двадцать восемь. Двадцать восемь, когда Сол впервые увидел Дору — не в зеркале, не на фотографии, не в мечте, а живую и настоящую, стоящую в общей комнате сиднейского участка. Ему двадцать восемь, ей двадцать четыре — и они были такими молодыми, такими дерзкими и неутомимыми, почти бессмертными. Могли всё, никакие бури не были страшны — со всем справятся и всё переживут. Тридцать три — и пять лет вместе, и ни дня, когда Соломон спросил бы себя «стоило ли?», потому что стоило, каждую секунду, и он думал: ещё десять лет, двадцать, да хоть сто, если удастся каким-то чудом. Потому что настолько правильно быть рядом с Дорой, как дышать. И даже сейчас, когда Солу тридцать девять, когда по ночам приходят либо бессонница, либо кошмары, а вокруг злая зима и мертвецы за окном, но всё равно рядом с Долорес — ему двадцать восемь. Будто само её присутствие запускает в нём какой-то механизм или реакцию, от которой кровь бежит быстрее, и лёгкие дышат глубже, и мир обретает цвет.

[indent] Он раздевается, стягивает кардиган и бросает на крючок на двери — промахивается, кардиган падает на пол, Сол не поднимает. Рубашку с фиолетовыми звёздами расстёгивает, снимает и вешает аккуратнее, потому что рубашка — подарок. Стягивает футболку через голову одним движением, избавляется от штанов и белья. Всё, что является барьером. Мимоходом — секунда, полсекунды — Сол ловит своё отражение в зеркале, уже подёрнутом конденсатом от пара: жилистый, с рваным рубцом на плече, со швами на предплечье, с бывшими гематомами, которые уже рассосались до просто синяков на спине и рёбрах, с тем телом, которое было другим десять лет назад и которое стало другим. Бывалым, битым, жилистым, как канат, по которому лазают слишком часто. Но не смотрит долго — не нужно.

[indent] Соломон ставит шампунь на железную полочку в душевой и стягивает резинку с волос, распуская пучок — и волосы падают на плечи и шею. Сол натягивает резинку на запястье и думает отстранённо, что ему бы не помешало подстричься, а то скоро будет как Рапунцель, и тогда Дора точно начнёт плести ему косички, как сделала однажды, когда он заснул и проснулся потом с дюжиной мелких косичек и выражением лица, которое Дора сфотографировала и использовала как аватарку на звонке. Сол регулирует воду, поворачивая кран и подставляя ладонь под струю, проверяя: тёплая, теплее, горячая, но не обжигающая, а идеальная, от которой мышцы расслабляются и тело выдыхает. Он прислушивается к бойлеру за стеной, который ворчит и булькает — бойлер капризный и старый, непредсказуемый агрегат, который может в любой момент решить, что горячая вода — это привилегия, а не право, и переключиться на ледяную без предупреждения.

[indent] А экстремальное закаливание ты не записывался. Сегодняшний лимит холода исчерпан. Санки, снежная война и зима, а теперь — горячий душ. Если бойлер подведёт и горячая вода сменится ледяной — ты не выдержишь. Физически, морально и метафизически. Твои тридцать девять лет, при всём уважении к иллюзии двадцати восьми, не переживут контрастного душа.

[indent] Но вода льётся горячая, пар поднимается от кафеля, оседает на зеркале и стенах, на стеклянной перегородке матовой пеленой, за которой мир становится мягким и размытым, и всё, что за пределами этой кабины, перестаёт существовать, размытое белым туманом пара.

[indent] Сол заходит следом за Дорой в душевую кабину, и первое, что он видит, как она стоит лицом к нему. Руки скрещены на груди — и Сол не может не смотреть на неё. На лицо Доры, мокрое от пара, с капельками воды на ресницах, на её плечи, мокрые от капель, стекающих по ключицам вниз. На её волосы, тёмные, мокрые и тяжёлые от воды, прилипшие к шее и плечам — густые кудри, которые от влаги похожие на завитки морских раковин на её коже, и на её грудь, и Сол не может сдержать улыбки. Стоит и улыбается, смотря на Долорес откровенно и бессовестно, без тени раскаяния — и любуется.

[indent] Потому что это как с закатами. Можно увидеть их тысячу раз, десять тысяч, год за годом — и каждый раз всё равно остановиться и замереть. Потому что каждый раз — красиво и хочется смотреть ещё. Она стоит перед тобой и не знает, насколько она прекрасна для тебя. А ты смотришь на неё и видишь то, что видел в двадцать восемь, и в тридцать три, и в тридцать семь, и в тридцать девять — одно и то же, но каждый раз другое и каждый раз любуешься. Каждый раз хочется ещё. Не «привык» — нет, привыкнуть к ней невозможно, как невозможно привыкнуть к тому, как солнце касается воды и мир на секунду становится золотым. Безнадёжно неизлечимый влюблённый романтик — она бы точно так тебя назвала, если бы слышала. Романтик, который десять лет смотрит на одну и ту же женщину и каждый раз не может отвести взгляда. Несмотря на всю беспринципную и хитроумную броню, которую ты демонстрируешь остальному миру, под бронёй — мальчишка, который смотрит на закат.

[indent] — Давай сделаем вид, что всё нормально?

[indent] — Зачем делать вид, — говорит он, щурясь лукаво, — если так и есть?

[indent] И Дора делает шаг к нему, кладёт ладони на его плечи — и Сол чувствует каждый палец, каждую подушечку, каждую линию на её ладони, словно его кожа стала чувствительнее в десять раз, горячая вода сняла какой-то защитный слой и каждое прикосновение теперь — прямое, без фильтров и без буферов. Долорес притягивает его к себе — и целует. Быстро, поверхностно, буднично, как каждый день. И именно эта будничность, такое привычное, домашнее и ежедневное «привет» губами к губам делает этот поцелуй одним из самых сладких за весь этот невозможный день. Сладкий как то, что делаешь тысячу раз — и оно не теряет вкуса. Потому что нет ничего более нормального, ведь вот оно — «всё нормально», без вида и без притворства, просто ты и я, и вода, и поцелуй. Потому что нет ничего более правильного, чем вот так дарить друг другу мимолётную ласку. Сол отвечает мягко и коротко, его губы на её губах, вкус воды и корицы, оставшейся от глинтвейна, а потом притягивает Долорес за талию ближе, потому что ближе — это единственное направление, которое имеет смысл. И горячая вода льётся на них обоих, пар окутывает их тела — прижатые друг к другу, мокрые и горячие.

[indent] — Помнишь мой вывих, когда мы в последний раз занимались страстным сексом в душе? — говорит Дора, улыбаясь.

[indent] Рука Сола останавливается в воздухе на полпути к шампуню, зависшая и замершая как стоп-кадр. Он поворачивает голову, смотря на Дору. В её глазах — смешинки, и в его — тоже, потому что да, Соломон помнит. Он смеётся тихо, качая головой и вспоминая катастрофу, пережитую достаточно давно, чтобы быть смешной

[indent] — Как вспомню — нос болит, — соглашается Сол.

[indent] Тесная душевая, горячая вода, мыльная пена, гель для душа с запахом ванили, и они прижатые друг к другу, увлечённые и целующиеся, руки заняты не мылом, а ноги не стоят твёрдо на мокром кафеле — и этот предательский кафель ждал своего часа. И дождался. Дора поскользнулась, Сол поскользнулся следом, потому что он пытался удержать и её, и своё равновесие, но законы физики не делают скидок на романтические обстоятельства. Она — вывихнутая лодыжка, звонкий хруст, короткий вскрик. Он — лицом в стену, разбитый нос, яркие белые звёзды перед глазами и кровь, побежавшая по губам и подбородку. И потом они сидели на кухне, ждущие скорую, мокрые и покрытые мыльной пеной, которую не успели смыть, и хохотали как безумные. Долорес прижимала упаковку замороженных креветок к распухшей лодыжке, креветки оттаивали, и вода капала на пол. Сол сидел рядом на другом стуле, с запрокинутой головой и с двумя окровавленными женскими тампонами в носу, похожий на влюблённого идиота, который чуть не убился во время секса в собственной ванной. И они ждали скорую и шутили, что наконец-то поменяют шторку в ванной, ту, которую Сол случайно сорвал, зацепившись за неё рукой в падении, и обломал пластиковую палку-держатель пополам — поменяют на ту, которая Доре нравится, она давно хотела, вот и повод.

[indent] — Если сейчас поскользнёмся, — смеётся Сол, — я точно без него останусь. Грустная будет потеря.

[indent] И жестом просит Дору повернуться спиной к нему, а потом делает шагает ближе по мокрому кафелю, осторожно, потому что урок был выучен ценой разбитого носа и замороженных креветок, и Сол прижимается к Доре сзади, грудью к её спине, к лопаткам и позвоночнику, к тёплой мокрой коже, по которой стекает вода, и животом к её пояснице. Его тело, прижатое к её телу, реагирует так, как реагирует всегда, когда Долорес находится вот так рядом, обнажённая, мокрая и тёплая, прижатая к нему спиной, и спрятаться невозможно, Дора определённо чувствует его возбуждение, и Сол не извиняется, не отстраняется и не делает вид, что ничего не происходит.

[indent] Горячая вода льётся на них обоих — на его плечи, на её плечи, стекающая по телам и собираясь в маленькие потоки, которые бегут вниз, по рёбрам, бёдрам и ногам, пока пар окутывает со всех сторон. Сол чуть усиливает напор воды, поворачивая кран на полградуса, и вода становится чуть горячее, и убирает волосы Доры с плеча, собирая тяжёлые мокрые пряди, отводя в сторону и обнажая её шею. И Сол не может сдержать улыбки, потому что — красиво. А шампунь может подождать, потому что если начать мыть голову сейчас, будет мыльная пена, привкус химии на губах и скользкие волосы между пальцами. Всё это прекрасно, конечно, но потом, не сейчас. Сейчас — другое, её открытая шея, с ручейками воды, которые стекают по коже как маленькие прозрачные драгоценности.

[indent] Сол целует Дору за ухом, чуть кусает за мочку, где когда-то были серёжки. Думает мимолётно о том, когда в последний раз Долорес надевала серёжки, когда она в последний раз их носила? Он ведь помнит, как они блестели в свете ярких ламп, как покачивались, когда Дора поворачивала голову, как отражали свет и бросали крошечные блики на её шею. Как он снимал их с неё вечером, осторожно, по одной, и складывал на тумбочку, а потом целовал мочку — вот сюда, вот именно сюда, — и Дора закрывала глаза, чуть наклоняя голову и открывая шею, как открывает сейчас. Следующий поцелуй — долгий, подаренный в шею, губы скользят вниз от уха по линии челюсти и к шее, где бьётся трепетно венка жизни. Руки лежат на её талии, и правая с повязкой, которую нужно будет перебинтовать после душа, но сейчас плевать. Плевать на повязку, на шов, на «никаких серьёзных нагрузок», потому что его руки на её талии, обхватывают, удерживают, и это не нагрузка, а необходимость как воздух. Сол прикрывает глаза — и наслаждается близостью Доры, её теплом и её телом, тем, как вода стекает между ними — по его груди, по её спине, — горячей лентой, связывающая их вместе.

[indent] Как же Сол скучал. Неделями, пока между ними были только тревога, бинты и «не трогай, больно». Скучал не по сексу, хотя и по нему тоже, нет смысла врать, но скучал по самой Долорес, по её коже, по тому, как она дышит, когда ему удаётся поцеловать её так, что она тихо стонет. И сейчас Сол целует Дору в шею, дольше, с лёгким прикусыванием, и после целует в ключицу — по выступающей косточке, языком ловя капельку воды, скатившуюся с шеи. В плечо, в мягкую округлость, где кожа гладкая и горячая, и поцелуй здесь сильнее и настойчивее, чуть прикусывая кожу и оставляя лёгкий след зубов, который исчезнет через минуту. Левая рука соскальзывает с талии Доры вниз по мокрой коже, и пальцы сжимают бедро собственнически, с тем нажимом, который был, есть и будет, с тем «моё», которое не требует произнесения вслух. Потому что Сол скучал по тому, чтобы касаться Долорес вот так, близко, голодно и жадно, и ничего он с собой поделать не может — и не хочет. Не хочет делать с собой что-либо, что отдалит его от этого прикосновения и от этого «моё».

[indent] Сол целует Дору снова, заставляя её откинуть голову ему на плечо, полностью открыть шею для ласки, открытую и беззащитную, от уха до ключицы, всю, каждый миллиметр. Рука скользит ещё ниже, с бедра — между ними. Медленно, осторожно, как осторожен свет, когда пробирается через занавеску в спальню, его пальцы касаются её промежности, и там влажно и жарко не только от горячей воды, которая льётся из душа. Сол гладит, ласкает и прислушивается к каждому вздоху и стону Доры, к каждому движению, и изменению ритма её дыхания, и целует её в плечо, чувствуя её дрожь. Его правая рука скользит вверх — по её груди, лаская сосок, по плечу и шее, по линии челюсти, и большой палец ложится на губы Долорес, мягко обводя их контур.

[indent] И Сол шепчет в её шею и её мокрые волосы:

[indent] — Если нас сейчас прервут соседи, я за себя не отвечаю.

[indent] И с той нежностью, которая граничит с благоговением, его пальцы — безымянный и средний — проникают в неё, и Сол чувствует Долорес всю, целиком, тесную, горячую и доверяющую ему, и целует её вновь, в затылок и мокрые волосы, пока его пальцы начинают двигаться, маняще и ритмично.

[indent] — Как и говорил — у меня на тебя планы.

♫

[indent]  Солу нравятся все их поцелуи.

[indent] Все без исключения, каждый — отдельная вселенная, каждый — единственный в своём роде, неповторимый как отпечаток пальца или снежинка, как тот конкретный момент, в который губы касаются губ и мир на полсекунды замирает. Перед сном, когда он коротко, на грани между сознанием и забытьём, целует Дору в плечо, а она его в челюсть, глаза у них обоих уже закрыты и мир уже уплывает, и Соломон сонно бормочет «добрых снов», слова смазанные как размытая фотография, и Долорес отвечает сонно «и тебе». И этот обмен поцелуями как запятая в конце дня, означающая: «Продолжение — завтра. Я буду, ты будешь, мы продолжимся». Поцелуи отчаянные на грани и на краю, когда хочется удержать рядом ещё секунду, ещё вечность, когда пальцы сжимаются на плечах Доры до побелевших костяшек, и Сол не отпускать, не отрываться от Доры, не хочет отдавать её, потому что мир вокруг только и делает, что отбирает. Мир отбирает людей и хочет отнять Дору, его сокровище, у него, и её сокровище, Сола, у неё, и каждый такой поцелуй — это баррикада против попытки. Другие поцелуи — дразнящие и смешные, когда глаза горят, а они оба знают, что сейчас будет какая-нибудь глупость, и Дора щёлкает его по носу, как щёлкают по лбу котёнка, который залез на стол, и Сол делает преувеличенно обиженное лицо, хмурит брови и складывает руки на груди, и они оба смеются так, что хочется жить, а потом целуются, быстро, весело и мимоходом, как в молодости, когда некогда быть серьезными, ведь целый мир впереди и ни одной лишней минуты.

[indent] И вот такие поцелуи, как сейчас, Сол любит особенно. Когда он целует Дору в шею не нежно, а с нажимом и жаром, с тем голодом, который не спрашивает разрешения. Когда его губы скользят по влажной коже, по пульсу, который бьётся под его губами — частый, горячий, живой, — и Сол чувствует, как он ускоряется от каждого касания и каждого поцелуя, как разгоняется сердце Доры внутри её грудной клетки, подчиняясь его губам, рукам и его присутствию. Когда он переходит от шеи к плечу — и зубы прихватывают кожу, потому что нет больше сил сдерживаться, нет воли и просто нет желания сдерживаться. Потому что Долорес — его, принадлежит ему так же абсолютно, так же безоговорочно, как и Соломон — ей. И этот укус на границе между лаской и собственничеством, тёмным, горячим и первобытным чувством, не поддающимся цивилизации и не читающим книг об этикете — этот укус оставляет след на её плече. Сол подозревает, что Дора потом будет беззлобно ругаться, пока сам Сол он будет делать невинное лицо, не обманывающее Долорес ни на секунду, но он всё равно изобразит, потому что ритуал. Но это завтра, а сейчас будущая угроза не имеет веса — сейчас его рука зарывается в волосы Доры. В тяжёлые и скользкие от воды пряди, которые обвивают его пальцы, и Сол сжимает не больно, но крепко, притягивая голову Доры ближе к себе и своим губам. А пальцы другой руки продолжают её ласкать, два внутри, в горячей и пульсирующей тесноте, которая обхватывает их и сжимает, и Сол чувствует каждый отклик её тела на его движение. Большой палец лежит на клиторе и ведёт по кругу, медленно и ритмично, в том темпе, от которого Долорес теряет слова, только подаётся навстречу бёдрами, насаживаясь глубже и сильнее, и каждое её движение — это «да», это «ещё», это «не останавливайся». И когда Дора просит не жалеть ей, Сол не может ей отказать.

[indent] Ты никогда не мог, даже когда пробовал — и не мог. Потому что такой её голос — абсолютная власть над тобой.

[indent]  Сол убирает пальцы — и в ту же секунду одним глубоким движением, сразу до конца, как Долорес просит, входит в неё, прижимаясь грудью к её спине, обхватывая за талию. Слышит стон Доры, этот бесстыдно прекрасно стон, и утыкается лицом в её загривок, в мокрые волосы и горячую кожу, замирая на несколько секунд, давая им обоим привыкнуть к ощущению, которого не было неделями.

[indent] Можно ли вообще хотеть кого-то так сильно? Так полно, так жадно, до растворения границ, до исчезновения того места, где заканчивается он и начинается она? Хотеть быть поглощённым ею и поглотить одновременно, стать одним целым, единым организмом с одним сердцем на двоих, жить в её костях и слышать её голос, видеть её сияющие чёрные глаза каждый день, каждую ночь, каждый рассвет и каждый закат, до тех пор, пока он дышит. Можно ли?

[indent] Они начинают двигаться вместе, в ритме, которые вспоминают телесно. Горячая вода льётся сверху, стекая по прижатым друг к другу спине и груди, по его рукам на её талии, по её рукам, вцепившимся в кран и стенку кабины, пока густой белый пар окутывает тёплым облаком. И они не щадят друг друга потому, что оголодали за все эти недели и ночи рядом, но порознь, за все эти прикосновения через одежду и поцелуи в лоб, за — всё.

[indent] Сол шепчет в загривок Доры, в её мокрые волосы, хриплым и сорванным голосом:

[indent] — Ты меня с ума сведёшь… Обожаю…

[indent] И целует Долорес в шею, пока его левая рука вновь скользит между её бёдер, возвращаясь к ласкам, большой палец кружит в ритме толчков, которые становятся жёстче, глубже и настойчивее, и каждый стон Доры отдаётся в Соле физической волной, от позвоночника до кончиков пальцев, и он теряет остатки контроля, последние крохи того, что называл самообладанием. Пока Долорес не сжимается вокруг него так сильно и плотно, так невыносимо хорошо, что Сол сам стонет, громко и несдержанно, прижавшись к ней, правая рука вцепившись в её волосы, зубы кусают загривок, а Дора дрожит и выгибается, не сдерживая стонов. И она оседает, соскальзывая с него, и Сол рефлекторно, прежде чем успевает подумать, подхватывает её за талию потому, что память об том старом инциденте в душе с вывозом скорой живее всех живых и потому, что если они оба сейчас рухнут, медики их хоронить будут, а не лечить — задолбали калечиться.

[indent] Дора — на полу, бёдра подрагивают мелкой дрожью, глаза закрыты, а лице — выражение блаженства, словно сознание временно покинуло оболочку и путешествует где-то в тех слоях атмосферы, куда не долетают самолёты и не доходят радиоволны. А Соломон стоит над ней, тяжело дыша, с собственным возбуждением, которое никуда не делось, только тянет, ноет и пульсирует. Потому что он так близко, так мучительно и обжигающе близко к оргазму, но Долорес финишировала первой, и вот он стоит перед ней, горячая вода льётся по плечам и спине, а бойлер за стеной ворчит всё громче и всё угрожающе.

[indent] Перед тобой две проблемы. Первая — очевидная. Стоящая. Не поддающаяся игнорированию ни при каком ракурсе, ни в каком освещении и ни при каком уровне самообладания. Вторая — бойлер, с каждой секундой становящийся всё более зловещим. Обе проблемы требуют немедленного решения. И обе не ждут.

[indent] Дора открывает глаза, поднимает голову, смотрит на Сола снизу вверх. Её мокрые кудри прилипли к щекам, и на её лице, всё ещё светящимся удовольствием, проступает смешок.

[indent] — Прости, — хихикает она.

[indent] Сол смотрит на неё, потом — на свой стояк, потом — снова на неё, и выражение лица у него сложное.

[indent] — Да, здравствуйте, я не помешаю? — говорит Сол тоном церемониймейстера, представляющего почётного гостя, который занял лучшее место в зале, требует внимания и не намерен уходить до конца вечера.

[indent] — Ладно… уф… ладно, всё-всё… — задыхается она от смеха, машет ладонью перед лицом, и Сол смотрит, как Дора пытается восстановить дыхание, и думает: вот та Долорес, хохочущая на полу душевой, с мокрыми волосами, красными щеками и следом-засосом на плече — самая-самая настоящая и несломленная.

[indent] Дора встаёт на колени перед ним, на мокром кафеле, и облизывается с тем выражением, от которого у Сола все нейронные связи замыкает, как проводка, в которую попала вода. Искры, дым, запах горелого рассудка, перезагрузка невозможна, система не отвечает. И Дора дразнятся, лаская его языком — коварная женщина, которая восемь лет изучала реакции своего мужчины и выучила каждую. И Соломон стонет, громко и несдержанно, хватается за краны обеими руками, потому что ноги подгибаются, и после всего, что только что было — теснота Доры, и жар, и стоны, и её оргазм, — и теперь ещё и это. Её язык, её губы, мягкие и настойчивые, скользящие, знающие ту микроскопическую разницу между «хорошо» и «невыносимо хорошо». Сол прикрывает глаза, откидывающий голову чуть назад, и впитывает ощущения жадно и ненасытно. Так невозможно, немыслимо, запредельно хорошо, что мысли растворяются в горячем пару, и остаётся только это. Только Долорес, только её рот и его пальцы, побелевшие от хватки на хромированном кране.

[indent] И тут — бесстыдный шлепок ладонью по его заднице. Сол вскидывает брови, открывает глаза, смотрит вниз, на Долорес, в которой сейчас невинности и абсолютного коварства где-то в пропорции ноль к ста. Окей, намёк понят, не мешать и позволить ей вести —  её темп, её ритм и её правила. Сол снова стонет, подаваясь ближе, вопреки только что понятому намёку, и получает ещё один шлепок по заднице, и вот этот вполне заслуженный, Сол об этом знает, но сдержаться физически невозможно, когда Долорес на коленях перед ним. Сол шепчет что-то бессвязное, обрывки слов, состоящих исключительно из стонов и ругательств, из «сильнее», и «не останавливайся», и «господи-ты-блядский-боже-как-же-охуенно-обожаю-тебя-ещё-пожалуйста-твою-мать», и что-то, что даже он сам не может потом вспомнить.

[indent] И его пальцы в мокрых волосах Доры, перебирающие пряди, сжимающие у корней, внезапно находят колтун.

[indent] Маленький и тугой узелок, спутанный комок волос, намотавшийся вокруг его пальцев. И Сол, которого прямо в эту секунду его жена ласкает ртом так, что у него в черепной коробке расплавляется всё, что когда-либо было твёрдым мозгом, открывает глаза. Смотрит на свою руку, на волосы Доры, на узелок. И начинает аккуратно кончиками пальцев распутывать. Потому что если потянуть, ей будет больно, а волосы спутанные и немытые — ну, до шампуня ещё дойдёт, — а колтун плотный, и если дёрнуть, Дора вскрикнет от боли, а нет от удовольствия, и момент будет испорчен. И Сол тянется правой рукой к шампуню, оставленном на железной полочке, чтобы прочитать на этикетке, можно ли использовать при колтунах. Может, там написано «распутывает и разглаживает»? Или «не применять на спутанные волосы»?

[indent] Ты. Читаешь. Этикетку. Шампуня. Пока. Она. На. Коленях. Перед. Тобой. Ты — клинический случай, учебник нейропсихологии, глава «Дисфункция приоритизации в ситуациях экстремальной интимности». Ты тот человек, которого через тысячу лет обнаружат археологи, замороженного в позе «шампунь в одной руке, жена у ног, этикетка — в фокусе внимания», потому что не хочешь потянуть её волосы слишком больно, и выставят в музее с табличкой: «Homo sapiens. Подвид: безнадёжный. Мозг: не обнаружен».

[indent] Дора отстраняется, с тем мокрым скользящим звуком, от которого у Сола всё сжимается от потери контакта. Поднимает голову, смотрит на Соломона снизу вверх и видит шампунь в его руке.

[indent] — Ты что там делаешь?

[indent] Тишина.

[indent] Горячая вода льётся. Пар клубится. Бойлер ворчит. А Сол стоит с шампунем в руке и перед Долорес, которая на коленях перед ним. И с выражением лица, которое проходит стремительную эволюцию от «задумчивости» через «осознание» к «ой блядь, я идиот». Полный, безоговорочный, медицински подтверждённый идиот, который посреди подаренного ему минета задумался об уходе за её волосами. О колтунах. О составе шампуня. Спасибо, что не начал мыть Долорес голову прямо сейчас, а ведь мысль была, уже формировавшаяся где-то на периферии расплавленного мозга, рука уже двигалась к её макушке, и только вопрос Доры остановил катастрофу.

[indent] — Ничего, — отвечает Сол быстро и поспешно ставит шампунь обратно на полку. Обводит пальцем подбородок Доры, его и голос севший от стонов, хриплый, низкий: — Продолжай. Пожалуйста.

[indent] И когда её губы и язык возвращаются, когда тепло, влажность и давление снова обхватывают член, Сол вцепляется в кран и чувствует, как возбуждение нарастает, волна за волной, от живота вверх, по позвоночнику, к грудной клетке, горячее, плотнее и быстрее с каждой секундой, с каждым движением языка Доры. Голова откидывается, затылок упирается в холодный кафель стены, и контраст — горячая вода на груди, холодная стена за головой, горячий рот Доры на нём — замыкает цепь.

[indent] — Долорес… — стонет он в оргазме это самое прекрасное женское имя на свете, которое произносил тысячу раз, и пальцы сильнее сжимаются в волосах Доры.

[indent] И Солу нужна минутка. Холод на затылке, посреди всего горячего, заземляет, возвращает из того места, куда Долорес только что его отправила — далёкого, светлого, пустого, места без мыслей и без слов, — возвращает в тело, в душевую кабину, в пар и воду. Сол медленно приоткрывает глаза, смотря на Дору, которая смотрит на него, и протягивает ей руки, помогая подняться, осторожно и медленно, потому что кафель всё ещё скользкий. Целует её в губы, глубоко и жадно, с языком, чувствуя на её губах воду, и пар, и вкус, и себя, и глинтвейн, который не выветрился, и обнимает Дору, прижимает к себе, мокрую, горячую и полностью его.

[indent] — Очень по тебе скучал, — шепчет Сол после поцелуя в её губы эту самую большую правду, которую он может произнести.

[indent] Бойлер тем временем издаёт жуткий предупредительный скрежет, похожий на рычание зверя, которому надоело терпеть милующихся супругов, и температура воды чуть меняется, становясь на градус прохладнее.

[indent] — Открывай подарок, — говорит Сол, опасливо выжидая, что вот-вот их обоих накроет ледяной водой. — Пока бойлер не объявил нам войну.

[indent] Шампунь в волосах Доры пенится белым сугробом и пахнет чем-то ненавязчиво-приятный. Сол намыливает ей голову, зарываясь ладонью в мокрые кудри, массируя кожу от висков к затылку и от затылка к макушке. Пена белая и воздушная, поднимающаяся с каждым движением только сильнее, и белые хлопья отрываются, летая в горячем воздухе мыльными пузыри, переливающимися в свете лампочки крохотной радугой, а потом лопаются, оседая на плечах Сола и на носу Доры. Соломон смывает пену, подставляя голову Долорес под душ и придерживая затылок ладонью, чтобы мало не попало в глаза, и пена стекает по её спине и по его рукам, а запах — мягкий, чистый и цветочный, заполняет душевую. Потом в ход идут мочалка и гель для душа с ягодным запахом — остатки старого флакона, который они делят на двоих. Сол выдавливает на мочалку розовый гель и аккуратно проводит по плечам Доры. По рукам и по спине, обходя шрамы, не задерживаясь и не акцентируя, не заставляя её вспоминать. По бокам и ниже бёдрам, и Сол сам наслаждается этим клубнично-земляничным ароматом на её коже.

[indent] Потом — его очередь, Сол передает Долорес мочалку и льнёт под её прикосновения, улыбаясь, и в какой-то момент ловит её запястье, чтобы поцеловать в ладонь. Подставляет Доре голову для шампуня, простого и мятного, потому что все мы знаем мужские шампуни — шампунь, гель для душа, мыло для рук, средство для стирки и антифриз — и просто кайфует от ощущения пальцев Доры в его волосах. Они оба в мыле, и пена везде: на плечах, на руках, в волосах, на лицах. Мыльные пузыри продолжают отрываться от пены и кружиться в горячем воздухе, а после лопаются беззвучно один за другим.

[indent] После душа они заматываются в махровые тяжёлые полотенца полотенца. Сол стоит перед зеркалом в тёмно-зелёном полотенце на бёдрах и ярко-зелёном, намотанном на голову тюрбаном — Доре он отдал красные, с белым рисунком по краю, потому что красное — её цвет. Всегда был. Красная помада, красное платье, красный свитер, красное полотенце. Красный — цвет женщины, которая не прячется.

[indent] Зеркало перед ними запотевшее, но проясняющееся медленно, по краям, и отражения проступают как фотографии в проявителе, сначала мутные, но потом становятся резче и чётче.

[indent] — Кстати, — говорит Сол, вытирая шею и глядя на своё отражение — и что-то во всём этом зелёном навевает некоторую ассоциацию. — Я тогда читал инструкцию к шампуню… пожалуйста, не бей. Там написано — «хранить в прохладном тёмном месте». И может, заберём его в комнату? А то из соседей кто-нибудь возьмёт, и кончится всё их трупами.

[indent] Сол внимательнее смотрит на себя в отражении — весь зелёный, от тюрбана до бёдер, тёмно-зелёное и ярко-зелёное, прямо как…

[indent] — Я Гринч, — констатирует он и поворачивается к Доре в её красном полотенце с белым рисунком, с влажными чистыми кудрями на плечах, раскрасневшаяся после горячей воды и секса. — А ты Санта.

[indent] И одаривает Дору хитрым взглядом, тем самым, от которого Дора должна бы насторожиться, потому что этот взгляд обычно предшествует чему-то, за что Соломон потом либо извиняется, либо уходит от наказания потому, что они оба ржут.

[indent] — И я хочу украсть Рождество.

[indent] И Сол подхватывает Дору левой рукой и перекидывает её через плечо, бессовестно, нагло, почти по-пиратски, как Гринч перекидывает мешок с подарками, ёлку и всё Рождество разом. И несёт через коридор, мимо кухни, где ещё пахнет глинтвейном и корицей, и мимо гостиной, где свечи догорели до огарков — несёт в сторону их комнаты и к ночи, которая  ещё не закончилась.

♫

[indent]  Пытка одеялом и пододеяльником универсальна.

[indent] Она не зависит от пола, возраста, национальности, вероисповедания, ориентации, профессии, количества высших образований, уровня физической подготовки, количества зомби за окном, фазы луны и того, какой рукой человек пишет. С лёгкость засунуть одеяло в пододеяльник — это тот навык, которым не владеет ни один представитель вида homo sapiens, и каждый, кто утверждает обратное, лжёт. Лжёт с тем же хладнокровием, с которым лгут серийные убийцы на допросе, продавцы подержанных автомобилей на тест-драйве и подростки, когда их спрашивают «ты куришь?» Потому что нет, не было и не будет такого человека, который берёт одеяло в одну руку, пододеяльник в другую, совмещает углы, встряхивает — и готово. Ровненько. Без перекосов. Без того момента посреди процесса, когда стоишь внутри пододеяльника по пояс, одеяло обмотано вокруг головы наподобие чалмы, один угол торчит из дырки, а второй пропал, растворившийся в пододеяльном пространстве, и ты стоишь и думаешь: вот так я и умру, от постельного белья, в пододеяльнике, а на надгробии напишут: «Он почти справился».

[indent] Но вот сейчас Дора смотрит на Соломона и ресницами невинно хлоп-хлоп, и произносит «засунешь одеяло?» тем конкретным тоном, в котором вопросительный знак присутствует исключительно из вежливости, потому что это отнюдь не вопрос, а приказ, замаскированный под просьбу.

[indent] Ты позволяешь ей эксплуатировать тебя по полной программе, без скидок, без выходных, без трудового кодекса и без оплаты сверхурочных. И ты не возражаешь. Потому что она может попросить тебя засунуть одеяло в пододеяльник, или набить морду медведю, или нырнуть в ледяной океан — и ты скажешь «хорошо». Каждый раз потому, что у тебя отключается воля на её хлоп-хлоп ресницами и этот взгляд оленёнка Бэмби, и ты просто плавишься, и тебе всё прекрасно.

[indent] — Хорошо, — соглашается Сол, принимая из рук Доры комплект постельного. — Но тогда с тебя подушки.

[indent] Но потом Соломон хмурится. Медленно, с нарастающим выражением опасения, когда из глубин памяти, из того подвала, где лежат самые травматические воспоминания, поднимается Оно. Нечто. Экзистенциальный ужас.

[indent] — Мы же… — начинает Сол, опасливо глядя на Дору. — Мы же не будем гладить постельное?

[indent] Глажка.

[indent] Зачем ты вызвал этого демона из небытия? Глажка. Единственное, что причиняет тебе страдание сильнее, чем зима северного полушария, и пододеяльники, и и бойлер с угрозами. Твоя ахиллесова пята, той криптонит, твоё самое уязвимое место. Тебя можно пытать, можно по углям босиком гонять, топить, резать и бить — и всё это ты переживёшь. Но поставь перед тобой гладильную доску, утюг и стопку одежды или, не дай боже, постельного белья — и ты сломаешься.

[indent] Полжизни прошло с выпуска академии, а шрамы всё так же болят. Персональные вьетнамские флэшбеки, которые накатывают при одном упоминании гладильной доски. Широкоплечий и красномордый сержант, с усами, которые выглядели как два рассерженных тарантула, устроивших гнездо на его верхней губе, — тот сержант стоял над шеренгой курсантов с секундомером в одной руке и утюгом в другой как Фемида с весами и мечом, только вместо правосудия — безупречная стрелка на форменных брюках. Двадцать курсантов и один сержант, чей рёв «ВАЙС! ЭТО ЧТО, СКЛАДКА?! ЭТО — СКЛАДКА?! ОТВЕЧАЙ! МОЯ БАБКА ГЛАДИЛА ЛУЧШЕ, А ОНА БЫЛА СЛЕПАЯ И БЕЗРУКАЯ, ВАЙС, И ОНА ГЛАДИЛА ЛУЧШЕ!» — этот рёв Соломон слышит до сих пор каждый раз, когда видит утюг.

[indent] И ведь электроэнергия в Кларке есть, спасибо Альянсу. И утюг Сол видел в чулане на верхней полке, рядом с запасными лампочками и банкой с гвоздями. Утюг стоит там и ждёт терпеливо как мина замедленного действия. Не сослаться на отсутствие электричества — электричество есть. Не сказать «утюг сломан» — не сломан, Сол проверял в тайной надежде, что провод перегрызли мыши или механизм заржавел, но нет, утюг работает. Утюг в полной боевой готовности, и красный индикатор на его корпусе смотрит на Сола как глаз Терминатора.

[indent] А тем временем — пододеяльник. Сол берёт одеяло и пододеяльник, совмещает углы и проталкивает обеими руками, здоровой и раненой, потому что пододеяльник — враг, требующий полной мобилизации. Хлопковая ткань сопротивляется, одеяло комкается и перекручивается, живя собственной жизнью, пододеяльник  расширяется в одном месте и сужается в другом, словно дышит и переваривает добычу как питон, проглотивший антилопу. Соломон стоит внутри пододеяльника по локти, волосы падают на лицо, и он думает: прошлую зиму он пережил, орду зомби — пережил, ранение и истощение — пережил, швы на руке — переживает, но пододеяльник его доконает. Сол хватается за уголки и, держа крепко, встряхивает одеяло. Ткань взлетает, раздувающаяся парусом, и опадает. Одеяло оказывается внутри пододеяльника. Ровно. Не перекрученное, не свёрнутое и не собранное в комок в одном углу как обиженный ёж. А ровно по всей площади, углы совпадают, стороны параллельны, складок нет — есть только ровная, белая, безупречная поверхность.

[indent] Запиши эту дату. Запиши чем угодно и на чём угодно, хоть кровью на стене, хоть углём на полу. Двадцать пятое декабря две тысячи двадцать четвёртого года, Рождество. День, когда ты засунул одеяло в пододеяльник с первой попытки. Если это не рождественское чудо, то рождественских чудес не бывает.

[indent] Сол откладывает одеяло на стул и стягивает с кровати простынь, сдёргивая с углов матраса, комкая в рука и бросает её в сторону корзины с грязным бельём.

[indent] И тут — Мачете. Кошка, до этого момента лежавшая на кресле и смотрящая с полным безразличием на человеческую суету, сейчас видит голый матрас без простыни. И в её зелёных глазах загорается тот огонь, который загорается в глазах кошек при виде пустых коробок, развёрнутых газет, шуршащих пакетов и незастеленных кроватей. Матрас без простыни — это как приглашение, арена и личный Колизей, построенный специально для неё. Мачете прыгает с кресла на матрас и приземляется, начиная носиться по кругу и когтям по ткани.

[indent] Сол расстилает свежую простынь, разглаживая и натягивая на угол матраса, и Мачете ныряет под простынь. И вот на кровати — белая простынь, под которой хаотично перемещается бесформенный кошачий ком, оставляющий за собой следы когтей, складки и полное разрушение всего, что Сол только что расправил, только рыжий хвост торчит из-под края простыни.

[indent] — Мачете, — Соломон вздыхая, зная, что бесполезно, что с рецидивистами вести беседу проще, чем с кошкой. — Вылезай.

[indent] Мачете не вылезает, а только ускоряется, ком под простынёй набирает скорость, делает вираж у подушки, проносится мимо руки Сола и исчезает в складке ткани. Сол поднимает край простыни, находя кошку, свернувшуюся в клубок и с невинным выражением морды, и достаёт обеими руками, одной под живот, другой под задницу. Мачете достаётся с достоинством дипломата, высылаемого из страны: не сопротивляясь, но давая понять, что это временное отступление, а не капитуляция. Выражение её морды оскорблённое, хвост подёргивается, взгляд обещает месть, реализуемую в три часа ночи путём сбрасывания с верхней полки чего-нибудь громкого.

[indent] Сол ставит кошку на пол, Мачете сразу же убегает к Кольту, который мирно и дружелюбно трётся у ног Доры, и мимолётно даёт чёрно-белому увальню по лбу лапой ни за что.

[indent] — Помоги выровнять с твоей стороны, — просил Сол Долорес, пока кошка не напала на постельное снова.

[indent] Они вдвоём застилают кровать свежей простынью, натягивая по углам матрас, а сверху накрывают одеялом, победоносно заправленным в пододеяльник с первой попытки. Сол присаживается на край кровати и ощущает свежесть постельного, его чистый и прохладный хлопок под ладонями. Сол откидывается спиной на кровать, раскидывая руки в стороны морской звездой, а босые ноги свешиваются с края кровати. Тёмно-зелёное полотенце на бёдрах чуть сползает, но Солу как-то всё равно, потому что его глаза закрыты, а на лице выражение полного блаженства, которым в старом мире можно было бы иллюстрировать рекламу постельного белья.

[indent] Сегодня они с Дорой будут спать на этом чистом хлопке. Или не только спать. Оба варианта приятно притягательны.

[indent] — Как думаешь, — говорит Сол, всё ещё лёжа и лениво сквозь ресницы глядя в потолок, — нам нужно больше подушек? И в целом гардероб обновить на более зимний?

[indent] Совсем скоро январь, а за ним февраль. Два самых холодных и тёмных месяца, с которыми погода будет только хуже, холоднее, снежнее и ветренее. И твоих четырёх слоёв одежды станет мало, и нужно будет пять, а потом шесть, а потом ты просто обмотаешься одеялом целиком и выйдешь на улицу как ходячая личинка бабочки, которая никогда не станет бабочкой, потому что бабочки живут в тёплых странах, а ты — в Нью-Йорке.

[indent] Сама мысль о том, что станет холоднее, ветер будет резать ещё злее, а пальцы будут неметь ещё быстрее, что мороз объявит очередное наступление, заставляет ранимую тропическую и южнополушарную душу Сола съёжиться где-то в районе солнечного сплетения и заскулить. Но с другой стороны… С другой стороны, есть иные способы согреться, не требующие ни свитеров, ни курток, ни четырёх слоёв одежды. Способы, при которых одежда не просто не нужна, а активно мешает. Способы, которые только что он и Дора опробовали в душе и которые, судя по результату, являются наиболее эффективной системой терморегуляции.

[indent] Но про тёплую одежду всё равно надо подумать. Не только для них двоих, а в принципе, потому что людей мало, а работы много, и подчинённые Долорес, следящие за периметром Кларка, патрулирующие территорию и стоящие на вышках часами, будут торчать на морозе постоянно. Сол садится, опираясь здоровой рукой и поднимаясь с блаженного горизонтального положения в менее блаженное вертикальное. Смотрит на Долорес перед собой, замотанную в красное полотенце и с зелёным тюрбаном на голове.

[indent] — Сможешь завтра попинать своих людей? — спрашивает он Дору. — На предмет их нужд — хочу список составить. Тёплые свитера, куртки, нормальные шапки. Может, фляжки, чтобы горячее с собой носить на дежурство. Чтобы не мёрзли ни они, ни ты.

[indent] Он замолкает на секунду, а потом улыбается хитро.

[indent] — Хотя тебе я замёрзнуть не дам, — добавляет Сол с интонацией, которая означает ровно то, что означает, ни больше и ни меньше.

[indent] За окном внезапно раздаётся глухой хлопок — снежок прилетает в балконную дверь, расплющиваясь о стекло белой кляксой. Сол поворачивается голову в сторону и думает, что те снежные баталии всё ещё не закончились. Они вечны как зима, холод и одна юная предпринимательница с её коммерческой империей, построенной на деревянных санках и предпринимательском гении.

[indent] И если завтра Долорес выйдет из дома — или если Сол её вытолкает из кровати, как поклялся — и начнёт строить своих подчинённых, которые без её руководства наверняка расслабились, расхлябались и подзабили на дисциплину, начнёт гонять их, как гоняла раньше — к ней заявится Рошель. Это же неизбежно. Заявится с предложением и бизнес-планом: «Миссис Дора, не хотите ли вы взять меня в охрану периметра, под ваше крыло? А взамен я великодушно прощу вашему мужу долги. Презервативы, наушники, печенье и пиво — считайте, что мы квиты. Сделка?» Те самые долги, которые — технически — распространяются и на Долорес, потому что презервативы считаются как совместное имущество супругов.

[indent] Сол смотрит на Дору несколько долгих секунд, прикидывая свои шансы, и потом  решается на вторую опасную правду за вечер. После шампуня — вторая.

[indent] — И насчёт завтра, кстати, — начинает он тем самым тоном, с которым начинают фразы, после которых может прилететь подушка. — Если к тебе заявится одна мелкая рэкетирша — не ведись. Что бы она ни предложила. Какие бы условия ни выставила. Не ведись.

[indent] Он лишь по одному взгляду Доры пытается оценить, насколько следующая фраза приблизит его к физической расправе.

[indent] — Долги — презервативы, наушники, пиво и печенье — я выплачу ей сам. Всё под контролем. Ты ведь не убьёшь меня сейчас за это, да?

[indent] И глядит на Дору с шутливо-серьёзным, но максимально драматичным выражением, балансирующим между «я полностью осознаю масштаб совершённого преступления и готов нести ответственность» и «но у меня есть смягчающие обстоятельства, а именно — санки, на которых ты каталась, и твой смех, который стоит дороже всего в мире, и если это не смягчающее обстоятельство, то что тогда?»

[indent]— Могу загладить вину, — добавляет Сол быстро и без раздумий, пока его взгляд скользит по красному полотенцу, которое обнимает фигуру Доры, и по свежему постельному белью, белому, прохладному и безумно мягкому.