♫

[indent] Соломон стоит на пустынном продуваемом всеми ветрами пляже заброшенного района Тафтс Поинт — по щиколотку в ледяной солёной воде, которая проникает сквозь кожу ботинок и морозит ступни, в штанах настолько грязных и засранных песком, что их исходный цвет уже физически невозможно определить даже при ярком свете, с тяжёлой железной лопатой в окровавленных дрожащих руках — и методично, с маниакальным упорством одержимого безумца копает яростно, раскапывая обратно из-под мокрого плотного песка всё до последней мелочи. Каждую проклятую богом и людьми вещь. Каждый блядский водонепроницаемый свёрток. Каждую тяжеленную сумку с инструментами.

[indent] И ругается. Сквозь стиснутые до зубовного скрежета зубы. Яростно. Цветисто. Выразительно. С чистейшей неподдельной ненавистью ко всему миру, но в первую очередь — к себе самому.

[indent] Ты сам виноват. Целиком и полностью. Никто не заставлял закапывать вещи. Ты сам додумался.

[indent] — Ёб твою мать через левое ухо боком, — выплёвывает он в холодный ноябрьский ветер.

[indent] Втыкает лопату в мокрый утрамбованный песок с огромной силой, вкладывая всю накопившуюся за недели ярость в удар. Металл входит глубоко, до самого основания черенка, который трещит угрожающе, но держится.

[indent] — Пиздец полный.

[indent] Выворачивает здоровенный ком тяжёлого песка рывком, и тот рассыпается широким веером по сторонам, облепляет лицо мелкими крупинками.

[indent] — Ты нахуй издеваешься над собой, дегенерат?

[indent] Снова втыкает лопату глубже с остервенением, упираясь ногой в металлическую ступеньку для усиления нажатия.

[indent] — Параноидальный долбоёб.

[indent] Песок летит во все стороны влажными комьями, прилипает к одежде, забивается под ногти.

[indent] — С мозгами дохлого вомбата.

[indent] Ты конченный дебил с интеллектом не просто убогого вомбата, а значительно меньше — дождевого червя, который ползает в грязи. Умник, блядь, невероятный. Гений тактического планирования хренов. Капитан Флинт гребаный собственной драгоценной персоной со всеми его зарытыми кладами. Вот кто ты есть на самом деле.

[indent] Соломон копает яростно и остервенело, выбрасывая влажный песок огромными тяжёлыми комьями с такой разрушительной силой, будто этот проклятый песок лично и персонально виноват во всём этом глобальном пиздеце его жизни. Спина горит нестерпимым адским огнём — он убил на это чёртово идиотское закапывание абсолютно все мышцы до последнего волокна, надорвал спину до хруста позвонков, а теперь методично добивает жалкие остатки сил, раскапывая всё это проклятое богом дерьмо обратно на поверхность.

[indent] Ты зол. Невыносимо зол до мелкой противной трясучки в руках. Зол как весь преисподний ад сразу целиком — с ордами чертей, у которых раскалённые вилы глубоко в задницах застряли и никак не вытаскиваются. Зол как никогда в своей жизни не был. Потому что это целиком и полностью твоя собственная вина.

[indent] Руки покрыты свежими кровавыми мозолями, которые нарастают слой за слоем поверх старых уже затянувшихся, ладони саднят нестерпимо и обильно кровоточат, оставляя липкие красные разводы на шершавой деревянной рукояти лопаты. Пальцы замёрзли до самых костей насквозь, побелели мертвенно, едва сгибаются и разгибаются от пронизывающего до мозга костей холода ноябрьского ветра с залива.

[indent] Соломон устал смертельно. Измотан до абсолютного предела человеческих возможностей. Копал как проклятый и одержимый маньяк две недели назад — закапывал эти ебучие клады по всему побережью залива, таскал неподъёмные сумки с яхты на берег до боли в плечах, рыл глубокие ямы в песке до головокружения и потемнения в глазах, упаковывал ценные вещи в водонепроницаемые мешки с тройной защитой.. А ещё значительную часть самого ценного имущества сразу безвозвратно отдал Доре в руки для хранения — и жил потом две бесконечные мучительные недели без нормальной полноценной рыбалки с профессиональными сетями, ловушками и крючками. Без музыки и проигрывателя по вечерам для души. Без любимой удобной одежды, которая идеально сидит и не натирает кожу. Как последний нищий оборванный бродяга с протянутой рукой. Как вонючий бомж под мостом, жрущий сырых крыс и голубей в помойках.

[indent] Думал, что учёл все возможные варианты развития событий. Что застраховался от худшего исхода. А в итоге застраховался от того, чего вообще не произошло.

[indent] — Ёбаный в рот этот пиратский клад.

[indent] Сол втыкает лопату с особенной концентрированной яростью, так что деревянный черенок угрожающе трещит и прогибается. Песок разлетается широким веером во все стороны, оседает на одежде. Копает дальше механически, не останавливаясь ни на мгновение, не давая себе передышки.

[indent] — Это же надо было додуматься.

[indent] Ещё один мощный удар лопатой. Металл входит в песок с мерзким чавкающим звуком.

[indent] — Охуенный план, не подкопаешься.

[indent] Ещё удар. Ещё ком песка с водорослями вылетает из углубляющейся ямы.

[indent] — Нобелевскую премию тебе, урод.

[indent] Ты действительно закопал ВСЁ. Абсолютно ВСЁ ценное до последней вещи. Потому что параноидально верил в конфискацию. Готовился к худшему сценарию. Перестраховывался профессионально. А в итоге — копаешь обратно. Потому что конфискации не было. ВООБЩЕ НЕ БЫЛО НИКАКОЙ ЁБАНОЙ КОНФИСКАЦИИ.

[indent] Стратег хренов с мозгами от задницы и яйцами от ушей. Пират двадцать первого века, только без корабля нормального, без верной команды и, самое главное, без здравого смысла вообще. Закопал клад как настоящий морской волк. Потому что невероятно умный, мать его перемать. Предусмотрительный до абсурда. Планирует на три хода вперёд, как шахматист-гроссмейстер международного уровня. А в итоге тупо копает обратно всё это закопанное дерьмо. Как последний безмозглый мудак на планете.

[indent] — Какая же хуйня.

[indent] Ничего не забрали из имущества. Абсолютно ничего, ни одной мелочи. Ни яхту с работающим двигателем и генератором. Ни личные вещи и одежду. Ни профессиональные дорогие инструменты. Ни хрена лысого вообще. Даже не попросили вежливо для проформы. Сказали буднично и просто, как о погоде: отработаешь две недели по договорённости, доделаешь оставшиеся мелкие незавершённые дела — и свободен полностью, как вольная птица в небе. Можешь идти куда душе твоей угодно. К Миротворцам и своей жене, к чёрту лысому на рога, в открытый океан к голодным акулам на корм.

[indent] И ты идёшь. Но не к Доре сразу. Нет. Ты идёшь копать весь свой скарб. Потому что ты, блядь, гений долгосрочного планирования. Светило мысли мирового уровня. 

[indent] Потому что какой вообще практический смысл сознательно портить налаженные рабочие отношения с опытным человеком, который теперь официально присоединится к союзникам и постоянным торговым партнёрам Альянса и продолжит стабильно приносить ощутимую материальную выгоду обеим сторонам взаимовыгодной торговлей редкими ценностями? Максимум что сделали некоторые сволочи — подъебнули напоследок с широкими ухмылками на довольных рожах:

[indent] — Бросаешь всё и к бабе уходишь, Вайс? Любовь, значит, победила?

[indent] И Сол тогда сквозь стиснутые до зубовного скрежета зубы процедил в ответ что-то максимально невнятное и нечленораздельное, а внутри яростно думал исключительно одно: он закопал всё подчистую. Абсолютно всё ценное имущество до последней мелочи. Как последний параноидальный клинический идиот на всей планете Земля и прилегающих у ней космических территориях.

[indent] — Летом, блядь, первый в очереди на картошку, — обещает он вслух пустому пляжу, равнодушному океану, кричащим чайкам над головой. — Грядки копать, сука. Лопатой ёбаной.

[indent] Потому что Сол охуенно натренировался здесь копать, на этом ебаном продуваемом пляже Тафтс Поинт. Какие нахуй зомби страшные? Какие нахуй опасные работорговцы, голодные каннибалы, извращённые некрофилы и прочая ходячая мразь, когда есть пиратские клады и один долбоёб-копатель с лопатой?

[indent] Урок усвоен жёстко и невероятно болезненно на собственной шкуре. Паранойя — это очень, очень плохой советчик по жизни, который однажды неизбежно заведёт в полное дерьмо по самые уши. Иногда действительно жизненно необходимо просто довериться ситуации и людям, поверить им на слово. Но Сол категорически не умеет этого делать на базовом уровне личности. И вот он результат — лопата, пляж, клады и кровавый пиздец на руках. Это даже не трагедия. Это фарс. Комедия положений. Если бы кто-то наблюдал со стороны — умер бы от смеха. А ведь Долорес спросит, чего это Соломон с вещами всеми вернулся и почему у него ладони в мясо — она ведь обязательно спросит. И ржать над ним будет до смерти — до смерти Сола от стыда, естественно.

[indent] Сейчас Соломон с огромным надрывным трудом раскапывает уже четвёртый по счёту проклятый тайник из утрамбованного песка. Впереди маячит ещё два клада на разных концах побережья. Руки дрожат мелко и противно от накопившейся смертельной усталости. Спина категорически отказывается разгибаться нормально и полностью, стреляет острой болью при малейшем неосторожном движении. Ноги полностью онемели от холодной воды, колени предательски подгибаются.

[indent] — Ненавижу, — бормочет Сол монотонно себе под нос, как заклинание или мантру.

[indent] Копает механически, на полном автопилоте, не думая.

[indent] — Конченный мудак.

[indent] Ещё один здоровенный комок мокрого песка вылетает из глубокой ямы.

[indent] — Говна кусок.

[indent] Сол втыкает лопату ещё глубже с силой. Выворачивает песок вместе с корнями старых ракушек и маленьких камней. Снова втыкает железо с яростью. Выкапывает наконец массивный тяжёлый свёрток с дорогими инструментами, с огромным мышечным усилием вытаскивает из глубокой ямы, волочёт по мокрому песку с трудом, оставляя глубокую борозду, кладёт к остальным раскопанным вещам в растущую кучу. Возвращается к яме тяжёлыми шагами. Копает дальше упрямо и остервенело, не останавливаясь ни на единую секунду передышки.

[indent] — Блядь. Ну вот нахуя? Нахуя ты это сделал?

[indent] Копает дальше, лопата входит глубоко в плотный влажный песок с чавкающим звуком, выворачивает ком со скрипом и хлюпаньем, снова входит с противным мокрым чавканьем.

[indent] Монотонно. Механически. Бесконечно долго, как сизифов проклятый труд в аду.

[indent] Ещё два проклятых тайника впереди.

[indent] Потом можно будет наконец-то загрузить всё это тяжеленное добро обратно на яхту. И вернуться к Доре. К нормальной человеческой жизни с крышей над головой и стенами от ветра. К барбекю по вечерам, к музыке из проигрывателя, к любимой мягкой одежде, которая удобно сидит и не натирает кожу в кровь. К тому, ради чего весь этот невыносимый изнурительный пиздец изначально затевался две недели назад.

[indent] — Мудозвон ебаный, — шипит Сол в никуда. — Долбоёб клинический.

[indent] Весь арсенал мата без остатка. Все слова и их производные, которые только существуют в языке и далеко за его пределами. Сол посвящает всё это целиком и полностью этому пустынному пляжу Тафтс Поинт. И себе, параноику конченному с лопатой и синдромом недоверия.

[indent] И продолжает методично, упрямо копать дальше сквозь боль и усталость, яростно проклиная себя самого, несправедливый мир и издевательскую судьбу.

[indent] Лопата входит в песок. Выворачивает ком. Снова входит. Снова выворачивает.

[indent] Монотонно. Механически. Бесконечно.

[indent] — Ненавижу, — шепчет он в холодный ветер. — Ненавижу, блядь.

~

♫

[indent] Первые дни новой жизни у Миротворцев проходят в режиме непрерывной адаптации — новые лица повсюду, куда ни брось взгляд, новые правила взаимодействия, которые необходимо быстро усвоить, новая обширная территория поселения, которую остро необходимо в кратчайшие сроки изучить во всех мельчайших деталях и полностью освоить для собственной элементарной безопасности.

[indent] Дора рекомендовала его Тристану с подробным перечислением навыков и опыта, а Коул с Солом обстоятельно пообщались с глазу на глаз, с парочкой вполне конкретных вопросов о практических навыках, о настоящей глубинной мотивации столь неожиданного перехода из милитаризированного Альянса к более демократичной стороне выживших. Сол отвечал на все заданные вопросы предельно честно, насколько вообще позволяют сложные обстоятельства и элементарный здравый смысл самосохранения в опасном мире. В итоге после недолгих обсуждений Сола приняли в ряды Миротворцев — без особых торжественных церемоний с пафосными речами и рукопожатиями перед строем, но одновременно и без излишних параноидальных подозрений в активном шпионаже или диверсии.

[indent] Ты получил честный шанс доказать себя конкретными делами и поступками. Не проеби его необдуманными действиями. Ты на испытательном сроке — формально или неформально.

[indent] Они с Долорес обустраиваются в небольшом, но относительно уютном частном домике. Жильё на удивление просторное по суровым меркам грязного мира, достаточно комфортное для нормальной жизни, несмотря даже на наличие двух соседей через стенку — впрочем, теперь соседство и звукоизоляция станут ночной проблемой соседей, которым, вероятнее всего, понадобятся беруши.

[indent] Во внутреннем дворе за домом есть бассейн — правда, абсолютно пустой и давно полностью высохший до дна, заросший изумрудным скользким мхом — но сам факт его физического существования невероятно греет душу ностальгическими воспоминаниями о прошлом, когда мир был другим, когда люди строили бассейны для развлечения и отдыха.

[indent] Сол кропотливо обустраивается с чистого листа — переносит свои немногочисленные пожитки с яхты несколькими ходками, аккуратно раскладывает вещи в комнате, тщательно находит удобное место для каждой мелочи. А Дора параллельно переезжает из прошлого своего дома, где жила до этого знаменательного момента воссоединения.

[indent] И самое первое, что делает Соломон сразу же после окончания переезда — беспощадную генеральную уборку. Потому что жить в толстом слое пыли невыносимо и совершенно неприемлемо. Сол тщательно моет полы, старательно протирает запылённые грязные окна влажными тряпками до кристальной прозрачности стекла, упорно выбивает глубоко въевшуюся пыль из всей старой мебели. Потому что чистота и порядок в доме — это не эстетическая прихоть или личная причуда помешанного аккуратиста. Это элементарная базовая гигиена для сохранения здоровья, прямое и непосредственное продление жизни. Чистота среды значительно снижает количество  болезней, уменьшает рост плесени на влажных стенах, минимизирует накопление грязи и опасных бактерий. В полностью разрушенном мире без лёгкого доступа к антибиотикам — обычная бытовая чистота буквально спасает жизнь.

[indent] Сол постепенно знакомится с местным разношёрстным населением, состоящим из самых разных людей — с кем-то он уже виделся по прошлой торговле, и Соломон легко узнаёт знакомые лица в пёстрой толпе, вспоминает конкретные удачные сделки. Кого-то же видит впервые в жизни — совершенно незнакомые имена, новые личные истории драматического выживания в этом кровавом аду, новые шрамы на телах и в душах.

[indent] В целом атмосфера вполне благоприятная, хотя некоторые жители всё же периодически поглядывают на него с настороженностью. Потому что Соломон пришёл из Альянса, который, конечно, партнёр по выживанию, но всё равно это принципиально другие порядки, другая иерархия власти, философия жизни и методы выживания. Недоверие определённо присутствует, но не открытая враждебность. Сол прекрасно понимает чужие опасения и спокойно принимает как неизбежную данность. Не торопит ничего — ведь всегда всё происходит по одному и тому же сценарию: сначала ты подозрительный чужак со стороны, потом постепенно становишься своим человеком, которому можно доверить спину. Обязательно нужно достаточно времени на притирку, нужны дела и поступки, доказывающие надёжность.

[indent] Вечером после работы и поздней ночью Сол проводит всё драгоценное свободное время с Долорес — и боже всемогущий, как же Соломон невыносимо скучал по нормальной полноценной просторной постели. Не по узкой жёсткой койке, намертво привинченной болтами к стене постоянно качающейся яхты, а по настоящей двуспальной кровати с настоящим матрасом — где можно свободно перевернуться на другой бок, не рискуя грохнуться на твёрдый пол с ушибами и синяками.

[indent] И больше всего на свете он скучал по этому совершенно непередаваемому никакими словами в мире чувству — когда засыпаешь поздно вечером рядом с Дорой, любимой женщиной всей жизни, обнимая её в кромешной темноте, ощущаяя её размеренное дыхание на своей коже, её живое успокаивающее тепло совсем рядом, ровное биение её сердца под ладонью. И просыпаешься рядом с ней же. В общем тепле одеяла. В относительной безопасности стен дома, защищающих от внешнего мира. Впервые стены не кажутся врагом.

[indent] Это настоящее человеческое счастье. Обыденное и скучное, которое раньше казалось само собой разумеющимся и вечным, как воздух для дыхания. Сейчас оно абсолютно бесценно и невероятно хрупко, как тонкое стекло, которое можно разбить одним неосторожным движением.

[indent] С ней рядом каждую ночь, каждое утро. Это именно то, ради чего определённо стоило пройти через весь этот невыносимый бесконечный год полного пиздеца, мучительного одиночества и личного ада.

[indent] Утром и днём в светлые часы, иногда вечерами — напряжённая работа на благо местного общества выживших. Они с Дорой, как она потребовала с самого начала, принципиально не работают вместе. У Сола быстро находится своя работа — вылазки в мёртвый город и разведка неизученных территорий вместе с ещё двумя опытными бойцами, которые знают своё дело и не паникуют в критических ситуациях. Они втроём попадают относительно безопасно туда, куда пешком из Кларка крайне затруднительно было бы добраться живыми — а на водном транспорте спокойно проходят по водам Рауэй, по заливу, отделяющему Нью-Джерси от Нью-Йорка, успешно обходя стороной опасные скопления мертвецов на берегах. На днях команда даже успешно и чисто обнесла портовый склад — таскали тяжеленные ящики с консервами, с разнообразными инструментами, с рулонами ткани и медикаментами бесконечно утомительными ходками. Потом порыбачили немного для приятного разнообразия рациона — закинули сети в проверенных местах, выловив вполне приличный на троих улов: крупного тунца и несколько макрелей. И позже эти двое совершенно измотанных напарников наконец-то нормально выспались, когда Сол бросил тяжёлый якорь посреди абсолютно спокойного залива — вокруг только бескрайняя синяя вода до самого горизонта, полная безопасность от любых мертвецов, можно полностью расслабитьс и спокойно отдохнуть без постоянного страха и оглядки через плечо.

[indent] В поселении Сол осторожно начал прощупывать почву и ненавязчиво расспрашивать у местных, кто из них — профессиональный инженер, строитель с многолетним стажем или просто талантливый умелец-самоучка, который теоретически способен надёжный док построить для постоянной стоянки яхты. Потому что сейчас судно стоит просто брошенным на одном-единственном якоре у смотровой площадки у берега, уязвимое для течений — а ближайший нормально оборудованный док находится у чёрта на рогах.

[indent] Сол даже устроил во дворе за домом одним особенно мирным вечером импровизированное барбекю из тунца — пожарил на любимом гриле для себя, для Доры, для соседей по дому, для Мари, которая больше любить его всё равно не стала, и ещё для пары случайных челове, которых привлёк дразнящий запах жареной рыбы. Готовка на свежем воздухе — это не просто банальная еда для примитивного насыщения голодного желудка. Это древний ритуал объединения людей, эффективное социальное сближение и налаживание связей. Проверенный веками способ ненавязчиво показать людям: я свой, я не враг и не представляю никакой угрозы, я искренне делюсь тем ценным, что есть у меня. И люди это интуитивно понимают это на глубоком подсознательном уровне без единого произнесённого слова.

[indent] Еда, разделённая с другими — это доверие, символ, «я не отравлю тебя. Я сам ем то же самое. Мы едим вместе — значит, мы на одной стороне».

[indent] И жизнь вроде бы медленно, но верно налаживается и выстраивается с каждым прожитым днём. Постепенно, небольшими шагами. Но достаточно стабильно и предсказуемо день за днём без серьёзных катастроф и трагедий. Простые обыденные вещи, нормальные человеческие потребности, о которых мечтает каждый выживший в этом аду. Сол осторожно начинает привыкать к чему-то хорошему в жизни. Начинает даже робко верить в то, что может существовать какая-то долгосрочная стабильность в этом мире хаоса.

[indent] Ровно одна неделя проходит в таком размеренном спокойствии. Всего семь дней без серьёзных инцидентов.

[indent] Семь дней. Библейское число. Бог создавал мир семь дней. А катастрофа разрушает его за один миг.

[indent] И всё хорошее резко и безжалостно заканчивается в один проклятый момент.

[indent] Вместе с тревожными новостями о том, что на город стремительно надвигается гигантская мёртвая орда, которая движется неумолимо откуда-то с северо-востока на юго-запад, сметая и пожирая абсолютно всё живое на своём пути.

[indent] Конечно же. Разумеется так всё выходит по законам подлости и энтропии. Сол только-только начал осторожно привыкать к чему-то хорошему — и жизнь немедленно дала болезненный пинок и любезно напомнила свои правила: нехуй расслабляться, вот обещанный пиздец, который идёт прямо к порогу  дома. Ровно одна короткая неделя, всего семь хрупких дней — и всё разом рушится в бездонную пропасть.

[indent] Ты думал, что выжил. Что нашёл дом, что вернулся к Долорес, то можешь быть счастлив. Но вселенная смеётся над твоими надеждами. Она всегда смеётся. Потому что надежда — это жестокая шутка в мире, где мёртвые пожирают живых.

~

[indent] Поздний вечер после новостей — тихий, напряжённый, пропитанный предчувствием завтрашнего риска. Сол и Дора дома, в спальне, в постели — не спят, сидят рядом, прислонившись спинами к стене, укрывшись от ночного холода толстым одеялом. Пьют горячий сладкий чай — Сол только что заварил свежий, щедро добавив в кипяток сахара. На мятой постели разложена карта города — большая, потрёпанная постоянным использованием, вся исписанная множеством пометок цветными карандашами, с заломами и надрывами по краям. План выглядит просто на бумаге. В реальности — всё может пойти катастрофически не так. Но выбора нет.

[indent] Они оба добровольно вызвались участвовать в одной из предстоящих миссий — разделить и отвлечь часть надвигающейся орды мертвецов в сторону группы зачистки. Установить на трёх высотках города маяки-сирены, которые будут реветь оглушительно и непрерывно, оттягивая часть мертвецов к источнику звука как к мощному магниту, освобождая улицы. Остаётся только благополучно доплыть туда, куда идти пешком было бы самоубийством без малейших шансов на выживание — напрямую через районы с сотнями мертвецов на каждом квартале, через огромные непроходимые скопления орды, полностью блокирующие улицы и переулки непробиваемой стеной разлагающихся тел.

[indent] Нужно лишь предварительно раздобыть где-то подходящие сирены для успешной реализации всего разработанного плана.

[indent] Мощные профессиональные сирены. Проверенные годами эксплуатации. Громкие до физической боли в барабанных перепонках. Абсолютно надёжные в непрерывной работе на протяжении часов. Как те самые полицейские сирены, которые ревут при каждом выезде на вызов.

[indent] Сол сосредоточенно изучает разложенную карту, прищурившись от напряжения, оценивая расстояния между точками и множественные потенциальные риски каждого возможного маршрута до конечной цели.

[indent] Можно пройти весь путь абсолютно без единого контакта с мертвецами — если невероятно повезёт. Можно внезапно наткнуться на голодную сотню уже на самом первом же перекрёстке — если катастрофически не повезёт. Шансы и вероятности.

[indent] Сол ставит аккуратный крестик острым карандашом на карте в районе Бруклина.

[indent] — Что скажешь? — спрашивает он негромко, не отрывая напряжённого взгляда от карты. — Справимся с этим?

[indent] И нет абсолютно никаких гарантий благополучного исхода. Вполне реально не вернуться живыми обратно домой. Гигантская орда голодных мертвецов может неожиданно накрыть вас смертельной волной раньше, чем удастся установить хотя бы одну работающую сирену. Но вы оба всё равно упрямо говорите друг другу «должны справиться» — потому что жестокая единственная альтернатива этим словам — признать неизбежность смерти.

[indent] Сол делает ещё один глоток горячего сладкого чая, чувствуя, как жидкость обжигает язык и нёбо, стекает по горлу приятным теплом и согревающей волной. Сколько раз они говорили «справимся» перед опасными операциями? Сколько раз это были не пустые слова, а единственный способ заставить себя двигаться вперёд, когда страх парализует?

[indent] Завтра вы оба можете умереть. Вероятность высокая. Но сегодня вы живы. Вместе. Планируете будущее, которого может не быть. И это единственное, что имеет значение — не сдаваться до последнего вдоха.

[indent] Сол тянется свободной рукой, находит руку Доры под одеялом, переплетает пальцы с её пальцами, сжимая крепко.

[indent] Завтра будет завтра.

♫

[indent] Они лежат в постели близко-близко, тесно прижавшись друг к другу, Сол крепко обнимает Дору, притягивая к себе с такой силой, будто пытается физически впечатать её в свою кожу, слить с собственными костями, спрятать глубоко внутри грудной клетки рядом с бешено колотящимся сердцем — там, где никто и никогда не сможет её достать и отнять, где она будет в абсолютной безопасности. Отчаянно пытается успокоить бешено мчащийся на полной скорости разум, который безжалостно представляет худшие возможные сценарии завтрашнего дня — проигрывает десятки вариантов, сотни развилок событий, каждый развёрнутый до мельчайших болезненных деталей с кошмарной чёткостью галлюцинации.

[indent] Гниющие зубы мертвеца с хрустом вгрызаются в её обнажённое горло, разрывая сонную артерию, и кровь бьёт фонтаном на серые стены. Шальная пуля пробивает её череп с тошнотворным звуком, разбрызгивая мозги и осколки костей. Орда накрывает её смертельной волной разлагающихся тел, разрывает на кровавые куски перед твоим беспомощным взглядом. Сотни способов умереть. Тысячи вариантов агонии. Один неизменный исход — она мертва, ты остался.

[indent] И это его самый страшный всепоглощающий кошмар, который не отпускает ни на секунду — самый сильный первобытный животный ужас, вшитый в саму структуру души. Та невыносимая мысль, которая уничтожит Соломона полностью и безвозвратно, если когда-нибудь материализуется из кошмара в реальность. Он не переживёт потерю Долорес. Просто не сможет. Не захочет. Перестанет существовать как личность, превратится в пустую функционирующую оболочку без души, работающую по накатанной инерции до тех пор, пока механизм окончательно не остановится. Пока он сам не уйдёт следом, не сумев вынести агонии горя.

[indent] Миссия самоубийственная по своей сути и замыслу. Ты это прекрасно знаешь. Она это понимает не хуже. Все участники это осознают. Но идут всё равно, потому что иначе — гарантированная смерть всех без исключения, а не только части добровольцев.

[indent] Сол всем измученным сердцем, всем истерзанным сомнениями существом хотел бы сейчас — молил бы небеса, если бы искренне верил в их существование и милосердие — чтобы Дора вдруг сказала прямо сейчас: «Нет, солнце, я остаюсь здесь, в относительной безопасности Кларка, я не участвую во всей этой завтрашней кровавой бойне и безумии». Но это абсолютно невозможно ни в какой из бесконечных параллельных вселенных, ни при каких мыслимых обстоятельствах — потому что Миротворцы её люди по крови и духу, её прямая ответственность, её семья, выбранная сердцем, здесь её сестра, здесь её друзья. И Дора будет яростно защищать своих людей до самой последней капли крови, до последнего болезненного удара, до последнего хриплого вздоха в обожжённых дымом лёгких. Она не может поступить иначе. Не умеет отступать. Не хочет учиться трусости и предательству. И Долорес, внезапно отказавшаяся от защиты своих людей, просто не была бы больше собой — она превратилась бы в кого-то совершенно другого, чужого, незнакомого человека, захватившего её тело и носящего её лицо как маску.

[indent] И ты любишь её только ещё сильнее, ещё отчаяннее. За отвагу, граничащую с безрассудством. За непримиримость перед лицом опасности. За несгибаемую стойкость перед надвигающейся смертью.

[indent] И Соломон будет сражаться с ней завтра плечом к плечу, спиной к спине, до самого горького или триумфального конца — каким бы этот финал ни оказался в кровавом итоге. Они не работают вместе в мирное время, в серой повседневности, в рутине обычной жизни — слишком много старых ран, слишком хрупкое равновесие между ними. Но будут защищать друг друга в войне без колебаний. И будут прикрывать спины до последнего патрона в обойме. Сол не может представить себе мир — даже этот гниющий, мёртвый, мерзкий, разваливающийся на зловонные куски мир — без  присутствия Доры в нём. Это неправильно на каком-то глубинном фундаментальном уровне устройства бытия, как нарушение законов физики или логики. Так категорически не должно быть. Не должно случиться. Ни за что на свете. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

[indent] Вселенная, если в твоей холодной бесконечности осталась хоть микроскопическая капля милосердия к смертным — умоляю, пощади её завтра. Забери меня вместо неё, если нужна жертва. Я готов на абсолютно любую сделку, любой обмен. Только не её. Кого угодно, только не её. Пожалуйста.

[indent] Сол нежно целует Дору в обнажённое плечо, закрывая глаза, отчаянно стараясь запомнить навсегда ощущение её кожи под своими губами. Обнимает Долорес ещё крепче всеми силами, какие только есть в напряжённых мышцах, но одновременно ровно настолько осторожно и бережно, чтобы случайно не потревожить её с таким трудом пришедший драгоценный сон. Завтра ей критически жизненно необходимы все силы без остатка. Завтра ему самому отчаянно нужны силы для того, чтобы выжить и защитить её. Сол заставляет себя дышать медленнее и глубже, контролируя каждый вдох — размеренный вдох на четыре неторопливых счёта, долгий выдох на шесть — старается изо всех сил перестать думать вообще о чём-либо, насильно отключить обезумевший мозг, просто провалиться в благословенную пустоту забвения. Но не получается достичь желанного. Навязчивые мысли продолжают бешено крутиться по замкнутому кругу, кошмарные сценарии продолжают разворачиваться один за другим, леденящий душу страх продолжает неустанно грызть изнутри острыми крысиными зубами, не давая покоя.

[indent] Сол лежит, глядя перед собой, ещё примерно час с того момента, как Долорес окончательно погрузилась в глубокий сон — слушает её ровное размеренное дыхание как мантру, старательно считает удары её сердца под ладонью на груди, жадно впитывает живое тепло. Соломон никогда не спал хорошо накануне совместных рейдов. Никогда. 

[indent] И только потом, когда накопившаяся физическая усталость наконец беспощадно берёт своё, когда полностью измотанное сознание окончательно капитулирует перед телесным истощением — Сол проваливается в неожиданно глубокий сон без единого сновидения, в абсолютную непроглядную темноту, которая не заполняется привычными кошмарами. Ни одного кошмара за всю эту короткую ночь. Ни одного образа её смерти. Благословение безжалостной судьбы перед завтрашней решающей битвой. Последняя милость перед возможной смертью.

~

[indent] Ранним утром, когда солнце ещё даже не успело подняться над горизонтом и окрасить небо в кровавые оттенки рассвета, у всех участников операции свои неотложные дела, своя нервная суета последних приготовлений, свои личные ритуалы подготовки к возможной смерти.

[indent] Сол просыпается тяжело и мучительно — как всегда происходит по утрам, с ватной тяжёлой головой и налитыми свинцом веками, с ощущением, будто его переехал поезд — но категорически не жалуется вслух даже намёком, не показывает то, насколько физически болезненно для его организма каждое проклятое утро по своей биологической природе. Одевается молча и сосредоточенно рядом с Дорой в тесной спальне — привычные механические движения, отточенные долгими годами совместной жизни в одном пространстве, когда тела сами знают, как не мешать друг другу в тесноте. Они завтракают быстро и практически без малейшего аппетита, но абсолютно необходимо заставить себя насильно проглотить хоть что-то получения энергии на долгий день. Пьют по большой дымящейся кружке крепчайшего горячего кофе, которое Сол варит на максимальную мощность, не жалея зёрен, чтобы эффективно согнать последние липкие остатки ночной дрёмы, чтобы у обоих гарантированно были силы и необходимая ясность ума на этот долгий страшный день, который может стать последним. Кофеин быстро впитывается в кровь. Адреналин уже стоит на подходе, готовый хлынуть в жилы.

[indent] Дора выходит на улицу и начинает строить своих людей в ровные шеренги — Сол стоит поодаль у стены здания, внимательно слушает каждое её слово, терпеливо ждёт окончания инструктажа в стороне от строя, не вмешиваясь в процесс командования, не встревая, не отвлекая её драгоценное внимание от критически важной задачи. Только тоже проверяет свою рацию, тщательно крутит тугие ручки точной настройки частоты, слушает монотонные статические помехи в динамике, несколько раз тестирует качество связи короткими фразами — и старается изо всех сил контролировать мимику, чтобы его невольная тёплая улыбка не была такой уж заметной и очевидной для случайных наблюдателей со стороны.  Потому что то, как абсолютно все люди без единого исключения называют Дору с искренним уважением «мэм» — чётко, по-военному, с правильной интонацией подчинения — не может не вызывать у Сола непроизвольной улыбки, согревающей сердце. Потому что ему настолько приятно видеть и слышать то, как абсолютно все окружающие признают и глубоко уважают Долорес без малейших оговорок. Признают её выдающуюся профессиональную компетентность, острый ум и внутреннюю силу. Слушаются её приказов беспрекословно и без споров.

[indent] И ещё потому, что ты сам порой в шутку называешь её именно так — «мэм» — но в совсем ином контексте, когда она властно сверху в постели, когда ты добровольно и с огромным наслаждением подчиняешься каждому её желанию и движению бёдер.

[indent] И сейчас Долорес выглядит такой строгой, абсолютно профессиональной, жёсткой до беспощадности, суровой как возмездие — и на неё смотрят снизу вверх как на признанного лидера, опытного командира, блестящего стратега с холодной головой. Её чётким лаконичным приказам слушаются все: от зеленых юнцов, впервые в жизни идущих в настоящий смертельный бой, до суровых многое повидавших мужиков с проседью на висках и глубокими шрамами на лицах, заработанных в предыдущих битвах. И никто ей не перечит открыто, не спорит с решениями — потому что все единодушно признают её доказанный неоднократно боевой нрав, её стратегическую правоту решений, её безусловное право командовать людьми в бою.

[indent] И чёрт возьми, какое же это невероятное облегчение — какой колоссальный груз с плеч — что Сол с Дорой категорически не работают вместе. Потому что Соломон с пугающей ясностью понимает сейчас: он почти наверняка не смог бы отделить глубоко личное от строго служебного, всепоглощающую любовь к ней от жёсткой иерархии, где они объективно не равны по статусу. А они всегда были равными партнёрами во всём — в работе, в браке, в жизни, в принятии решений. Это фундамент, на котором строилось всё. И сейчас Сол бы не смог жить ежедневно с тем, что Дора выше него. Потому что неизбежно, против собственной воли попытался бы соревноваться с ней. Доказывать свою ценность. Тянуться вверх любой ценой. Потому что ему было бы невыносимо постоянно быть ниже, быть подчинённым, ежедневно получать приказы перед свидетелями. Потому что Сол всегда инстинктивно стремился равняться на Дору как на эталон, догонять её достижения, соответствовать её уровню — и именно на этом равенстве, на соперничестве, азарте, уважении держались отношения все долгие годы... ровно до того критического момента, как всё катастрофически развалилось на острые осколки, порезавшие обоих до крови.

[indent] Долорес мудрая, невероятно дальновидная женщина — и она предвидела эту потенциальную разрушительную катастрофу заблаговременно, ещё задолго до того, как она могла бы материализоваться из теории в практику и окончательно разрушить их заново, добив то, что с таким трудом пытаются восстановить. Поставила чёткую непроницаемую границу сразу: мы категорически не работаем вместе ни при каких обстоятельствах. И была абсолютно, стопроцентно права в этом жёстком решении.

[indent] Так что Соломон только молча слушает со стороны, прислонившись спиной к холодной стене, как другие мужчины и женщины зовут её строго и профессионально «мэм» раз за разом. Отмечает мимоходом, краем ещё не до конца проснувшегося сознания — с лёгкой печальной иронией — что вряд ли кто-то когда-либо в обозримом будущем сможет называть его самого так же сурово «сэр». Не потому, что Сол некомпетентен или недостаточно хорош — он прекрасно знает себе реальную цену и не страдает ложной скромностью. А просто потому, что банально некому обращаться к нему с таким титулом: у Миротворцев что-то не видно профессиональных моряков, специалистов по навигации, так что не видать Солу в ближайшее время собственной слаженной команды подчинённых, которые бы так уважительно к нему так обращались ежедневно.

[indent] С одной стороны — редкость и уникальность твоих навыков, объективная ценность и незаменимость умений тешат самолюбие. И иногда у тебя это самодовольство проскальзывает наружу — знание того, что ты один такой. С другой стороны — остаётся горьковатый привкус печального факта, что ты можешь только смотреть на то, как уверенно и властно она командует группой преданных ей людей.

[indent] Но настоящей разъедающей зависти больше нет и в помине — она окончательно выжглась и изжила себя до конца, медленно сошла с Сола как со змеи, сбрасывающей старую мёртвую кожу, вместе с апокалипсисом и глобальным болезненным переосмыслением всех жизненных приоритетов. Остались только глубокое искреннее уважение и неподдельное восхищение Долорес как личностью и профессионалом.

[indent] И вот уже Дора сидит за рулём, Сол устроился рядом на жёстком пассажирском сидении — они молча едут к речному побережью по пустынным покинутым улицам в густой предрассветной серости, когда солнце ещё не поднялось, но ночь уже отступила. Сол коротко и сдержанно благодарит сонного молодого парня, который провёл всю долгую холодную ночь на сторожевой вышке около того места, где надёжно пришвартована яхта. И наконец они с Дорой уже поднимаются на знакомый скрипучий борт.

[indent] Яхта медленно и тяжело отходит от импровизированного берега — с нормальным оборудованным пирсом и причальными кнехтами процесс был бы значительно легче, быстрее и безопаснее, но приходится работать с тем, что есть в наличии — постепенно набирает скорость и уходит вниз по течению мутной реки Рауэй, которая петляет и причудливо извивается между заброшенными ржавыми промышленными зданиями и полуразрушенными домами в сторону широкого пролива Нью-Джерси. Сол стоит у штурвала, крепко сжимая холодное дерево онемевшими пальцами, пока его перегруженный мозг в прокручивает весь детальный план рискованной операции уже в сотый раз подряд, перебирает в памяти абсолютно всё, что тщательно подготовлено и надёжно закреплено на борту яхты: оружие многократно проверено и полностью заряжено, топливо залито в баки под самую завязку, медицинская аптечка укомплектована всем необходимым, инструменты разложены по местам и под рукой. Соломон максимально тщательно подготовился к любым непредвиденным ситуациям, абсолютно всё учтено и тщательно просчитано наперёд, каждая мелочь была педантично проверена не один раз и не два, всё находится под контролем и всё исправно функционирует без сбоев — ничто не должно подвести в критический момент, когда счёт пойдёт на секунды между жизнью и смертью.

[indent] Но руки всё равно предательски едва заметно дрожат, пока Сол изо всех сил крепко держит гладкий деревянный штурвал холодными влажными пальцами. Потому что страшно до животного ужаса. Потому что впереди будет ужасно. Потому что будет смертельно на каждом шагу.

[indent] Дора бесшумно подходит к Солу и молча, без единого слова вставляет ему тлеющую сигарету прямо в рот — и горький едкий никотин почти мгновенно жадно впитывается в кровь через разветвлённую сеть капилляров в лёгких. Сол непроизвольно прикрывает глаза, делает непривычно глубокую затяжку, жадно вдыхая клубы едкого серого дыма полной грудью — будто заранее готовя свои лёгкие к тому, что дальше сегодня в городе будет невыносимо много, просто океаны удушливого дыма от бесчисленных пожаров и мощных взрывов.

[indent] Долорес крепко обнимает его сзади, прижимаясь всем дрожащим телом к его спине — и Сол остро, до физической боли чувствует, как она вцепляется в него с отчаянной силой, как будто пытается слиться в одно целое. Потому что леденящий парализующий страх перед смертью абсолютно невозможно заглушить ни самыми тщательными продуманными планами, ни крепким никотином, ни вообще чем-либо ещё на свете. Страх неумолимо остаётся. Просто прячется глубже под поверхность сознания.

[indent] Сол жадно и отчаянно ловит этот драгоценный короткий момент близости, судорожно старается запомнить всем истосковавшимся телом это мимолётное ощущение тепла и защищённости, намертво отпечатать глубоко на подкорке мозга навсегда и навечно — крепкое объятие Доры, её тепло, её безмолвную любовь, выраженную исключительно в прикосновении без необходимости слов.

[indent] Дора молча отстраняется от него, разрывая физический контакт — и Сол не нарушает эту давящую тяжёлую тишину. Только быстро оборачивается на мгновение, ловит её потемневший взгляд, смотрит прямо и пристально в глаза несколько долгих секунд — отчаянно пытаясь передать без слов всё то важное и невысказанное, что категорически не успел или не смог сказать вслух. Дора отходит к металлическим поручням яхты, Сол возвращается к привычному управлению штурвалом. Слышит краем уха, как Дора едко и зло бросает в пустое пространство:

[indent] — Para Bellum. Готовься к войне. Сука.

[indent] Сол качает головой с горькой усмешкой, замечая иронично, не оборачиваясь:

[indent] — Когда вернёмся, переименую её во что-то более жизнерадостное. «Балагур», например. Хрен знает, чем я вообще думал, когда давал такое имечко.

[indent] Но в глубине души, в тёмном уголке сознания признаёшь неохотно, что именно такое зловещее название — «Готовься к войне» — точнее всего опишет весь сегодняшний кровавый день. Беспощадную войну с гигантской ордой вечно голодных разлагающихся мертвецов. Сраная мёртвая латынь. Сраный пророческий символизм, который ты сам на себя навлёк.

[indent] Спустя долгое напряжённое время молчаливого плавания они оказываются сперва в мрачном заливе Ньюарк с его ржавыми остовами кораблей, потом выплывают в значительно более широкий залив Аппер. И медленно проходя по тёмной маслянистой воде вдоль берега, ясно видят своими глазами, как пугающе много мертвецов скопилось на береговой линии — бесформенные серые гниющие массы разлагающейся плоти, которые бесцельно бродят огромной плотной толпой вдоль кромки воды. Гниющие до костей, иссохшие в мумии, обглоданные крысами до скелетов, относительно свежие с ещё не отвалившейся плотью и ужасающие древние останки — взрослые мужчины и женщины всех возрастов, жуткие останки детей в изорванной одежде — буквально сотни, если не тысячи бывших людей с мёртвыми пустыми стеклянными глазами, хрипящие и стонущие через разорванные глотки, инстинктивно и бездумно желающие только свежего тёплого живого мяса. Нью-Йорк до катастрофы — восемь с половиной миллионов живых людей. Сколько из них превратились в мертвецов? Восемьдесят процентов? Девяносто? Больше? Миллионы. Буквально миллионы трупов, блуждающих по улицам мёртвого города в поисках пищи.

[indent] Они проплывают мимо когда-то знаменитой статуи Свободы, возвышающейся над водой зелёным призраком прошлого — и Сол невесело думает, глядя на потемневшую от времени и соленых брызг медь, на поднятый факел, что нет ведь больше никакой настоящей свободы в этом проклятом мире. Что все оставшиеся в живых люди заперты здесь, плотно окружены со всех сторон мертвецами, как обречённые крысы в железной клетке без выхода. И даже на открытой воде, на бескрайних просторах настоящей свободы нет и быть не может — потому что некуда плыть в итоге, невозможно достичь мифического безопасного места, где мертвецы совсем не ходят по улицам. Сол давным-давно уже не верит в то, что где-то в этом огромном мире вообще осталось хотя бы одно такое место, полностью свободное от смертельного заражения и ходячих трупов... И именно поэтому он так и не смог заставить себя провернуть самоубийственный безумный план по возвращению через половину земного шара, через бушующий океан обратно на родину.

[indent] Ты отчаянно хочешь оставить его в своей драгоценной памяти навсегда чистым, тёплым, живым, залитым ярким солнцем, не запятнанным кошмарными образами мертвецов, бродящих по знакомым улицам родного города. Они не отнимут у тебя это воспоминание, даже когда отняли весь остальной мир.

[indent] Яхта неторопливо продолжает свой путь и входит в холодные грязные воды Ист-Ривера, постепенно приближаясь к мрачному разрушенному Бруклину. И наконец-то останавливается у полуразрушенной временем и запустением марины около покосившегося гнилого деревянного пирса. Сол глушит работающий двигатель, тяжело бросает ржавый якорь за борт — массивная цепь с грохотом разматывается, плюхается в мутную воду — и думает с невесёлой горькой иронией, что это символично до невыносимой боли. Именно здесь, в этой самой заброшенной марине с облупившейся краской, он когда-то встретил конец знакомого упорядоченного мира — стоял на борту яхты и наблюдал собственными глазами, как вся человеческая цивилизация стремительно и необратимо погружается в кровавый хаос и коллективное безумие. Именно сюда он вернулся обратно на борт, когда его отчаянная многодневная попытка в самые первые страшные дни отыскать Дору во всём этом всепоглощающем городском безумии оказалась полностью безуспешной.

[indent] Как ты метался между вашей квартирой, её полицейским участком, квартирой Мари, домами её друзей — проверял каждое место по три раза, вглядывался в каждое лицо на улицах в ужасе — и её нигде, нигде нет, ни живой, ни мёртвой. И ты не знал, что с ней случилось, и умирал от ужаса мучительной неизвестности. И потом вернулся на борт совершенно разбитый — потому что не осталось ни физических, ни душевных сил хоть что-то чувствовать, хоть на что-то надеяться.

[indent] Сол не рассказывал Доре подробно и честно о тех первых страшных днях поисков. Не хотел бередить едва зажившие кровоточащие раны прошлого. Не видел смысла ворошить то, что лучше оставить похороненным.

[indent] И сейчас они молча высаживаются на твёрдый заросший травой берег у пустынной Кент-авеню — и без промедления начинают крайне осторожное скрытное движение к цели. Короткие тактические перебежки от одного надёжного укрытия к другому. От ржавой остановки общественного транспорта к обгоревшим остовам машин, к перевёрнутым на бок автобусам, к вмятым мусорным бакам, к разрушенным взрывами зданиям с зияющими дырами вместо окон. Оружие ежесекундно наготове в напряжённых руках, пальцы неотрывно лежат на спусковых крючках в правильной позиции. Глаза начинают неприятно слезиться и щипать уже через несколько минут от того, как редко и мало они позволяют себе моргать — потому что взгляды непрерывно методично сканируют всю окружающую местность, жадно выискивая малейшее движение в тенях, любой признак смертельной опасности. Они прячутся в густых чернильных тенях полуразрушенных зданий, стремительно выглядывают из-за острых углов стен на доли секунды — один быстро смотрит и оценивает тактическую обстановку впереди, второй надёжно прикрывает спину, контролируя тылы. Двигаются короткими марш-бросками от одного относительно безопасного укрытия к следующему, максимально избегая видимых скоплений мертвецов, не привлекая лишнего внимания к себе,не рискуя жизнями понапрасну без критической необходимости. Потому что критически необходимо благополучно добраться до заброшенного полицейского участка. Живыми и невредимыми.

[indent] Преодолевают длинную пустынную Дивижен-авеню, где ветер гоняет по асфальту мусор и пожелтевшие газеты, осторожно поворачивают на север по заброшенной Юнион-авеню с разбитыми витринами магазинов по обеим сторонам. И вот оно наконец — знакомое приземистое здание участка NYPD. Они крадучись заглядывают в грязные окна первого этажа — и тут же, не сговариваясь, прячутся обратно, резко приседая и прижимаясь спинами к холодной кирпичной стене. Потому что на первом этаже полно мертвецов — слишком, опасно много, чтобы пытаться прорываться через них грубой силой и стрельбой. Парадный вход с массивными дверями категорически не вариант для проникновения — наглухо забаррикадирован изнутри перевёрнутой мебелью кем-то из последних выживших. К тому же, просторное открытое помещение приёмной и широкие длинные коридоры первого этажа — это слишком, опасно много открытого незащищённого пространства, куда теоретически могло набиться ещё больше голодных мертвецов, чем видно сейчас. А если даже повезёт невероятно и если выпадет лотерейный счастливый билет — то длинные пустые коридоры почти наверняка будут с гулким предательским эхом от малейшего звука. И любой случайный шум, малейший шорох, мгновенно и безошибочно выдаст присутствие всем мертвецам в радиусе слышимости.

[indent] Поэтому они, перeглянувшись и поняв друг друга без слов, бесшумно подбираются к неприметному боковому пожарному выходу. Сол предельно осторожно пробует холодную ручку, едва касаясь — не заперто, ржавые петли поддаются со зловещим тихим скрипом. Заходят внутрь крайне осторожно, затаив дыхание — оружие наготове перед собой, тактический профессиональный осмотр каждого тёмного угла помещения, один осторожно ведёт впереди, второй надёжно прикрывает беззащитные тылы — точно так же, как делали это многие сотни раз в прошлой жизни. Медленно, практически бесшумно двигаются вверх по лестнице, поднимаются на тот этаж, где когда-то располагался просторный кабинет капитана Долорес Герды Крюгер. Потому что у неё должны были обязательно храниться дубликаты ключей от всех отделов и помещений здания — стандартная процедура, обычно в небольшом настенном сейфе за унылой картиной или в запертом нижнем ящике массивного стола — включая стратегически важный механический-инженерный отдел и подземные гаражные боксы, где с высокой вероятностью до сих пор могут лежать нетронутыми мощные полицейские сирены и рабочие аккумуляторы к ним. Вскрыть усиленные бронированные двери таких особо охраняемых отделов Соломон не сможет даже при всём желании. Категорически не все замки ему по зубам и силам — и полицейские многократно усиленные замки с секретом явно из той специальной категории, которая заставит долго и мучительно попотеть, а в итоге всё равно капитулировать и сдаться даже очень опытного матёрого профессионального домушника с золотыми руками.

[indent] Они наконец осторожно поднимаются на нужный этаж, замирают у закрытой двери в коридор, затаив дыхание и прислушиваясь. Сол приседает, заглядывает в дверную щель, сильно прищурившись для лучшей фокусировки — впереди, в длинном пустынном коридоре этажа с закрытыми дверями кабинетов, никого не видно, только мёртвый тусклый серый свет, пробивающийся сквозь грязные окна, медленно танцующая в неподвижном воздухе пыль и давящая гнетущая мёртвая тишина заброшенного здания. Сол поднимается с затёкших колен, оборачивается, смотрит на Дору долгим взглядом — и не может удержаться от попытки хоть немного разрядить удушающее напряжение момента слабой неуместной шуткой:

[indent] — Всегда мечтал побывать у тебя на работе, — шепчет он с нервной улыбкой на бледных губах. — Правда, представлял это всё немного иначе. Хотел экскурсию по кабинетам и кофе из столовой.

[indent] И медленно, стараясь не производить лишнего звука, жмёт на холодную металлическую ручку тяжёлой двери, миллиметр за миллиметром открывая узкий проход в заброшенный коридор. В прошлое, которое мертво. В воспоминания, которые не вернуть. В то, что осталось от старой, безвозвратно ушедшей жизни.

♫

[indent] Они пробираются по длинному пыльному коридору полицейского участка — медленно и крайне осторожно, словно два сапёра крадутся по минному полю, где любой неверный шаг грозит немедленным взрывом и малейшее движение тщательно выверено, чтобы не издать ни единого лишнего звука, который мгновенно привлечёт смертельно опасное внимание голодных мертвецов, бесцельно блуждающих где-то в других помещениях.

[indent] — Здесь… холодно, тесно и постоянно пьют Старбак.

[indent] — Три всадника апокалипсиса, — едва слышно хмыкает Сол, пока они осторожно крадутся дальше вперёд по коридору.

[indent] Теснота, которая душит физически, сжимает грудную клетку невидимыми тисками. Холод, который пробирает до самых костей, въедается в костный мозг. И Старбакс — универсальный символ всего корпоративного, искусственного и духовно мёртвого. Идеальное триединое описание персонального ада для человека, который привык к открытому морю, к палящему солнцу и диковатой свободе.

[indent] — Ну вот, ты разрушила все мои романтические иллюзии о твоём рабочем месте, — шепчет Сол с кривой усмешкой. — Я ведь представлял себе что-то... не знаю, более уютное.

[indent] Соломон невольно замечает множество мелких деталей разрушения вокруг — деталей, которые медленно складываются в цельную молчаливую историю последних отчаянных дней существования участка как функционирующей организации правопорядка. Массивные офисные столы грубо перевёрнуты и брошены в импровизированные баррикады, за которыми кто-то из последних выживших полицейских отчаянно пытался укрыться от надвигающейся смерти. Компьютерные мониторы в открытых кабинетах разбиты вдребезги на мелкие острые осколки, бессмысленно разбросанные по грязному полу как конфетти какого-то извращённого праздника катастрофы. Жалюзи на высоких окнах сорваны с креплений и валяются длинными искорёженными полосами, пропуская внутрь мёртвый серый свет. На одной из стен отчётливо видны широкие тёмно-бурые засохшие следы от мощного фонтана крови, который когда-то брызнул с огромной силой и медленно засох уродливыми неровными потёками, стекающими вниз к самому полу. У самого основания окровавленной стены сидит полностью истлевшее тело в остатках полицейской формы, ссутулившееся и навечно застывшее спиной к холодной поверхности, с размозженной до полной неузнаваемости головой. Пистолет всё ещё зажат в мёртвой руке. Выстрелил себе прямо в голову, когда окончательно понял и безоговорочно принял, что помощи и спасения извне не будет никогда, ни при каких обстоятельствах. Предпочёл быструю пулю медленным мучительным зубам голодных мертвецов. Рациональный выбор, если подумать.

[indent] Соломон отводит напряжённый взгляд от этой мрачной удручающей картины, не задерживаясь на ней дольше строго необходимого для быстрой оценки потенциальной опасности, и продолжает двигаться вперёд по коридору, крепко сжимая тяжёлую холодную монтировку наготове в руке.

[indent] Дверь в личный кабинет Доры выглядит внушительно увесистой — Сол смутно помнит, как она когда-то рассказывала ему про эту конкретную дверь начальства (ещё до того, как сама вскоре заняла этот кабинет) с заметной усмешкой, про тонкий психологический трюк, как посетители кабинета моментально теряют значительную часть своей напускной уверенности, с видимым физическим трудом открывая непомерно тяжёлую створку из массива дуба.

[indent] Тяжёлая дверь как прозрачная метафора. Трудный, почти невозможный вход в её жизнь здесь. В её прошлое без тебя. В то тёмное время, что она пережила в полном одиночестве в этих холодных стенах.

[indent] Дверь медленно приоткрывается со зловещим скрипом — и почти сразу же захлопывается обратно, когда до изнутри доносится отвратительный звук: скрежет зубов, хриплое натужное шипение через разорванную гниющую глотку, долгий протяжный мертвецкий стон, от которого мурашки бегут по коже. Сол коротко отвечает на киок Доры, не тратя драгоценное время на лишние слова — универсальный беззвучный тактический сигнал, понятный без объяснений: я резко открываю дверь, ты немедленно бьёшь по цели.

[indent] Перед их глазами разворачивается картина — просторный кабинет, который Соломон никогда раньше не видел вживую, но который кажется странно, почти болезненно знакомым по редким отрывочным описаниям Доры из разговоров об её работе и её начальстве, восседающем в этом кабинете. А в самом центре просторного пыльного помещения бесцельно бродит туда-сюда одинокая сутулая фигура в грязных остатках когда-то форменной одежды.

[indent] Дора принимает мгновенное тактическое решение не тратить драгоценный патрон. Стремительный отточенный взмах острого клинка в воздухе. Точный удар в череп с огромной силой. Глухое влажное падение мёртвого тела на покрытый толстым слоем пыли пол. И Долорес внезапно застывает на месте, смотрит вниз на труп не отрываясь — подозрительно долго для нормальной реакции после убийства мертвеца, слишком напряжённо и неподвижно для простого рутинного осмотра. Что-то в этом конкретном мертвеце её цепляет за самое живое, пробило защиту. Сол инстинктивно делает быстрый обеспокоенный шаг ближе к ней, уже открывает рот, чтобы осторожно спросить, что случилось и что не так — но Дора внезапно резко отворачивается от трупа. На лице Соломона застывает полное непонимание происходящего — он смотрит на лежащее тело значительно пристальнее, напряжённо вглядываясь в разлагающиеся черты, отчаянно пытаясь разгадать, что именно так сильно потрясло Долорес.

[indent] — Я его знаю, — с огромным видимым трудом выдавливает она из сжатого горла. — Это он… это с ним…

[indent] И у Сола мгновенно щёлкает с болезненной ясностью — это тот самый мужчина. Тот самый молодой парень, кого она регулярно трахала в этих стенах после развода, громко стонала при этом чужое для него имя — его, Сола, имя. Тот, кто был внешне похож достаточно, чтобы служить временной жалкой заменой. Говорящий дилдо с человеческим лицом и телом, ходячий автомат для секса и иллюзии близости.

[indent] Ты ревновал к нему так всепоглощающе и яростно, что потерял контроль над собой полностью. Отчаянно хотел стереть его полностью из её памяти грубой силой, буквально вытрахать из неё все воспоминания о нём и его прикосновениях. И вот теперь он лежит дважды мёртвый прямо у твоих грязных ботинок. Судьба — настоящая сука с крайне извращённым чувством юмора.

[indent] Соломон молчит несколько долгих тяжёлых секунд, не в силах произнести ни единого слова, не отрывая пристального напряжённого взгляда от разлагающегося трупа на полу. Сложное внутренне противоречивое и болезненное выражение медленно застывает на его усталом, отражая целую бурю противоречивых эмоций. Давящая тяжесть очередного горького осознания реальности. Он окончательно и бесповоротно мёртв. Уже дважды убит и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не вернётся к жизни. Ревновать к медленно разлагающемуся вонючему трупу — полнейший абсурд, вопиющая бессмыслица, совершенно пустая бесполезная трата драгоценных эмоций и энергии на то, что уже не имеет никакого значения. Но всё равно что-то глубоко внутри груди предательски и неприятно сжимается, болезненно давит на рёбра изнутри тупой ноющей болью.

[indent] Тебе совершенно не жаль его, если быть честным перед собой. Совсем. Ты не знал его, для тебя он существовал как абстрактная фигура соперника, как призрак прошлого, как символ твоей неудачи. Тебе жаль только её. Жаль за ту пронзительную боли, которую она сейчас чувствует, беспомощно глядя на окончательно разлагающийся труп.

[indent] — Я сломала ему жизнь, — голос Доры предательски дрожит, на глазах выступают слёзы. — Пиздец.

[indent] Сол инстинктивно тянется рукой к ней, искренне хочет коснуться её напряжённого плеча, крепко обнять и хоть как-то утешить в этот мучительный момент — но почти сразу же останавливается и замирает на полпути, медленно опуская протянутую руку обратно вниз, когда Дора резко и категорично поднимает ладонь в останавливающем жесте. Не надо прикосновений сейчас. Не в этот момент острого переживания. Не вмешиваться, дать ей самой пережить и переварить эту боль.

[indent] Она винит себя беспощадно. Она использовала его как удобную замену тебе, как способ хоть чем-то заполнить зияющую пустоту в душе. И теперь он лежит окончательно мёртвый на полу. И она чувствует, что это каким-то мистическим образом её вина и ответственность, хотя это категорически не так и никогда не было так.

[indent] Апокалипсис не разбирает философски, кто в чём виноват перед кем и кто заслуживает смерти больше. Он просто убивает абсолютно всех без малейшего разбора и сожалений.

[indent] Соломон подчиняется её невысказанной вслух просьбе, хотя абсолютно всё внутри его существа яростно и болезненно протестует против этого вынужденного мучительного бездействия, против категорической невозможности помочь и утешить прямо сейчас. Он молча отворачивается в сторону, сознательно давая Долорес необходимое время и намеренно не смотрит больше в сторону трупа, лежащего на полу в расширяющейся луже почти чёрной крови.

[indent] Дора подходит к своему старому рабочему столу, резко дёргает за потускневшую от времени ручку нижнего ящика стола, заставляя его выпрыгнуть из гнезда на скрипучих ржавых направляющих. На пыльный грязный пол к её ногам падает целая нетронутая связка презервативов в серебристой фольге, тяжёлая связка разнокалиберных ключей, звенящая металлом — и фоторамка в тёмном полированном дереве, которая звенит треснувшим при падении стеклом.

[indent] Презервативы в рабочем ящике. Связка служебных ключей от всех помещений. Личная фотография в рамке — слишком интимное для официального офиса. Картина складывается сама собой: она жила здесь значительно больше, чем в пустой квартире после развода. Именно здесь было убежище от одиночества.

[indent] — Ты только погляди…

[indent] Сол тихо подходит ближе, осторожно заглядывает через плечо Доры — и его сердце мучительно болезненно сжимается в груди от того, что он видит на фотографии под паутиной трещин в стекле.

[indent] Вы выглядите на снимке беззаветно счастливыми — настолько счастливыми, как могут быть только люди, которые искренне верят в вечность своей любви и в то, что ничто никогда не сможет разрушить их союз. Она в белоснежном свадебном платье сияет ярче полуденного солнца. Ты рядом в синем костюме выглядишь так, словно только что выиграл главный приз в лотереи всей жизни. Обручальные кольца ярко блестят на ваших пальцах под яркой вспышкой фотографа. Пышный букет живых белых роз крепко зажат в её руках. Будущее впереди кажется бесконечным, светлым и безоблачным. И ты не имел тогда ни малейшего понятия, даже не мог себе представить в самых мрачных кошмарах, что всё это счастье когда-нибудь рухнет и разлетится на тысячи осколков.

[indent] Соломон крайне осторожно, словно боясь сломать невероятно хрупкую священную реликвию, берёт рамку из тёплых рук Доры и очень долго смотрит не отрываясь на застывший навечно момент далёкого счастливого прошлого, абсолютно не в силах произнести ни единого слова. Медленно проводит кончиком пальца по холодному треснувшему стеклу, бережно обводя контур её улыбающегося лица на снимке, потом своего собственного молодого лица. Он ведь помнит этот конкретный день до мельчайших деталей, до секунд и мгновений. Как сильно нервничал рано утром перед церемонией так, что руки предательски тряслись. Как надевал обручальное золотое кольцо на палец Доры перед всеми собравшимися гостями. Как они смеялись тихо во время первого медленного танца молодожёнов. Безоговорочно лучший день во всей жизни. Самый счастливый момент.

[indent] — Мы были самыми красивыми, — произносит Сол негромко, но твёрдо утверждая это как непреложный факт, не сомневаясь ни на секунду в истинности этих слов.

[indent] Наклоняется ближе к Долорес и коротко целует в затылок, вдыхая запах её волос.

[indent] — И самыми счастливыми во всём мире.

[indent] И Сол совершенно точно знает это как непреложную выстраданную истину, выжженную в самом сердце раскалённым железом — что Дора была искренне, по-настоящему счастлива с ним тогда, в те золотые годы — абсолютно так же, как и он был безоговорочно счастлив рядом с ней каждый божий день.

[indent] Хотя брак категорически не был идеальным сказочным союзом — потому что ничего абсолютно идеального просто не существует в реальном несовершенном мире, только в приторных романтических комедиях и лживых рекламных роликах по телевизору с фальшивыми улыбками. Порой злились друг на друга из-за мелочей и более серьёзных вещей, которые накапливались и взрывались ссорами. Уставали до полного изнеможения от тяжёлой работы. Острые конфликты интересов, болезненные моменты непонимания, когда казалось, что говорят на разных языках. Ссорились иногда яростно и больно, но потом неизбежно мирились — иногда через слёзы, иногда через смех над абсурдностью ссоры, иногда через страстный секс примирения, иногда через долгие разговоры на кухне далеко за полночь. Обнимались после крепко, будто пытаясь физически стереть саму память о ссоре теплом близости. Было абсолютно всё — вся богатая палитра человеческих отношений во всей её сложности и противоречивости, со взлётами и падениями.

[indent] Но самое главное, самое важное — были вместе во всём этом, переживали всё бок о бок. Дополняли слабости друг друга сильными сторонами. Опирались, поддерживали в моменты отчаяния и безнадёжности. Заботились о мелочах, которые делают повседневную жизнь теплее и человечнее. Подхватывали, когда другой падал и не мог встать сам. Искренне радовали друг друга просто самим фактом своего существования рядом.

[indent] И любили — любили пылко, страстно, полно и глубоко, с той редкой интенсивностью, которая случается раз в жизни, если вообще случается хоть раз.

[indent] — Возьми с собой, — тихо, но настойчиво просит Сол, бережно протягивая драгоценную рамку обратно Доре. — Дома обязательно поставим на видное место.

[indent] И смотрит на Дору сейчас точно так же внимательно и бережно, как смотрит на пожелтевшие фотографии из безвозвратно ушедшего прошлого — как на прекрасную драгоценность, как на восьмое чудо этого погибающего мира, на что-то святое и священное, бесконечно важное для самого существования и отчаянно любимое всем израненным сердцем.

[indent] Ты хочешь, чтобы она никогда, ни на единую секунду не жалела о своём выборе. О том, что дала тебе второй шанс. Даже в этом гниющем мёртвом аду ты постараешься изо всех сил делать её счастливой каждый день. Потому что любишь её всё так же сильно и преданно, как в тот момент, когда надевал кольцо на её палец. И даже сильнее теперь, глубже, осознаннее и зрелее. Потому что теперь ты знаешь настоящую цену потери. Знаешь, как это невыносимо — жить без неё в ледяной пустоте одиночества.

[indent] — И пойдём дальше, — говорит Соломон более твёрдо, насильно возвращая себя и её к суровой реальности. — Нужно работать.

[indent] Они продвигаются по мрачным пыльным коридорам мёртвого участка, иногда неизбежно встречая опасное сопротивление на своём пути — одиночные голодные мертвецы внезапно появляются из тёмных кабинетов с распахнутыми дверями. Приходится вступать в короткий тихий смертельный бой там, где стычки невозможно избежать манёвром, где попытка просто отступить назад означает загнать себя в смертельный тупик без выхода и шансов. Сол яростно орудует тяжёлой монтировкой как средневековым оружием — массивный изогнутый металл с огромной силой и характерным хрустом проламывает черепа насквозь, безжалостно превращает мозги в жидкую кашу внутри костяной коробки. Они прикрывают друг друга абсолютно инстинктивно, без лишних слов и команд, действуя как единый слаженный организм с общей нервной системой — Сол намеренно отвлекает основное агрессивное внимание голодного мертвеца на себя резкими движениями, Дора молниеносно бьёт сбоку в незащищённую голову твари острым клинком. Или наоборот по ситуации и расположению. Смертельный танец в исполнении двух человек, тщательно отрепетированный сотнями успешных совместных опасных операций. Даже после долгой разлуки тела идеально помнят каждое движение этого смертельного танца, каждый шаг хореографии выживания.

[indent] До механическо-инженерного отсека они медленно добираются примерно минут через двадцать крайне напряжённой работы, перепачканные в отвратительно вонючей крови мертвецов, но целые и совершенно невредимые, без единой опасной царапины на коже, которая могла бы стать источником смертельного заражения. Внутри помещения темно как в глубокой сырой могиле, воздух невыносимо спёртый и тяжёлый для дыхания, отчётливо пахнет машинным маслом, холодным металлом и сладковато-приторным разложением органики, от которого выворачивает желудок. Сол быстро достаёт из кармана куртки мощный фонарь, щёлкает выключателем — яркий направленный луч белого света резко выхватывает из непроницаемой темноты отдельные детали сильно захламлённого помещения.

[indent] Два медленно бродящих туда-сюда мертвеца внутри — бывшие инженеры в изорванной грязной рабочей одежде. Вокруг них — раскиданные пустые пластиковые бутылки из-под давно выпитой воды. Разбитый вдребезги торговый автомат со снеками, который они явно с огромным трудом притащили сюда из коридора, отчаянно пытаясь хоть как-то продлить своё жалкое существование в заточении. Всё это наводит на единственную мрачную мысль: инженеры наглухо заперлись здесь в слепой отчаянной надежде на помощь и спасение извне от коллеги, армии или правительства, а потом просто медленно и мучительно умирали от голода, прогрессирующего обезвоживания или полного истощения организма. Дни превращались в недели ожидания. Вода быстро кончилась. Еда кончилась. Надежда кончилась последней. Они умерли в страшных мучениях. И восстали как те самые монстры, от которых так отчаянно прятались за запертой дверью.

[indent] — Не повезло, — тихо бормочет Сол себе под нос, медленно поднимая окровавленную монтировку.

[indent] Сол и Дора быстро, без лишних церемоний и сожалений убивают обоих бродящих мертвецов — тихо, предельно эффективно, абсолютно профессионально, экономя каждое лишнее движение и каплю энергии. Затем немедленно начинают систематически обыскивать всё помещение в поисках жизненно необходимого оборудования для выполнения миссии. Несколько мощных полицейских сирен с комплектами креплений к различным поверхностям. Аккумуляторы самого разного размера и ёмкости — они тщательно проверяют абсолютно каждый найденный, осторожно поднося два оголённых проводка друг к другу совсем близко и внимательно высматривая яркую искру, которая однозначно подтвердит наличие достаточного заряда для работы. Полицейские сирены — Federal Signal серии PA300, профессиональное оборудование. Мощность по двести ватт каждая единица, звуковое давление более чем достаточное, чтобы услышать за несколько кварталов в любую сторону, чтобы гарантированно привлечь внимание сотен голодных мертвецов. Именно то, что критически нужно для выполнения плана операции. В рюкзаки отправляются красно-синие полицейские мигалки, несколько мощных фонариков с дальнобойным лучом, целые нераспечатанные упаковки батареек разного калибра и размера, набор разнообразных инструментов для установки и надёжного крепления оборудования на высоте. Соломон даже находит в глубине пыльного ящика несколько рулонов прочной изоленты, толстые мотки медных проводов разного сечения, разнообразные крепёжные элементы — болты, гайки, саморезы.

[indent] Миссия успешно примерно на треть выполнена. Оборудование найдено и собрано. Осталось теперь только установить всё это на трёх выбранных высоких точках города и самое главное — не умереть мучительно в процессе установки под зубами мертвецов, привлечённых шумом работы.

[indent] Они торопливо пакуют всё найденное ценное оборудование в рюкзаки — получается тяжело и неудобно, но вполне реально дотащить на себе. Сол молча и без лишних слов взваливает на свои плечи значительно большую часть самого тяжёлого груза — массивные свинцовые аккумуляторы давят нещадно на позвоночник, врезаются жёсткими лямками в кожу даже через толстую куртку, но он точно выдержит этот вес без проблем.

[indent] И начинают крайне осторожный обратный путь к выходу из мёртвого здания участка — двигаются заметно медленнее из-за значительного веса груза за спинами, но по-прежнему так же тихо и незаметно, как при первоначальном входе. Встречают ещё несколько одиночных бродящих мертвецов в коридорах, убивая их без лишнего шума, и наконец выходят наружу через тот же самый пожарный выход — и свежий холодный воздух улицы буквально врывается в лёгкие как настоящее благословение после удушливой атмосферы здания, насквозь пропитанного тяжёлым запахом разложения.
Сол на несколько секунд останавливается и оборачивается назад, смотрит на серое здание участка в последний раз.

[indent] Прощай, прошлое, навечно похороненное в этих стенах. Впереди теперь только кровавая война. И если невероятно повезёт — может быть, будет ещё и будущее после этой войны. Новое. Совершенно другое. Но обязательно вместе с ней.

[indent] Сол решительно разворачивается спиной к зданию и уверенно идёт вперёд рядом с Дорой, к следующему опасному этапу смертельной миссии. Фотография в треснувшей рамке — единственное, что они забрали из прошлого. Всё остальное навсегда остаётся похороненным в мёртвом здании вместе с призраками.

♫

[indent] Они покидают мрачное здание участка и сворачивают вниз по улице, продолжая использовать те же самые короткие тактические перебежки от одного относительно безопасного укрытия к другому — от обугленного почерневшего остова автобуса, сгоревшего дотла и превратившегося в металлический скелет с выбитыми стёклами, к массивному перевёрнутому на бок мусорному контейнеру, источающему сладковатую вонь разложения, от разбитой вдребезги витрины заброшенного магазина с острыми осколками стекла к беспорядочной груде строительного мусора и обломков бетона с торчащей ржавой арматурой. Грубые лямки набитого до отказа рюкзака безжалостно впиваются в спину, натирают влажную от пота кожу под одеждой до саднящих красных полос, которые будут нещадно гореть огнём и саднить ещё несколько мучительных дней подряд, напоминая о сегодняшнем подвиге каждым движением. Сама одежда неотвратимо становится всё грязнее и отвратительнее от липкой густой крови убитых мертвецов, которой марается при каждой неизбежной стычке — Сол и Дора продолжают устранять одиночных  блуждающих ходячих максимально тихо холодным оружием, без единого громкого выстрела, который мгновенно привлёк бы смертельное внимание целой голодной орды из окрестных кварталов. Соломону постепенно начинает казаться, что ещё максимум полчаса-час такой интенсивной кровавой работы — и от них обоих будет нести невыносимой мерзкой вонищей ничуть не хуже, а может даже и значительно сильнее, чем от разлагающихся вонючих трупов вокруг. Кровь въедается глубоко в волокна ткани, создаёт отвратительный тошнотворный коктейль запахов смерти и разложения, от которого выворачивает желудок.

[indent] Они крайне осторожно пробираются в сторону знакомого высокого бизнес-центра — современное стеклянное здание с толстыми металлическими стальными несущими балками, с разбитыми в мелкую крошку окнами на первых этажах, где бывший офисный планктон в когда-то безупречно белых рубашках и строгих галстуках теперь вечно плавает бесцельными кругами в серых коридорах между стандартных кабинетов, навсегда застряв в бессмысленной рутине даже после смерти.

[indent] И самое смешное, самое горько-ироничное — это именно тот бизнес-центр, где сам Сол когда-то работал в страховой конторе, проводя бесконечные утомительные часы за заполнением стандартных документов и расчётом статистических рисков для клиентов, которые теперь все мертвы.

[indent] У вас сегодня выходит нечто вроде романтического тура по захороненному прошлому. А взрывы вдалеке, яростные пожары, механическая «Горгулья» и повсеместная кровавая бойня — это лишь живописный апокалиптический фон для этой абсурдной прогулки по памяти. Прямо день открытых дверей в мёртвый город.

[indent] Впрочем, Соломон предложил использовать именно это здание по вполне рациональной и практичной причине: он знает внутреннюю планировку массивного здания, помнит повороты коридора и расположение запасных выходов. Они с Долорес гарантированно не потеряются в лабиринте офисных помещений, если вдруг что-то пойдёт катастрофически не по плану и придётся в панике бежать по запутанным тёмным коридорам, вместо того чтобы спокойно подниматься и спускаться по относительно безопасной внешней пожарной лестнице.

[indent] — Хорошая получилась свадьба, — произносит Дора по пути к первой стратегической точке установки оборудования.

[indent] Соломон только искренне рад любой возможности поболтать о чём угодно, кроме гниющих внутренностей и реальной перспективы мучительной смерти сегодня.

[indent] — Ты не попал мне под горячую руку только потому, что я прятала от тебя свадебное платье.

[indent] Сол тихо смеётся в ответ с теплотой, на короткую секунду останавливаясь у шершавой стены здания, чтобы вытереть тыльной стороной ладони кровь с лица, и смотрит на Дору с хитрым прищуром и лёгкой игривой усмешкой на губах:

[indent] — Мне тогда невероятно повезло, — соглашается он с искренне-ироничной благодарностью судьбе. — Ты бы мне голову открутила за такое нарушение традиции. Хотя… — он делает паузу, прислушиваясь к звукам вокруг, — ничего страшного. Помнишь, как я составил завещание? Всё моё барахло становится твоим барахлом в любом случае.

[indent] Интересно, что она сделает с твоими вещами, если ты сдохнешь сегодня? Яхта, инструменты, навигационное оборудование, книги, одежда, музыка, оружие, припасы. Мрачная мысль, но всё равно любопытная.

[indent] Они быстро сворачивают в узкий грязный переулок между высокими зданиями — громоздкие мусорные зелёные контейнеры на погнутых колёсах, помятые жестяные баки с глубокими вмятинами, разбросанные картонные коробки, яркие кричащие граффити на грязном кирпиче стен, изображающие абстрактные фигуры и давно неактуальные политические лозунги прошлого мира.

[indent] — Может и хорошо, что родители не приехали на свадьбу, — продолжает Дора. — Без скандала бы точно не обошлось. Помнишь, как ты познакомился с ними? Ужасно…

[indent] Сол саркастично хмыкает, осторожно перепрыгивая через широкую лужу непонятной мутной жидкости с радужными масляными разводами на поверхности:

[indent] — Да не говори, — вздыхает он нарочито разочарованно с драматической интонацией. — Скукотища без скандалов и драк, тоска смертная. Зато потом они с лихвой отыгрались. И мы налажали сверху для полноты картины. Умники.

[indent] И Сол прекрасно помнит ту злобную ссору — самую первую по-настоящему серьёзную, болезненную и крупную ссору между ними, произошедшую спустя всего несколько месяцев после идеальной свадьбы, когда они прилетели в промозглый зимний Бостон через половину планеты, чтобы Соломон наконец лично познакомился с семьёй Долорес. Вспоминает с болезненной отчётливостью, как тогда чуть крышей не поехал, собрав убийственное комбо: изнуряющий джетлаг после долгого перелёта, лютый непривычный американский холод, стресс перед важнейшей встречей. Интеллигенция высшего класса, образованные уважаемые люди, перед которыми нужно произвести идеальное впечатление. Их оценивающие холодные взгляды каждый раз, когда они не могли понять, что именно Сол только что сказал, из-за конфликта акцентов. Их не скрываемое разочарование в дочери. И Дора, которая после решила методично выесть Солу весь мозг чайной ложечкой в баре за то, что он был чрезмерно любезен с её высокомерными предками, будто предавая её. А на десерт кошмарного визита — незабываемый вечер в обезьяннике местного отделения полиции.

[indent] Полный эпический пиздец, катастрофа та ещё для начала семейной жизни.

[indent] — После такого опыта, — усмехается Сол с горькой иронией, переступая через упавший дорожный знак СТОП, — вот эти дохляки вообще не кажутся чем-то серьёзным.

[indent] Хочешь верить, что знакомство с её родителями и та ссора после были куда более тяжёлым испытанием на прочность психики, чем весь этот апокалипсис мира вместе взятый. Мертвецы, по крайней мере, не страдают классовым снобизмом и им абсолютно похуй на твой акцент и на то обстоятельство, что дочь умчала на другой конец света в дикую Австралию.

[indent] От эпицентра основных кровавых событий масштабной операции они находятся достаточно далеко географически, но даже отсюда, с Бруклина, становится постепенно слышно, как там в центре начинается самая весёлая заварушка дня.

[indent] — Слышал, что хотят стадион Янки взорвать? — спрашивает Дора.

[indent] — Ага, кто-то упоминал, — кивает Сол, придирчиво осматривая металлическую пожарную лестницу на предмет надёжности и прочности конструкции. — Вот бы устроили это с фейерверками и под рок-н-ролл. Такое приличное шоу для истории и потомков получилось бы.

[indent] Янки стадион. Вы катались сюда на матч «Бруклин Нетс»… то есть «Метс», правильно «Метс», ты каждый раз путаешь одну проклятую букву. Вы залихватски громко ревели и свистели с трибуны вместе со всеми фанатами, когда команда выигрывала очко, и в тайм-ауте даже попали на камеру поцелуев. А в шестнадцатом году были концерте «Металлики» и орали «Now That We're Dead» до хрипоты. Хорошие были времена.

[indent] Он подсаживает Дору снизу, крепко сцепив руки в надёжный замок — она ловко отталкивается от его ладоней и хватается за нижнюю холодную ступеньку висячей лестницы. Сол сам прыгает следом за ней выше, хватаясь для дополнительной страховки за протянутую руку, и они начинают осторожно подниматься этаж за этажом по металлической конструкции. Внезапно громко трещит рация на поясе Доры резкими статическими помехами:

[indent] — Альфа, приём, — раздаётся сильно искажённый помехами мужской голос из динамика.

[indent] Сол не вмешивается в короткий деловой разговор по рации, только слушает обрывки фраз сквозь помехи, продолжая подниматься по лестнице ступенька за ступенькой. После того как Дора заканчивает связь и убирает рацию обратно на пояс, он слегка вздёргивает брови с притворным лёгким удивлением:

[indent] — Странно как-то, — усмехается он с искренней теплотой. — Я думал, твоим позывным будет «Мэм». И лихо ты их, кстати, строишь всех. Фуражки парадной только не хватает для полноты образа. Надень в следующий раз обязательно, тебе очень пойдёт.

[indent] Они открывают запылённое грязное окно, осторожно забираясь внутрь тёмного здания через раму — и тут уже Сол идёт уверенно впереди, вспоминая знакомые коридоры своего бывшего места работы. Его собственный кабинет находится за третьим поворотом налево, маленький офис, совершенно без окон — так что туда на ностальгическую сентиментальную экскурсию в прошлое они определённо не зайдут. Да и нет там абсолютно ничего ценного и важного для сегодняшнего дня: Сол уволился ещё в самом начале января, забрав все свои скудные личные вещи до последней скрепки и семейной фотографии. А через несколько коротких дней случился глобальный коллапс цивилизации, стремительно превративший весь мир в кровавую бойню выживания.

[indent] Ты ненавидел каждую секунду здесь и себя самого. Офисная рутина убивала изнутри медленнее ходячих мертвецов, но так же верно и неотвратимо, день за днём методично высасывая жизнь. И вот теперь ты возвращаешься сюда в буквальном материализовавшемся аду, и это почти забавно в своей абсурдной чёрной иронии.

[indent] — Не видел никого из своих друзей с Альянса? — спрашивает Долорес со смехом.

[indent] — У них вип-места на этой вечеринке, — качает головой Сол, посмеиваясь в ответ. — Куда мне до их веселья.

[indent] Они быстро проходят мимо конференц-залов со сдвинутыми столами и разбросанными стульями, комнат отдыха с разбросанными пожелтевшими журналами и опрокинутыми кофейными автоматами, множества одинаковых кабинетов и опен-спейс помещений, где бродят туда-сюда мертвецы в грязных деловых костюмах — Сол и Дора бесшумно проскальзывают мимо них тенями, пока те не заметили движения живых, и оказываются у узкой служебной лестницы, ведущей прямо на продуваемую крышу.

[indent] Наверху их встречает резкий ледяной ветер, больно бьющий в лицо и слезящий глаза, разбитые электрощитки с оборванными проводами, покосившиеся ржавые железные арматуры огромного билборда с сильно выцветшей рекламой кроссовок — лица улыбающихся моделей почти полностью выцвели и облупились под дождями и палящим солнцем. Они быстро и слаженно начинают установку оборудования — Сол крепко подсаживает Долорес сначала на сцепленные руки, затем поднимает на свои плечи, чтобы она могла закрепить сирены как можно выше на металлической конструкции билборда — чтобы никакой мертвец, который ворвётся на крышу, привлечённый оглушительным воем, не смог дотянуться и сорвать ценное оборудование. Ставят электронный таймер на полчаса вперёд и торопливо уходят с продуваемой ветрами крыши — ровно тридцать драгоценных минут форы на то, чтобы убраться до того момента, как начнётся первая оглушительная волна сирены, орущей на весь окружающий квартал. Заряда от мощного автомобильного аккумулятора должно гарантированно хватить на несколько непрерывных часов громкой работы без перебоев и сбоев.

[indent] Вот они снова оказываются на твёрдой земле, торопливо срезают путь через заброшенное кафе с разбитыми окнами — и вдруг слышат, как это начинается: установленная сирена оглушительно орёт на полную мощность. Пронзительно и резко, физически больно для незащищённых ушей, визгливо и резко до дрожи в костях, до боли узнаваемо любому копу с опытом. Сол на мгновение совершенно инстинктивно тянется рукой к пистолету на поясе — намертво вбитый долгими годами службы рефлекс, условная реакция всего тела на узнаваемый звук.

[indent] Сирена — действие. Немедленно. Каждый раз. Годы службы выработали этот рефлекс на уровне спинного мозга. Слышишь сирену — хватаешься за оружие, проверяешь патроны, готовишься к худшему.

[indent] Они быстро прячутся в кафе под массивным опрокинутым деревянным столиком, замирая и едва дыша, пока несколько мертвецов, которые шатались в тёмном заведении, неуклюже выходят на залитую серым светом улицу, привлечённые громким воем сирены как ночные мотыльки на яркий свет лампы. И снова идут дальше по узким грязным переулкам, плотно прижимаясь спинами к холодным стенам, ещё пристальнее и напряжённее вглядываясь в затенённое пространство впереди, ещё внимательнее прикрывая друг друга наготове оружием. Видят из-за угла здания, как плотные толпы нестройным маршем бредут в направлении бизнес-центра, откуда воет сигнализация, выкрученная на максимальную мощность — её пронзительный вой разносится между пустых улиц и мёртвых домов, многократно отражается от бетонных стен громким раскатистым эхом. Не болтают больше вообще — потому что сейчас смертельно опасно отвлекаться, потому что категорически нельзя терять концентрацию даже на секунду. И наконец доходят до второй стратегической точки — многоуровневая заброшенная парковка. Несколько этажей серого потрескавшегося бетона, множество потенциальных укрытий среди брошенных машин самых разных марок и моделей.

[indent] Они выбрали именно эту точку из-за уникальной акустики массивного здания: эхо будет громко греметь одновременно на все этажи сразу, максимально эффективно собирая мёртвых со всего здания парковки. И ещё потому, что это не высотка и не небоскрёб на тридцать этажей — ведь чем дальше продвигается изнурительная миссия, тем меньше физических сил остаётся в мышцах с каждой минутой.

[indent] Сол и Дора осторожно поднимаются на самый верхний открытый уровень парковки, аккуратно лавируя между брошенными машинами с распахнутыми дверями и разбитыми стёклами, и устанавливают вторую мощную сигналку по той же самой отработанной схеме: Сол подсаживает Долорес на плечи, она занимается установкой наверху, прикрепляет сирену к вышке старого прожектора. И уходят с открытого этажа, прячась между разноцветными машинами, ныряют в тесный гаражный бокс с наполовину заржавевшими воротами, когда установленная вторая сирена начинает оглушительно завывать, раскатываясь эхом, и пережидают первую волну трупов, постепенно собирающихся со всех этажей огромного здания парковки к источнику звука. Покидают парковку через боковой технический выход, решительно движутся в направлении порта и знакомой марины, где будет установлена последняя третья сирена и около которой они оставили яхту надёжно пришвартованной к причалу.

[indent] Это финальный изнурительный рывок, последняя финишная прямая опасной миссии — пока вокруг будут одновременно выть три сирены, активно зазывая всех недобитых мертвецов в широком радиусе к источникам звука. И именно поэтому было запланировано такое относительно короткое расстояние от последней точки до спасительной яхты — чтобы гарантированно хватило сил добраться до судна и быстро отчалить от опасного берега.

[indent] Они пробираются на обширную территорию морской верфи — огромная ржавая полуразрушенная постройка для причаливания и ремонта крупных судов, массивный металлический короб, состоящий из толстых железных балок, арматуры, стальных канатов, разобранных наполовину кораблей, портовых контейнеров с сильно облупившейся яркой краской.

[indent] Сол успевает пошутить с усталой, но искренней ностальгической улыбкой на грязном лице:

[indent] — Самое романтичное место для совместной работы, правда, детектив?

[indent] Разбитая бутылка в голову от докера, острый осколок стекла глубоко в бедро, но все болезненные шрамы определённо того стоили. Потому что потом было караоке в баре. Потому что потом был смех, были блики диско-шара на её волосах, были пёстрые огни в её сияющих глазах. Потому что потом было всё остальное. И вот вы снова вместе. Прошли через ад и вернулись друг к другу.

[indent] Первый этаж массивной верфи почти полностью затоплен мутной холодной водой из залива — тяжёлые металлические ворота распахнуты настежь, солёное течение свободно входит и выходит с приливами и отливами. Но в этом неприятном обстоятельстве есть определённые весомые плюсы: мертвецов совершенно нет в воде — всех давным-давно унесло сильным течением в открытый залив, не будет подводных неприятных сюрпризов, которые внезапно кусаются не хуже голодных пираний.

[indent] Сол и Дора осторожно обходят ледяную воду, ступая по нагромождённым друг на друга контейнерам, и поднимаются на второй этаж по шаткой проржавевшей насквозь металлической лестнице, которая зловеще скрипит и прогибается под каждым шагом. Под ногой Соломона внезапно с оглушительным треском обваливается целая ступенька — большой тяжёлый кусок ржавого железа летит вниз в мутную воду, поднимая высокий фонтан брызг во все стороны. Сол успевает резко отскочить назад и схватиться обеими руками за скользкие перила, с трудом удерживая пошатнувшееся равновесие над пустотой.

[indent] — Вот же срань собачья, — сквозь стиснутые зубы ругается он, осторожно проверяя следующую ступеньку носком ботинка перед тем, как осторожно перенести весь вес тела.

[indent] Сердце бешено колотится в груди. Руки слегка дрожат от выброса адреналина. Чуть не упал. Чуть не сорвался вниз. Глубокий вдох. Выдох. Успокойся. Дальше.

[indent] И они продолжают подниматься всё выше и выше по уровням ненадёжной верфи, крепко держась за перила — потому что абсолютно вся конструкция здания критически ненадёжная, медленно уничтожаемая беспощадным временем и агрессивной солёной водой. На самом верху наконец с огромным облегчением прикрепляют последнюю сирену к толстой несущей металлической балке. Сол устало, но вполне удовлетворённо вздыхает полной грудью:

[indent] — Всё, сваливаем отсюда, — коротко бросает он хрипло. — Дело сделано. Сварю нам кофе, как вернёмся. Или ты чай предпочтёшь? Или лучше сразу виски?

[indent] Они начинают спускаться вниз по той же ненадёжной лестнице — и это занимает даже больше драгоценного времени, чем сам подъём наверх. Соломон смотрит на наручные механические часы на запястье, проверяя время. Хмурится недовольно и озадаченно. Смотрит ещё раз внимательнее, поднося потёртый циферблат ближе к глазам. Потом резко переводит обеспокоенный взгляд на Долорес:

[indent] — Проверь на своих, — просит он хмуро и настороженно. — Мои, кажется, врут.

[indent] Потому что понимаешь с леденящей душу ясностью: таймер не сработал, третья сирена молчит мёртвой тишиной. Финишная прямая подвела в самый критический момент. Техника — мразь ненадёжная. Нужно возвращаться наверх. Нужно заводить вручную прямо сейчас, не теряя времени.

[indent] Они без долгих обсуждений и споров принимают единственно возможное разумное решение в сложившейся ситуации: Дора идёт обратно наверх и заводит молчащую сирену вручную — и та немедленно заорёт на полную мощность, мгновенно привлекая абсолютно всех ходячих в радиусе нескольких кварталов к этой точке. А Сол останется здесь внизу, будет максимально прикрывать периметр и позаботится о безопасности путей отхода к яхте, расчистит окрестности настолько эффективно, насколько только сможет физически.

[indent] Сол долго и пристально смотрит на Дору, которая сейчас снова пойдёт наверх совершенно одна на смертельный риск, и делает к ней шаг ближе, осторожно проводит ладонью по её руке — касание короткое и лёгкое, но невероятно нежное и бережное.

[indent] Хочешь сказать что-то важное, что-то жизненно необходимое именно в этот момент. «Люблю тебя больше жизни»? «Вернись ко мне любой ценой»? Но это ведь звучит так глупо, так сентиментально и пафосно. Не место и не время для громких признаний. Вы оба это знаете. Вы оба это чувствуете.

[indent] — Будь осторожнее, — просит Сол серьёзно, коротко сжимая её тёплую руку в своей ладони на секунду. — Я прикрою. Обещаю.

[indent] И отпускает её руку, разрывая физический контакт. Решительно разворачивается спиной к ней и идёт в сторону запасного выхода с нижнего уровня верфи, сжимая окровавленную монтировку в руке, терпеливо ожидая и напряжённо прислушиваясь, пока сработает третья сирена и начнётся настоящий кровавый ад.

[indent] Возвращайся живой и невредимой. Это абсолютно всё, о чём ты можешь отчаянно молить равнодушную вселенную. Просто вернись ко мне целой. Всё остальное совершенно неважно в сравнении с этим. Ничто другое не имеет значения.

♫

[indent] Сол обходит все незатопленные мутной водой участки твёрдой поверхности внутри гигантского помещения верфи, тщательно заглядывая в каждый тёмный закуток между массивными ржавыми контейнерами, и прислушиваясь к любому подозрительному звуку, терпеливо выискивая бродящих мертвецов, которые неизбежно начнут выползать из всех щелей и углов на оглушительный рёв сирены, словно тараканы на свет лампы. Монтировка в руках скользкая и отвратительно липкая, сплошь покрытая почти чёрной кровью, а мерзкие ошмётки размозжённых мозгов свисают длинными липкими нитями, которые раскачиваются при каждом движении.

[indent] Тяжёлый металл входит в очередной череп с влажным хрустом, и костная ткань поддаётся под нарастающим давлением, трескается по швам и проваливается внутрь черепной коробки с чавканьем. Соломон с усилием выдёргивает окровавленное оружие обратно, упираясь грязным ботинком в грудь падающего мертвеца, и кровь брызжет на и без того промокшую куртку и грязное лицо, отчего приходится сплюнуть в сторону с отвращением. Следующий голодный мертвец и другой сразу после него — Сол убивает их без лишних эмоций, потому что это просто рутинная работа, механическое действие — дробить черепа, повторяемые движения, давно доведённые до полного автоматизма мышечной памятью.

[indent] Сол перепрыгивает с одного частично затопленного грузового контейнера на другой, ясно ощущая, как ржавый металл под ногами протяжно скрипит и опасно скользит от воды, но Соломон давно привык к качке палубы во время жестокого шторма, когда судно раскачивается так беспощадно, что приходится держаться за что угодно изо всех сил, чтобы не улететь за борт, так что здесь всё относительно стабильно и спокойно по сравнению с настоящей морской стихией. Резко запрокидывает голову вверх, прищурившись от холодного серого света, который пробивается узкими лучами сквозь многочисленные дыры в ржавой крыше, и всматривается в высоту, видя, как Долорес осторожно пробирается по узкой лестнице, крепко держась за шаткие перила, и её тёмный силуэт медленно движется между ржавых конструкций, постепенно приближаясь к молчащей сирене на самом верху.

[indent] Он торопливо выглядывает наружу через окна первого этажа, где стёкла давно выбиты и остались только погнутые рамы с решёткой, напряжённо высматривает бесцельно бродящих мёртвых на пустынных улицах, оценивая расстояние до них, а плотность толпы. И понимает с леденящей ясностью, что шансов на незаметный отход практически не существует, когда сирена начнёт вопить по полной, потому что мертвецов слишком много — двадцать или тридцать, а может и все сорок голов, и это только те конкретные твари, что Соломон видит отсюда прямо сейчас — и они уже слишком близко к зданию даже сейчас, так что когда сирена наконец заорёт на полную мощность, они абсолютно все придут на источник звука.

[indent] Он с усилием закрывает одну из тяжёлых дверей служебного входа, а потом перекрывает рукоятки найденным тут же толстым арматурным прутом, с силой просовывая через обе ручки крест-накрест, чтобы мертвецы не смогли легко ворваться внутрь и окружить их с Дорой со всех сторон в смертельное кольцо без единой возможности выхода. Они будут уходить отсюда через широкие гаражные ворота на противоположной стороне здания — те самые огромные ворота, которые обычно используют для въезда тяжёлых грузовиков с товаром, они выходят прямо в сторону открытой парковки, плотно заставленной десятками брошенных машин и несколькими крупными фурами, за которыми можно эффективно скрыться из виду и короткими перебежками добраться до пришвартованной яхты, ожидающей у причала. А если что-то пойдёт не так, то останется возможность забраться под днище массивного грузовика и переждать там в тесноте, пока основная масса мертвецов пройдёт мимо, увлечённая воем сирены.

[indent] Сол снова беспокойно оборачивается через плечо, запрокидывая голову и тревожно вглядываясь наверх, наблюдая, как Дора уже подбирается к установленному оборудованию и склоняется над ним, возясь с перепутанными проводами и механизмом таймера. И замечает — сердце болезненно сжимается в груди  — как опасно склоняется и прогибается под её весом металлическая конструкция, издавая протяжный зловещий скрежет, который разносится по всему огромному помещению гулким эхом.

[indent] Он устраняет ещё одного случайно забредшего в здание мертвеца — вгоняет острый конец монтировки глубоко в пустую глазницу, чувствуя сопротивление мягких гниющих тканей, потом твёрдость костного края глазницы, потом хруст ломающейся кости, и металл проваливается внутрь черепа, проходя сквозь разлагающийся мозг, а глазное яблоко лопается под давлением с хлопком, в то время как кровь густо заливает гниющее лицо покойника. Плечи адски болят от постоянного напряжения, и жжение распространяется вниз по всей руке, а пальцы, обмотанные бинтами под перчатками, покрываются болезненными водянистыми мозолями. Сол чувствует, как они лопаются одна за другой при каждом ударе, кровь пропитывает ткань бинтов, перчатки прилипают к влажной коже, и каждый новый удар отдаётся острой болью в запястьях и предплечьях, но он продолжает работать, потому что останавливаться даже на секунду означает неминуемо умереть здесь. Ещё один голодный мертвец, внезапно появляющийся из-за высокого контейнера — женщина в остатках делового костюма, изорванной блузкой и в одной-единственной туфле — жадно тянет к нему руки с обглоданными до белых костей пальцами и широко открывает гниющий рот, обнажая сломанные жёлтые зубы и распухший почерневший язык, и Сол бьёт с полного размаху, проламывая хрупкий череп, после чего тело падает на холодный бетон безвольной грудой костей и гниющей плоти.

[indent] И вот он наконец — долгожданный и одновременно ужасающий рёв сирены, который взрывается оглушительным многократным эхом, яростно отражаясь от толстых железных стен и потолка снова и снова, накладываясь сам на себя волнами усиливающегося звука, и безжалостно бьёт по барабанным перепонкам до такой боли, что хочется зажать уши ладонями, но руки заняты окровавленным оружием, а звук вибрирует в самых костях, отдаётся в зубах и в самом черепе.

[indent] Сол резко вскидывает голову вверх, отыскивая взглядом знакомый силуэт среди переплетения конструкций, и видит, как Дора уже отступает назад по тому же опасному пути, причём она не крадётся осторожно, тщательно выбирая каждый безопасный шаг, а почти бежит по скользким балкам что есть силы, явно спеша спуститься. И Сол замечает, как абсолютно все мертвецы снаружи, до этого бесцельно шатающиеся в разные стороны, синхронно поворачиваются словно по невидимой команде, начиная медленно, но совершенно неумолимо двигаться единой волной гниющей мёртвой плоти.

[indent] Он срывается с места и бежит к одному из боковых выходов, где двери физически давно не существует, потому что кто-то выломал её, и это именно тот выход, который находится ближе всего к металлической лестнице, по которой Долорес сейчас будет спускаться вниз. Сол быстро занимает оборонительную позицию у стены, прижимаясь спиной к шершавому бетону, крепко держа монтировку наготове обеими руками и чувствуя, как ледяной холод медленно проникает сквозь куртку прямо в кожу.

[indent] Контролируемое ограниченное пространство с узким проходом — тактическое преимущество. Так что они будут входить по одному, и ты сможешь удерживать эту позицию столько времени, сколько потребуется ей для безопасного спуска — пять минут или десять, или пятнадцать, или сколько вообще потребуется, потому что другого выбора просто не существует, кроме как стоять насмерть и не пропустить ни одну тварь.

[indent] Соломон видит движущуюся тень на грязном мокром полу — удлинённый искажённый силуэт человеческой фигуры, неестественно качающийся из стороны в сторону, и яростно бьёт со всей силы, встречая первого мертвеца с полного размаху — высокий мужчина в остатках рабочей одежды, и монтировка с силой врезается в висок, а мертвец резко отшатывается к стене от удара, его голова заваливается набок под неестественным углом. Сол с усилием вгоняет острый конец монтировки ещё глубже в голову, пробиваясь до самого мозга, а потом рывком вытаскивает. Второй мертвец входит следом и неуклюже спотыкается об упавшее тело товарища, падая на колени прямо перед Солом, и тот бьёт в макушку всей силой. Третий ходячий неуклюже перешагивает через два уже неподвижно лежащих на грязном полу тела, и Сол бьёт его в затылок, целясь точно в мозжечок для гарантированного убийства.

[indent] Он кидает быстрый взгляд наверх через плечо, отчаянно пытаясь разглядеть, где сейчас находится Долорес и сколько метров ей осталось преодолеть. И видит — сердце внезапно останавливается на удар, воздух застревает в горле болезненным комом — как металл под её ногами опасно прогибается вниз, и в воду падают уже не мелкие ржавые болты, а целые массивные куски разрушающейся конструкции с громкими всплесками.

[indent] Не можешь толком разглядеть в тусклом свете, что конкретно происходит там высоко в сумраке под крышей — споткнулась ли она об торчащую арматуру, или неудачно прыгнула через внезапно образовавшуюся широкую щель, или что-то критически важное окончательно обвалилось под её ногой, но чувствуешь всем нутром, каждой клеткой охваченного страхом тела, что что-то не так, что-то ужасное и непоправимое вот-вот произойдёт прямо сейчас.

[indent] И следующее мгновение растягивается в мучительную вечность, словно само время жестоко замедляется, позволяя увидеть каждую мельчайшую деталь происходящего кошмара в болезненной ясности.

[indent] Дора внезапно проваливается сквозь решётчатую конструкцию, и обе ноги уходят в пустоту, а тело стремительно падает вниз, мгновенно теряя опору.

[indent] — ДОРА! — Сол кричит, срывая связки от чудовищного напряжения.

[indent] Звук собственного голоса чужой и искажённый первобытным животным ужасом, который вырывается из самой глубины груди, а окровавленная монтировка выпадает из внезапно ослабевших онемевших рук, но ты даже не замечаешь этого, потому что весь мир мгновенно коллапсирует до одной-единственной точки — до её падающего тела.

[indent] Долорес болезненно бьётся об одну из толстых металлических балок, а руки отчаянно хватаются за опору, пальцы скользят по ржавой поверхности, отчаянно пытаясь зацепиться хоть за что угодно, но срываются снова и снова, и она продолжает падать.

[indent] Падать всё ниже и ниже в темноту, пустоту, к тёмной воде внизу.

[indent] С громким всплеском, который поднимает высокий фонтан брызг во все стороны и на короткое мгновение полностью скрывает место падения белой пеной, и Соломон видит, как тело Долорес исчезает в мутной воде.

[indent] — НЕТ! ДОРА! — его голос срывается в животный вой отчаяния, переходящий в нечеловеческий вопль.

[indent] Весь мир вокруг тебя перестаёт существовать, потому что ничего больше не имеет никакого значения, и сердце пропускает удар, потом ещё один, а потом начинает колотиться так бешено и яростно, что становится физически больно в груди, и лёгкие судорожно сжимаются, ты не можешь вдохнуть воздух. Всё твоё существование мгновенно сжимается до всепоглощающего ужаса, потому что она упала, она под водой, она тонет, и ты слишком далеко.

[indent] Сол бросается к воде, абсолютно не думая, позволяя ногам самим нести его вперёд по инерции. Зрение становится туннельным и фокусируется исключительно на одной точке, отсекая всё остальное, и Сол видит только то конкретное место в тёмной воде, где Дора исчезла несколько секунд назад, видит расходящиеся круги и отдельные пузыри воздуха, поднимающиеся к поверхности один за другим, лопающиеся и исчезающие, и абсолютно ничего больше не существует — ни оглушительного воя сирены, ни приближающихся мертвецов, ни самого рушащегося здания верфи — только то маленькое место в холодной тёмной воде, где Долорес ушла на дно.

[indent] Приливная волна медленно отходит назад, временно понижая уровень воды на несколько сантиметров, и на короткую секунду, на единственное драгоценное мгновение над поверхностью тёмной мутной воды показывается голова Доры. Её лицо смертельно бледное и искажённое болью до неузнаваемости, она пытается жадно глотнуть спасительного воздуха полным ртом, захлёбываясь водой, а руки бессильно бьют по поверхности, пытаясь удержаться на плаву, но не может подняться выше, потому что что-то держит её тело.

[indent] — Держись! — Сол бежит ещё быстрее, спотыкается о какое-то препятствие на земле, почти теряет равновесие и падает вперёд, но выпрямляется резким отчаянным рывком. — Держись там!

[indent] Не знаешь, слышит ли она вообще твои крики сквозь толщу воды и оглушительный вой сирены над головой, но это совершенно не важно сейчас, потому что продолжаешь кричать изо всех сил, потому что должен кричать.

[indent] И видит — в серой мутной воде медленно, но неумолимо расползается во все стороны тёмное пятно, багряное и настолько тёмное, что почти чёрное в сумраке верфи — кровь, очень много крови, слишком много крови для выживания. Нет времени осознавать ужас происходящего, нет времени думать о последствиях, есть только движение вперёд, только немедленное действие, сейчас же в эту самую секунду без промедления — или она умрёт прямо здесь.

[indent] Следующая волна временно отходит назад, и Сол видит с ещё большим леденящим душу ужасом, как из воды торчат два металлических штыря, ржавые и толстые, вертикально направленные вверх из бетонной плиты на дне, и Дора насажена на них как мясо на крюки в мясной лавке, один штырь вошёл глубоко под ключицу, второй проткнул плечо, и кровь непрерывно льётся из зияющих ран, окрашивая холодную воду вокруг в тёмный багрянец. Сирена продолжает неистово выть над головой, оглушая и дезориентируя, а металлический пол скрипит под ногами Сола, который мчится к воде, перепрыгивает через затопленный контейнер, ударяется коленом о острый металлический край — боль вспыхивает в ноге, но это совершенно не важно сейчас, абсолютно не имеет значения — и бежит дальше, не снижая скорости ни на секунду. На бегу стаскивает куртку резким рывком и срывает с неё тканевую подкладку, а потом рвёт рукав своей рубашки, хватая плотную ткань зубами и тянет изо всех сил в сторону, и рукав расползается по старому шву длинными лоскутами.

[indent] Руки дрожат так сильно, что едва можешь управлять пальцами, а сердце колотится с такой бешеной скоростью, что слышно его оглушительное биение в ушах, заглушающее даже вой сирены, и во рту пересохло полностью, а в горле застрял огромный комок, от которого невозможно нормально дышать полной грудью, и страх в груди давит тяжёлым камнем на рёбра, но тело продолжает действовать, повинуясь намертво вбитой мышечной памяти о спасении утопающих.

[indent] Сол лезет в воду, которая встречает его ледяным жестоким объятием. Она настолько холодная, что обжигает ноги словно жидкий азот, и сначала доходит только по щиколотку, потом стремительно поднимается по колено, заливаясь в ботинки, и зубы начинают стучать друг о друга неконтролируемо, мышцы судорожно сжимаются от шока, отчаянно пытаясь хоть как-то согреться и сохранить жизненное тепло. Вода продолжает подниматься по пояс, ледяной холод сдавливает живот тисками и выдавливает остатки воздуха из напряжённых лёгких, отчего дыхание сбивается с ритма и становится прерывистым, а потом вода накрывает по самую грудь тяжёлой массой, и сердце пропускает удар, замирая на мгновение, после чего начинает колотиться ещё быстрее и хаотичнее, отчаянно пытаясь компенсировать потерю тепла, одежда мертво прилипает к коже мокрой тряпкой и тяжелеет в несколько раз, утягивая вниз. Под ногами всё неровное и опасное — острые края бетонных плит царапают подошвы ботинок, деревянные ящики качаются и постоянно перемещаются по течению, уплывая и лишая опоры в самый неподходящий момент, металлические балки покрыты толстым слоем склизких водорослей, отчего нога соскальзывает с опоры, и Сол уходит под воду с головой на несколько долгих секунд. Солёная волна заливает нос и рот, жжёт глаза нестерпимо, но он выныривает обратно на поверхность, кашляет и плюётся, а под ногами какая-то острая металлическая сетка царапает бедро сквозь мокрую ткань.

[indent] Сол плывёт к Доре так быстро, как только может, используя каждую каплю оставшихся сил. Ледяная вода хлещет в лицо волнами, заливая глаза солью — ничего толком не разглядеть, только размытые пятна и тени. Новая волна накрывает с головой снова — и даже бешеный вой сирены становится приглушённым и искажённым, доносящимся словно через толщу океана на глубине. Соломон краем затуманенного ужасом глаза замечает у входа в верфь движение — первые мертвецы уже заходят в здание, привлечённые сиреной, и они ясно видят людей в воде, резко меняя своё направление и целенаправленно идут к захлёбывающейся живой пище. Сол не может обращать на них ни малейшего внимания, не можешь позволить себе отвлекаться ни на секунду, потому что смотришь только вперёд, только на Долорес и больше абсолютно ни на что в этом гибнущем мире.

[indent] Наконец доплывает к ней, врываясь прямо в расползающееся во все стороны кровавое пятно, и вода здесь заметно теплее от горячей крови, вытекающей из живого тела. Очередная волна отходит назад по циклу прилива, и уровень воды падает. Сол подхватывает Долорес со спины, одной рукой удерживая её голову над поверхностью воды, другой же крепко прижимает её спину к своей груди, обхватывая поперёк всего тела и держа настолько крепко, насколько только может, чтобы она не соскользнула обратно в воду.

[indent] — Смотри на меня! — Сол кричит хрипло и надрывно, окончательно срывая голос от напряжения, и горло перехватывает острой болью.

[indent] Солёная едкая вода заливает прямо в открытый рот, обжигая изнутри — Сол плюётся водой, но продолжает кричать не останавливаясь ни на секунду:

[indent] — Дыши! Просто дыши! Я тебя держу!

[indent] Соломон лихорадочно прощупывает дрожащими окоченевшими пальцами раны, абсолютно ничего не видя — вода слишком мутная от крови и грязи, а глаза залиты солью и слезами, и приходится работать на ощупь вслепую. Он чувствует кончиками пальцев холодный металл штырей — ржавый от пребывания в воде, круглый в сечении, толщиной примерно в палец, совершенно неподвижный, и чувствует рваные края раны вокруг металла — разорванные, с выступающими лоскутами кожи и мышечной ткани. Горячая кровь вытекает в холодную воду, и каждый сильный толчок крови означает удар сердца, а каждый удар сердца — ещё на шаг ближе к неизбежной смерти от кровопотери. Сол ногами нащупывает под водой основание этих проклятых штырей, упирается ступнями в бетонную плиту, из которой те торчат, но плита не шевелится под давлением ног, штыри вмонтированы в бетон намертво — не вытащить руками, не сломать силой, не согнуть в сторону, не перекусить инструментами, которых нет под рукой.

[indent] Единственный возможный способ освободить её — поднять строго вертикально вверх, без малейших отклонений в сторону, потому что иначе порвёшь мягкие ткани и крупные сосуды ещё сильнее и она истечёт кровью за минуты прямо у тебя в руках — и ты убьёшь её, пытаясь спасти.

[indent] Сол смотрит Долорес прямо в глаза, находясь всего в нескольких сантиметрах от её мертвенно-бледного лица, мокрый холодный затылок Доры упирается ему в плечо, а руки заняты тем, что держат её над смертоносной поверхностью воды изо всех сил. Командует максимально отчётливо, стараясь прорваться сквозь шок, и собственный голос звучит чужим и далёким, будто кто-то совершенно другой говорит его ртом:

[indent] — На счёт три делаешь глубокий выдох!

[indent] Соломон совершенно не уверен, что Дора вообще понимает и слышит его сквозь орущую сирену и пронзительную боль, но это не важно сейчас, он просто обязан попробовать достучаться.

[indent] — По команде! — кричит ей прямо в лицо изо всех сил, какие остались. — На счёт три резко! Готова?!

[indent] Не ждёт ответа, которого всё равно не последует от неё, и начинает громко считать, перекрикивая оглушительный вой сирены над головой и постоянный плеск холодной воды вокруг:

[indent] — РАЗ!

[indent] Напрягает ноги изо всех имеющихся сил, упирается ступнями в бетонную плиту под водой как можно крепче.

[indent] — ДВА!

[indent] Делает максимально глубокий вдох полной грудью, набирая лёгкие воздуха до самого предела, до боли в груди от распирания.

[indent] — ТРИ!

[indent] И резко выдёргивает Дору вверх одним мощным движением, напрягая абсолютно каждую мышцу без остатка — ноги разгибаются в коленях, с силой выталкивая тело вверх, спина выпрямляется резким рывком, руки тянут Долорес вверх изо всех сил, какие только есть в организме.

[indent] Она срывается со штырей с ужасным звуком, который невозможно будет забыть. Влажный, мерзкий, чавкающий звук разрываемой живой плоти и выходящего из живого мяса металла, и её крик пронзает пространство верфи, отражаясь эхом от стен. Пронзительный крик чистой невыносимой боли без слов и без мыслей, который идёт из самой глубины существа, из того тёмного места, где живёт вся боль мира, крик, который будет преследовать Сола в ночных кошмарах каждую ночь до самого конца жизни.

[indent] Ты хочешь немедленно остановиться, хочешь прекратить причинять ей эту чудовищную боль, но заставляешь себя продолжать, потому что остановиться означает убить её, и лучше пусть она кричит прямо сейчас от боли, чем замолчит навсегда через минуту, истекая кровью.

[indent] Немедленно, не теряя ни единого драгоценного мгновения времени, Сол зажимает обе раны одновременно, прижимая скомканную мокрую ткань в левой руке под ключицей Доры, вдавливая её глубоко в рану, а кулаком правой руки давит в плече, вжимая вторую ткань в разорванную кровоточащую плоть, отчаянно пытаясь остановить кровотечение немедленно, потому что должен остановить его прямо сейчас, обязан остановить любой ценой. Холодная вода безжалостно заливает лицо новыми волнами, и не видно ничего вокруг сквозь пелену, но где-то совсем рядом, буквально в метрах трёх, раздаётся громкий всплеск и протяжный голодный стон — мертвец падает в воду неподалёку, и его тело дрейфует и бьётся, руки слепо тянутся к живой плоти, изо рта раздаётся булькающий стон и хриплый голодный хрип.

[indent] Сол смотрит о на Дору, на её смертельно бледное восковое лицо, на посеревшие от холода и кровопотери губы, а глаза медленно закатываются вверх.

[indent] — Дора! — Сол зовёт её по имени отчаянно, слегка трясёт за плечо. — Смотри на меня! Не закрывай глаза!

[indent] Он держит её обеими руками, продолжая изо всех сил зажимать раны через насквозь пропитанную горячей кровью и солёной водой ткань, и отталкивается ногами от неровного дна, используя естественную силу отлива, когда волна отходит назад и тянет за собой всё к заливу, двигаясь в едином ритме с ней, получая подвижку к берегу на жалкие полметра. Приходит прилив, и вода снова накрывает их обоих с головой — Сол из последних сил выталкивает себя и Дору над поверхностью воды, чтобы она могла дышать и не захлебнулась окончательно. Снова отлив — и снова мучительный рывок к берегу через боль. Руки полностью заняты делом — намертво держат затампонированные раны, прижимают пропитанную ткань к разорванному телу Долорес, отчаянно пытаются не дать драгоценной крови вытечь в холодную воду литрами. Соломону остаётся лишь полагаться на ноги и спину, и каждый новый рывок превращается в настоящую агонию ледяного огня в забитых мышцах, тело периодически сводит мучительной судорогой от холода  — но Сол заставляет себя продолжать грести к берегу снова и снова, потому что иначе — смерть.

[indent] Соломон чувствует наконец под скользящими ногами более твёрдую поверхность — настоящий бетон, твёрдый пол, и спиной пятится к импровизированному берегу, с огромным трудом заползая по склизкой от слизи и водорослей плите вверх. Ноги постоянно скользят — Сол падает на колени с глухим стуком, острая боль пронзает насквозь, но нужно немедленно подняться, нужно продолжить тянуть Долорес за собой вверх, и с самым последним рывком вытягивает её из этой проклятой ледяной воды на твёрдую сухую поверхность. Укладывает Дору на холодный бетон максимально осторожно, стараясь не причинить ещё больше боли лишними движениями, поворачивая голову набок, чтобы она не захлебнулась, если начнёт рвать от проглоченной воды, а сам остаётся на коленях рядом с ней, и руки продолжают намертво держать раны, не отпуская давление ни на долю секунды.

[indent] — Оставайся со мной, — Сол хрипит голосом, окончательно сорванным от криков, и каждое произнесённое слово колется в воспалённой гортани иглами. — Не закрывай глаза. Дыши, просто дыши.

[indent] Он наклоняется ближе к ней, напряжённо всматривается в грудь — поднимается ли, опускается ли, и да, видит слабое движение грудной клетки, медленное и неровное, прерывистое, но грудь определённо движется, Дора дышит самостоятельно, дышит сама, без посторонней помощи и реанимации.

[indent] — Молодец, вот так правильно, — шепчет он надломленным голосом. — Всё будет хорошо. Мы почти выбрались.

[indent] Сол переворачивает Долорес на бок, поддерживая одной дрожащей рукой под плечом, а второй под бедром, и коротко приседает, пока ноги трясутся так сильно — от пронзительного холода, от смертельной усталости — что едва держат вес тела, и резко выпрямляется с усилием, поднимая Дору и перехватывая пожарным захватом через плечо. Одна окровавленная ладонь продолжает жать на рану под ключицей, другой же локтём давит на рану у противоположного плеча, поддерживая тампонаду.

[indent] Раньше ты без особых проблем поднимал грузы и тяжелее, чем она сейчас на твоих плечах, но в этот момент кажется, что несёшь целую тонну свинца, потому что ноги подкашиваются, а спина горит, но несёшь её и будешь нести столько, сколько потребуется, пока вы не уберётесь отсюда.

[indent] Соломон бежит к широким воротам, ведущим на пирс, абсолютно не разбирая дороги, выбирая лишь кратчайший возможный маршрут, который ведёт напрямую к пришвартованной яхте, потому что нет времени делать безопасный крюк через парковку, нет времени на осторожность и скрытность — каждая потерянная секунда может стать для Доры последней в жизни, у Сола нет права на трату хотя бы капли времени. У широких ворот верфи уже собирается плотная толпа мертвецов — и мёртвые ясно видят его движение к выходу, их рты широко открыты в голодном оскале, а стоны сливаются в один протяжный жуткий вой, эхом отражающийся от стен.

[indent] Сол бежит в сторону от толпы короткими отчаянными рывками, постоянно смотрит одновременно во все стороны — вперёд на путь отступления, влево на угрозы, вправо на движение, назад через плечо на преследователей, чтобы не пропустить смерть, подкрадывающуюся из-за угла здания. Один ходячий справа подходит слишком близко — Сол резко отпинывает его ударом ноги в колено, и мертвец отшатывается назад, теряя равновесие и падая на спину с глухим стуком. Он бежит дальше вперёд, и внезапно спотыкается о какое-то препятствие на земле — тело, мусор, обломки, не успевает толком разглядеть — и теряет равновесие, почти падает на землю вместе с Дорой, но в последний момент бьётся бедром о железный контейнер рядом, болезненно тормозя начавшееся падение. Соломон видит на земле чьё-то разложившееся тело с размозжённой головой, одетое в тёплую зимнюю куртку — пуховик синего цвета, кровь на нём давно высохла и стала чёрной от времени. Хватает куртку на ходу и стягивает с трупа одним резким рывком, а потом оборачивает Дору в неё прямо поверх её мокрой холодной одежды, натягивает на её голову капюшон — кое-как, одной свободной рукой, неаккуратно и быстро, но хоть немного ей должно стать теплее, обязано стать теплее и защитить от холода.

[indent] Сол бежит дальше к яхте, и вдруг замечает, что у него самого глубоко распорота рука, длинный рваный порез тянется от запястья до локтя, и ткань свитера разорвана в клочья и насквозь пропитана свежей кровью, которая капает с кончиков пальцев на землю, оставляя кровавый след, и Сол совершенно не помнит, когда успел так сильно порезаться, абсолютно не помнит момента, не чувствовал боли тогда, да и сейчас это совершенно не важно.

[indent] Память сохраняет происходящее только урывками и бессвязными обрывками, как старая плёнка с пропусками кадров. Мертвец появляется прямо перед тобой из-за угла, преграждая путь, и ты отталкиваешь его в сторону плечом. Спотыкаешься ещё раз и ударяешься ребром о тупой край какого-то ящика, но боль лишь значит, что ты ещё жив, что тебе нужно продолжать бежать, и видишь впереди знакомые очертания судна — метров двадцать осталось, потом пятнадцать, потом десять, почти добежал, совсем близко до спасения, последний рывок к финишу.

[indent] Соломон залетает на палубу пришвартованной яхты и яростно пинает рычаг подъёмника — тяжёлый металлический трап с громким грохотом захлопывается вверх, перекрывая голодным мертвецам лёгкий доступ на борт. Сол заваливается внутрь тесной каюты, с размаху захлопывая за собой массивную дубовую дверь и поворачивая толстый железный засов до упора, чтобы никто не смог ворваться внутрь помещения. Осторожно укладывает безвольное тело Долорес на узкую койку, бережно подкладывая мягкую подушку под её холодную как лёд шею.

[indent] — Дора, — Сол зовёт негромко, наклоняясь ближе к её бледному лицу. — Дора, ты меня слышишь? Открой глаза, пожалуйста.

[indent] Дрожащие пальцы сжимают её ледяное запястье в попытке найти пульс, лихорадочно нащупывают слабое биение под влажной кожей — нитевидное, едва различимое среди хаоса собственного пульса в ушах, но всё ещё живое.

[indent] — Ты жива, — произносит он вслух и не уверен для кого именно говорит эти слова — для неё или для самого себя, чтобы хоть как-то поверить в сказанное. — Ты дышишь. Хорошо, очень-очень хорошо. Продолжай, просто продолжай дышать.

[indent] Сол быстро смотрит на одежду Доры — вся насквозь мокрая и ледяная на ощупь, тёмная от пропитавшей её крови, но свежая больше не течёт, остановлена суженными от холода сосудами и импровизированными тампонами, впитана в толстую ткань.

[indent] Ты успел, но время идёт.

[indent] Он стягивает кожаный ремень с собственного пояса пальцами, которые категорически не слушаются и плохо гнутся в суставах, и застёжка никак не поддаётся дрожащим рукам — Сол в отчаянии просто выдёргивает ремень из всех шлеек с силой. Пережимает максимально туго рану Долорес прямо поверх мокрой одежды под ключицей, оборачивая кожу вокруг и затягивая ремень до самого предела физических возможностей — тот держит крепко, создаёт постоянное давление на ткань, прижимая её к ране, потому что Соломону обе свободные руки нужны прямо сейчас.

[indent] Сол делает резкий рывок к полке с аккуратно сложенной одеждой и вытряхивает всё подряд не разбирая, и одежда падает беспорядочным ворохом к ногам, а он жадно хватает руками самое тёплое: толстые шерстяные свитера — сразу три штуки, тёплые флисовые штаны — двое, шерстяные носки — несколько пар, длинный вязаный шарф, пледы — два разных, одеяла — одно толстое зимнее и одно более лёгкое летнее. Одним резким движением выхватывает охотничий нож из потрёпанных кожаных ножен на поясе и возвращается к Долорес, начиная срезать всю одежду на ней, вспарывая острым лезвием промокшую ткань, стягивая её с холодного тела, обходя лишь ту часть что зажата ремнём и категорически не должна сдвигаться ни на миллиметр. Кожа Доры не просто бледная от холода — она мертвенно белая, цвет чистого мела или полированного мрамора на могильных плитах, а губы серые с примесью синего оттенка, и ногти на руках тоже синеватые.

[indent] Гипотермия, массивная кровопотеря, травматический шок — все три действуют одновременно, все три вместе означают неминуемую смерть без квалифицированной медицинской помощи, которой здесь просто нет. Ты не врач, ты не медбрат, ты не хирург. Но ты не можешь дать ей умереть. Не можешь. Не должен. Не отпустишь её.

[indent] Сол хватает первую попавшуюся под руку ткань — свою же футболку — которой быстро и грубо вытирает с холодного тела Доры воду, промокая влажную кожу, волосы, шею, и футболка моментально становится тяжёлой от впитанной холодной воды, и он бросает её на пол в угол, хватает другую тряпку, которая оказывается полотенцем, и продолжает лихорадочно вытирать её тело, не слишком аккуратно, потому что главное сейчас — убрать воду максимально быстро, высушить кожу. Плотно кутает Дору во всё тёплое, что успел натащить с полки — расстилает толстое одеяло на узкой постели, укрывает сверху тяжёлыми пледами, закутывая как кокон бабочки и не оставляя щелей для холодного воздуха. Натягивает на Долорес тёплые штаны сразу две пары, прижимает свитера к её бокам один поверх другого — первый, второй, третий слой тепла, на ноги тянет шерстяные носки — толстые, мягкие, тёплые, а длинный вязаный шарф много раз оборачивает вокруг её шеи плотными кольцами.

[indent] — Вот так, милая, сейчас станет лучше, — шепчет Сол монотонно продолжая кутать Дору в тепло. — Сейчас отогреешься, станет теплее. Обещаю, сейчас будет тепло.

[indent] Соломон хватает со стола пластиковую бутылку с водой — кипячённая, безопасная, а с полки стаскивает жестяную судовую аптечку, которая падает на стол с грохотом, крышка не держится и отваливается, высыпая всё содержимое беспорядочной кучей на поверхность — все скудные запасы, собранные по крупицам за долгие месяцы. Спирт в наполовину пустой бутылке, хлоргексидин в почти полном пузырьке, перекись водорода — осталась примерно треть, несколько помятых тюбиков мазей — левомеколь и какая-то другая, название стёрлось и не разобрать, несколько гелей, блистеры с таблетками.

[indent] Промой раны от грязи и ржавчины, замени грязные тампоны на стерильные, дай обезболивающее, дай антибиотики, согрей тело любой ценой, следи за дыханием и пульсом, и главное — не дай ей умереть. Просто не дай ей умереть.

[indent] Сол щедро льёт чистую воду из бутылки не жалея, промывая раны Доры, и вода стекает по бледной коже розовыми ручейками, смывая запёкшуюся кровь, грязь, остатки ржавчины. Льёт воду на свои собственные руки, смывая засохшую кровь — её кровь, его кровь, кровь мертвецов — всё смешалось в единую бурую массу, и руки дрожат так сильно, что не может удержать бутылку ровно. Дрожат от пронзительного холода, от смертельного страха за неё, от адреналина, от усталости, от всего вместе. Сол щедро льёт спирт на ладони, и многочисленные порезы и ссадины на ладонях нестерпимо жжёт — колючая острая боль прошивает руки насквозь, Соломон шипит сквозь стиснутые зубы и растирает спирт на коже, между всеми пальцами, под ногтями, на запястьях. Выхватывает из разбросанного содержимого аптечки пачку бинтов — упаковка ещё запечатана, разрывает её зубами потому, что руки не справляются с такой мелкой моторикой, и вату — целый рулон, отрывая от него большой кусок, и неловкими движениями делает толстую повязку, сворачивая бинт и вату вместе. Не жалея смачивает хлоргексидином, пока вся ткань полностью не пропитается до самой середины, становясь тяжёлой и мокрой, и кладёт прямо поверх грязной ткани на первой ране под ключицей.

[indent] — Будет жечься, потерпи пожалуйста, — шепчет он Долорес, прижимая свежую повязку всей ладонью. — Нужно немножко потерпеть, но ты сможешь, ты справишься, я знаю, ты ведь такая сильная.

[indent] И начинает вытаскивать старый грязный тампон из-под нового чистого — миллиметр за миллиметром с величайшей осторожностью, прижимая стерильный к ране, пока другой рукой тянет грязную ткань в сторону, освобождая место. Давит сильнее на чистую повязку, затягивает туго, завязывает прочный узел, который не развяжется, переходит наконец ко второй ране, которая расположена в толще мышц плеча, и повторяет всю процедуру с самого начала, чтобы наконец закутать тело в пледы и одеяла.

[indent] — Вот так, всё хорошо, — выдыхает Сол, приподнимая ноги Доры и подкладывая под них скомканную в рулон одежду, чтобы драгоценная кровь активнее поступала к жизненно важным органам, к мозгу и сердцу. — Всё будет хорошо…

[indent] Он подносит к бледному лицу Долорес бутылку с водой и даёт сделать осторожный глоток, бережно придерживая её голову своей дрожащей рукой:

[indent] — Пей, — говорит он тихо. — Маленький глоток, не спеши никуда.

[indent] И слышит наконец, как мертвецы снаружи на причале бьют по борту и металлическим стенам яхты всё сильнее и настойчивее с каждым ударом, дошедшие наконец до скрывшихся за палубой жертв.

[indent] Сол наклоняется и прижимается губами к холодному липкому лбу Доры и шепчет почти не узнавая собственный сорванный голос:

[indent] — Я сейчас вернусь, я совсем ненадолго. Очень быстро, две минуты. Не уходи от меня никуда. Не смей уходить!

[indent] И выбегает из тёплой каюты обратно на холодную продуваемую всеми ветрами палубу, с размаху захлопывая за собой тяжёлую дверь.

[indent] Если мертвецы прорвутся, взобравшись по борту и пробив дверь — она умрёт здесь, ты умрёшь здесь, нет других вариантов исхода, и нужно срочно уходить, отплывать немедленно.

[indent] Соломон выхватывает пожарный топор, висящий на стене рядом с другими инструментами, и перерубает первый швартовочный канат, который с треском рвётся и падает в воду. Отрубает второй с маху, перерубает третий, четвёртый, и видит как прямо у борта на причале голодные мертвецы плотно окружают яхту растущей с каждой секундой толпой, как они тянутся к высоким перилам, но не достают до края палубы, не могут взобраться.

[indent] Пока ещё не достают, но скоро достанут, будут залезать друг на друга горой, это всего лишь вопрос времени.

[indent] Сол с силой жмёт на рычаг лебёдки — и она с металлическим лязгом начинает медленно поднимать тяжёлый якорь на цепи, и тут же мчится в тесную рубку — он оставил яхту на холостом ходу перед высадкой для быстрой эвакуации, чтобы не тратить драгоценное время на долгий прогрев холодного мотора.

[indent] — Блядь! — вскрикивает он, когда истлевшая рука мертвеца, каким-то образом сумевшего подняться на борт, хватает его за плечо, жёлтые зубы щёлкают прямо у лица. — Да отцепись ты!

[indent] Сол шипит пытаясь отбиться и оттолкнуть труп от себя. Хватает вслепую что-то под рукой — ножка микрофона от радиостанции, — вырывая провода с корнем из панели, и бьёт в лицо твари с силой, вгоняя металл глубоко в глазницу. Отталкивает обмякшее тело, стараясь отдышаться, и дёргает рычаг газа до упора, следом тяжело вываливаясь из рубки.

[indent] Судно дёргается всем корпусом, стремительно отходя от берега, но тяжёлый якорь ещё не поднят полностью на борт, и массивная ржавая цепь с грохотом и лязгом волочится по каменистому неровному дну, постепенно поднимаясь ближе к поверхности воды. Несколько особенно агрессивных мертвецов с протяжным рычанием падают в холодную воду прямо с пирса, срываясь вниз при внезапном резком движении судна в сторону от берега. Якорь за что-то цепляется на каменистом дне — яхту круто заносит в сторону под невозможным углом, раскачивает на волнах как лёгкую щепку в шторм, и Сола с размаху обдаёт водой с головы до ног, он судорожно кашляет, скользит по накренившейся палубе, теряя равновесие, и бьётся рёбрами о металлические перила, чуть не падая за борт в толпу мертвецов, но в последний момент успевает вцепиться в холодные поручни мёртвой хваткой.

[indent] И яхта всё же резко разворачивается носом к открытой воде — застрявший на дне якорь отцепляется от того, за что зацепился, и продолжает наматываться на цепь, поднимаясь к поверхности. Соломон на подгибающихся от усталости ногах бежит обратно в каюту к Долорес и понимает как-то отстранённо, словно со стороны наблюдая за собой, что они оба где-то потеряли рации, которые были на поясах — скорее всего ещё на верфи в холодной воде. Но об этом будет думать потом — война ещё не выиграна, нужно удержать Дору в сознании, чтобы она оставалась с ним здесь и сейчас, не уплывала окончательно в чёрную холодную темноту вечного забвения.

[indent] Сол лихорадочно перебирает всё содержимое аптечки, находя среди разрозненных блистеров ибупрофен — подарок Доры из того каннибальского грузовика месяц назад. Боль провоцирует выброс адреналина, адреналин углубляет шок, а нарастающий шок убьёт её в ближайшие несколько часов, если не остановить его развитие прямо сейчас, и обезболивающее должно успокоить измученный организм, снять часть нагрузки, должно значительно полегчать, обязано помочь хоть немного продержаться. Сол продолжает судорожно рыться дальше в содержимом аптечки, переворачивая блистеры и пузырьки — там обязательно должны быть антибиотики, он точно помнит что они есть, Сол бережно хранит их как величайшую драгоценность, без малейших колебаний убьёт любого, кто посмеет хотя бы посмотреть в их сторону с жадностью. Находит наконец среди хаоса упаковку амоксициллина, выменянного у Хэйриджа, чтоб ему вторую ногу оторвало и протезом заменило, на который можно щедро обменяться лекарствами.

[indent] — Честер, мать твою, я твой должник, — бормочет Соломон, вскрывая блистеры и давая Доре таблетки, кладя их глубоко на язык.

[indent] Столбняк, сепсис, инфекция в ранах убьют её через несколько мучительных дней высокой температуры, бреда и агонии, даже если ты остановил кровь, даже если кровопотеря чудом не убьёт её сейчас сегодня или завтра, она умрёт у тебя на руках от заражения, она умрёт, умрёт, умрёт, умрёт, умрёт, умрёт.

[indent] Сол снова поит Дору водой из бутылки маленькими осторожными глоткам и гладит её по щеке, по мокрым спутанным волосам под пледом, убирая тёмные пряди с бледного лица, когда Долорес с огромным трудом глотает горькое лекарство:

[indent] — Ты большая молодец, ты моя умница, — продолжает говорить тихо. — Я здесь, с тобой рядом. Я никуда не ухожу, с нами всё будет хорошо.

[indent] Яхту бесцельно несёт течением куда-то в открытые воды залива, где-то вдалеке за толстыми стенами каюты продолжает монотонно выть установленная сирена и хрипит толпа мертвецов, не умолкая ни на секунду, и Сол краем уха слышит, как что-то тяжёлое — ещё один ходячий — с громким глухим ударом падает на палубу сверху, но не может отвести беспокойного взгляда от бледного лица Доры ни на секунду. И внезапно понимает с некоторым опозданием, что ему самому очень холодно, холодно до льда в костях и до дрожи на зубах. Сол опускает голову, смотрит на себя — вся одежда мокрая и ледяная, промокшая до последней нитки, ботинки хлюпают, при каждом движении выдавливая воду, ногти на руках синие, пальцы никак не могут перестать дрожать.

[indent] Если ты свалишься от лихорадки или воспаления лёгких, то она умрёт следом за тобой, ты убьёшь её, если умрёшь сам, не смей сдохнуть, иначе убьёшь её своей смертью, иначе сожрёшь её, разорвёшь на части, она умрёт из-за тебя.

[indent] Сол стаскивает с себя мокрую одежду, дрожа всем телом, кожа покрыта мурашками и синеет от холода, и быстро натягивает толстый шерстяной свитер, тёплые штаны с начёсом, прячет ледяные ноги в две пары носков. Чувствует как становится чуть теплее, дрожь немного уменьшается, но всё ещё трясёт. Шатающимся шагом, опираясь руками о стены, доползает до кухонного закутка, закидывая кипятильники в кружки, наливая воды, засыпая чайной заварки и сахара прямо из банки горкой. Возвращается к Доре и падает рядом на койку, принимая две таблетки, прижимая её холодную руку к себе, переплетая пальцы, и большой палец ложится на её запястье, проверяя пульс.

[indent] Ты сделал всё, что мог сделать, что хоть немного знал, что вообще умел. Но этого может не хватить. Она может умереть прямо сейчас, в ближайший час на твоих бесполезных руках, и ты ничего больше не сможешь сделать, только беспомощно смотреть, как она уходит, как гаснет свет в её глазах, как её сердце останавливается.

[indent] Но Сол упрямо продолжает говорить с Дорой, непрерывно, как заведённый, держа её холодную руку в своей:

[indent] — Останься здесь со мной, — его голос хриплый, сорванный, едва слышный. — Прошу тебя. Не уходи никуда. Будь со мной.

[indent] Сжимает её холодные пальцы в своей ладони крепче, до боли в суставах.

[indent] — Не отпущу тебя, — шепчет в тишину каюты. — Не отпущу, не отдам, слышишь? Никогда и никому.

[indent] Наклоняется ближе к Долорес, прижимается лбом к её холодному липкому лбу, закрывает глаза.

[indent] — Пожалуйста, — голос срывается и ломается. — Пожалуйста, не уходи от меня. Останься. Я тебя очень прошу.

[indent] Дрожит, крепко держа её руку в своей, не отпускает, вслушивается в её дыхание — слабое, неровное, но живое.

[indent] — Пожалуйста.

♫

[indent] «В горе и в радости, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас».

[indent] Эти торжественные слова произносили вы оба когда-то давно, окружённые живыми белыми розами и лилиями и искренне улыбающимися гостями, не представляя тогда в своей счастливой наивности, насколько глубоко придётся погрузиться в «горе», насколько невыносимо далеко зайдёт «болезнь», насколько пугающе близко подойдёт «смерть» и как долго будет стоять у самого порога, отказываясь уходить и тяжело дыша в затылок холодным дыханием.

[indent] Горе сейчас — это видеть, как Долорес надрывно стонет и плачет от нестерпимой боли, срывая голос до хрипа, когда действие последнего драгоценного морфия окончательно заканчивается и жестокая беспощадная реальность врывается в её тело огненной волной, превращающей каждое прикосновение в пытку.

[indent] Горе — это самому причинять ей невыносимую боль день за днём, раз за разом, без передышки, когда Сол меняет её пропитанные кровью повязки — ткань прилипает засохшими корками, и дрожащие от усталости пальцы невольно задевают края рваных ран, отчего Дора вскрикивает и мучительно выгибается на узкой постели, а он шепчет срывающимся голосом «прости, прости, почти всё, ещё чуть-чуть» и другие бессмысленные извинения, которые ничего не меняют и не облегчают мучений, и Сол чувствует, как что-то глубоко внутри груди разрывается на мелкие части от её отчаянных криков боли. Когда Сол разминает её затёкшие мышцы — пальцы нащупывают под горячей кожей затвердевшие в болезненные плотные узлы ткани, чтобы не атрофировались от долгой неподвижности, и гладит Долорес по напряжённому плечу другой рукой, приговаривая, что она умница, что нужно потерпеть ещё совсем немного, что он старается быть осторожным и нежным, насколько это вообще возможно. Когда бережно переворачивает истощённое тело Доры на бок против образования пролежней, и Сол слышит, как она тяжело стонет от того, что мышцы вспыхивают острой болью — и прижимается лбом к её плечу на секунду, зажмурившись и собираясь с остатками сил, чтобы продолжать мучительную процедуру, пока слушает, как Дора шепчет на немецком что-то.

[indent] Горе — это вытирать с пылающего лба Долорес испарину жара мягкой тканью, тихо нашёптывая, что температура обязательно скоро спадёт, что сама Дора держится так стойко, как никто другой на свете. А с её измождённого тела смывать пот и всё остальное тёплым влажным полотенцем — вода в миске мутнеет и остывает, Солу приходится менять её по три-четыре раза за процедуру, заботясь о гигиене и сохранении человеческого достоинства. И каждое прикосновение к израненным плечам и груди — даже самое лёгкое, едва ощутимое — неизбежно причиняет Доре мучительную боль, заставляет её всхлипывать и кусать губы. Но иначе никак нельзя — иначе инфекция разрастётся по всему телу неостановимой волной, иначе лихорадка её безжалостно убьёт в страшных конвульсиях, иначе смерть заберёт её в тёмное забвение.

[indent] И ты делаешь это с величайшей нежностью, на какую только способно твоё измученное существо — руки двигаются с предельной осторожностью, целуешь её горячий лоб после каждой болезненной процедуры — губы задерживаются на коже на несколько секунд дольше, чем нужно, крепко держишь за дрожащую руку — переплетаешь пальцы так, чтобы она чувствовала твоё присутствие, говоришь, что она самая храбрая и самая сильная, что ты здесь, ты рядом, что никуда не денешься и не оставишь одну, ни за что и никогда.

[indent] Радость сейчас хрупкая и невероятно редкая, как драгоценный алмаз, случайно найденный среди пепла и дымящихся руин мёртвого мира — что-то настолько ценное, что Соломон готов убивать за каждый такой момент.

[indent] Радость — это когда Долорес мирно спит, её лицо расслаблено, дыхание спокойное, не стонет протяжно и не кричит во сне от кошмаров, и Соломон сидит рядом, крепко держа её горячую руку в своей холодной, просто молча наблюдая, как её грудь ровно поднимается и медленно опускается в ритме дыхания — вдох, выдох, вдох, выдох, каждый цикл как маленькое чудо. Когда её пульс под его пальцами — Сол прижимает указательный и средний к запястью в привычной точке — стабильный и ровный, бьётся уверенно и мерно без провалов и пропусков, и Сол закрывает глаза от невыносимого облегчения, позволяя себе на секунду выдохнуть и просто существовать в этом моменте. Когда температура тела вроде бы нормальная на ощупь — кожа тёплая, но не обжигающая, не та лихорадочная жара, что была вчера и позавчера, хотя Сол не уверен в точности своих ощущений после стольких бесконечных бессонных дней, когда окружающая реальность начинает угрожающе плыть перед затуманенными глазами пятнами и тенями, но он всё равно снова и снова прикасается губами к влажному лбу Доры, проверяя жар и надеясь на лучшее.

[indent] Радость — это когда Дора медленно ест жидкую рисовую кашу, которую Сол варит в потрёпанной кастрюльке на древней электроплитке, помешивая деревянной лопаткой, чтобы не пригорела ко дну, или когда глотает бульон ухи из сушёной рыбы, из той, которую Сол когда-то поймал в заливе и высушил про запас на солнце, или ест размягчённые консервы, разведённые водой до состояния пюре. И Сол говорит «поешь, пожалуйста, тебе нужны силы», поднося ложку к её рту. Когда Долорес послушно пьёт воду или приторно-сладкий чай — в кружке больше сахара, чем заварки, жидкость густая и тёмная от растворённых кристаллов — и Сол её бережно поит маленькими порциями, осторожно поддерживая голову ладонью под затылком и шепчет «вот так, молодец, ещё один глоток, я держу» — и слова сливаются в непрерывный поток утешения, сорванный голос предательски дрожит от смеси нежности и всепоглощающего страха одновременно.

[indent] Когда у самого Сола руки дрожат заметно чуть меньше обычного и когда он колет Долорес морфий из скудных запасов, и игла входит ровно с первого раза, прокол чистый без повторных попыток, без рваных краёв, потому что до этого Соломон успел провалиться в краткую дрёму на двадцать благословенных минут, сидя у постели, и проснулся от того, что увидел первые обрывки зарождающихся сновидений — Дора стояла на солнечном берегу и улыбалась ему, и на долгую секунду в панике подумал что, она умерла, пока не разглядел в полумраке каюты медленное движение её груди.

[indent] Горе — не знать исхода этой битвы, и видеть, как отчаянно она борется за жизнь, слышать, как она дышит сквозь боль, чувствовать, как упрямо бьётся её сердце. И одновременно знать, что всего этого может оказаться недостаточно. Что она всё равно может умереть, несмотря на все твои усилия, и ты ничего не можешь с этим поделать. Радость — видеть, как её дыхание во сне ровное и глубокое, грудь поднимается и опускается в медленном спокойном ритме, как она с трудом глотает горько-солёное отвратительное лекарство, которым ты поишь её, и нежно вытираешь уголком салфетки то, что стекло по подбородку, тихо приговаривая «прости, знаю, ужасно, но надо выпить всё», и ласково гладишь её по бледной щеке большим пальцем.

[indent] Соломон теряет счёт времени полностью — дни сливаются в непрерывный поток процедур и страха — и не имеет понятия, где они находятся сейчас. Яхта бесцельно дрейфует по течению, подчиняясь прихотям холодной воды и пронизывающего ветра, потому что штурвал сломан и заклинивает — колесо поворачивается только на четверть оборота в каждую сторону — после той потасовки с мертвецами, которые упали с моста на борт и устроили разгром в рубке, погнув механизм рулевого управления. Лопасть гребного винта тоже серьёзно повреждена, и яхта идёт со странным вибрирующим гулом и тянет вправо, она явно погнута или треснута, но точно не разглядеть без погружения под воду. Для полноценного ремонта нужно нырять — температура воды около пяти градусов, выдержать можно максимум двадцать минут до начала гипотермии. И с инструментами возиться там под днищем непонятно сколько часов подряд. А это означает оставить Долорес совершенно одну надолго без присмотра. Сол не может этого сделать — не может упустить момент, если ей внезапно станет хуже, если начнётся кровотечение, если температура поднимется до смертельной отметки, а его не будет рядом, чтобы дать жаропонижающее. Поэтому всё драгоценное топливо — последние литры дизеля — уходит на обогрев промерзающей каюты и на электроэнергию для плитки и кипятильников, а не на движение вперёд к цели. Яхта просто дрейфует, покоряясь течению как мёртвое бревно.

[indent] Сол разве что смутно догадывается — скорее интуиция, чем знание — что их унесло куда-то в сторону Лоуэра, потому что здесь воздух становится заметно чище и свежее, не въедается в лёгкие как грубый наждак, здесь он не заполнен удушливым смогом и едким дымом пожарищ, здесь почти нет того сладковато-мерзкого запаха палёной плоти подожжённых мертвецов, который нависает над горящими Бруклином и Манхэттеном плотным облаком. Но Соломон даже в этом предположении не уверен — перегруженный мозг отказывается работать после нескольких суток почти без сна, мысли становятся вязкие и мучительно медленные, как густая патока, стекающая с ложки. Небо по ночам всё равно плотно затянуто густым дымом — серо-чёрная пелена без просветов, звёзд не различить среди непроницаемого чернильного мрака, а у Сола просто физически нет сил и нет свободного времени вникать в карты с нанесёнными маршрутами течений и розами ветров. Потому что он целиком занят Долорес — строжайшим расписанием, которое нацарапал дрожащей рукой на мятом листе бумаге и приколол к деревянной стене каюты кнопкой, чтобы случайно не забыть в густом тумане усталости.

[indent] Смена повязок каждые шесть часов — 06:00, 12:00, 18:00, 00:00. Массаж затёкших мышц трижды в день — утром сразу после пробуждения, днём после полудня и вечером перед попыткой заснуть, по десять мучительных минут на каждую конечность. Подача лекарств — жаропонижающее каждые восемь часов, антибиотики широкого спектра каждые двенадцать часов без пропусков и задержек. Поддержание гигиены — обтирание тёплой водой дважды в день, утром и вечером, иногда по необходимости вне расписания. Кормление каждые четыре часа совсем понемногу, по три-четыре ложки за раз, чтобы измученный желудок принял хоть что-то, не отвергнув рвотным рефлексом.

[indent] Расписание — единственное, что ещё держит тебя в относительном здравом уме, не даёт окончательно поплыть и раствориться в бреду истощения, когда реальность начинает расслаиваться на фрагменты.

[indent] Сол сам ест только чтобы не умереть от голода, спит урывками по двадцать минут за раз и просыпается от малейшего изменения в дыхании Доры — ритм сбивается и глаза распахиваются в панике. Правая рука распорота от запястья до локтя — глубокий рваный порез длиной сантиметров семнадцать, края раны неровные и воспалённые красным ободком. Сол меняет себе повязки, разматывая бинт, пропитанный сукровицей, промывает рану спиртом, который нестерпимо жжёт огнём и заставляет шипеть сквозь зубы, смазывает остатками мази — белая субстанция ложится тонким слоем на воспалённую кожу. Потому что ему нельзя сдохнуть от гангрены — чёрные пятна некроза расползутся по руке до плеча за трое суток, — да и самоличную ампутацию с потерей крови он точно не переживёт. Но рана вроде как выглядит нормально — нет чёрных пятен, нет зеленоватого гноя, нет сладковатого запаха разложения, только мизинцем и безымянным пальцем шевелить совсем не может, и Соломон не знает, восстановятся ли они когда-нибудь или останется калекой, хотя повезло, что он левша. Но с этим неудобством он будет разбираться позже, когда Дора выздоровеет.

[indent] Вот и сейчас Сол осторожно даёт Долорес на язык последние горькие таблетки жаропонижающего — белые круглые пилюли с риской посередине. Не те, которые были в судовой аптечке — те закончились три дня назад, — а те, которые добыл совсем недавно. Яхту тогда прибило к какому-то берегу — удар корпуса о причал был настолько неожиданным, что Сол потерял равновесие и чуть не слетел со стула на пол. Всё содержимое полок — тяжёлые книги в кожаных переплётах, свёрнутые в тубусы карты с пожелтевшими краями, разнообразные инструменты из стали и железа — и часть незакреплённых ящиков с грохотом перевернулось, и Сол на долгую секунду в панике подумал, что это Дора упала с койки на пол, что ей внезапно стало хуже. Написал тогда короткую записку маркером на листе: «19:10 — ушёл в аптеку, вернусь в 21:00». Приколол булавкой листок к подушке рядом с лицом Долорес, чтобы она точно увидела, если очнётся от забытья. Чтобы не подумала, что он бросил её, оставил беспомощно умирать одну в холодной тёмной каюте посреди мёртвого залива.

[indent] Сол сходит на незнакомый берег — высокая пожухлая трава пробивается сквозь трещины в асфальте, голые кусты дикого шиповника разрослись вдоль стен зданий. Прячется за любыми доступными укрытиями, перебегая через брошенные машины с выбитыми стёклами и спущенными шинами, сгоревшие автобусы с обугленным металлом, покосившиеся мусорные контейнеры, источающие сладкий запах разложения, разбитые остановки с осколками стекла под ногами, пустые здания с зияющими провалами окон, похожих на глазницы черепов. Напряжённым взглядом выискивает на пустынных мёртвых улицах хоть какой-то знак аптеки, отчаянно надееясь, что невероятно повезёт найти хоть одну, которую не обнесли дочиста в самые первые дни хаоса, когда люди грабили магазины и аптеки толпами. В каком-то странном отстранённом состоянии полусна-полуяви, похожем на сомнамбулу, устраняет двух медленных мертвецов которые мешают продвижению к предполагаемой цели. Один удар боуи в висок — лезвие входит с хрустом кости. Второй в затылок — нож проходит сквозь основание черепа, тела падают на асфальт с глухим стуком.

[indent] И встречает живого человека с оружием на поясе — чёрная рукоять пистолета торчит из кобуры.

[indent] Лицо показывается смутно знакомым, но человек вспоминает и узнаёт Сола заметно раньше. Мужчина лет пятидесяти, с небритым изможденным лицом, покрытым щетиной, с тёмными кругами под и красными глазами, с которым Сол когда-то был знаком в Альянсе — Рональдо, кажется, звали, но Соломон точно уже не помнит. Зато он помнит, что тогда привёз Рональдо целую коробку разных мелочей в обмен на канистру дизеля: шикарную меховую ушанку, серебряный портсигар с гравировкой и кубинскими сигарами внутри, и толстую стопку журналов с кроссвордами и судоку, чтобы было, чем убивать время на ночном дежурстве, когда часы тянутся как годы.

[indent] Сол спрашивает напрямую и без обиняков, есть ли где-то рядом помощь, хотя бы какая-то организованная сила, Альянс или Миротворцы или какие-то другие группы организованных выживших с медиками, докторами и лекарствами. Рональдо качает головой, объясняя хриплым сорванным голосом: рация сдохла, связи нет никакой уже три дня подряд, он сам держится как может без поддержки и подкрепления, весь отряд погиб в затяжном бою с ордой А его сестра — Сол видел однажды — сейчас где-то глубоко под завалами обрушенного здания, погребённая под тоннами бетона и арматуры. Она была среди подрывников-добровольцев, которые закладывали заряды в фундамент моста, всё пошло не по плану, когда детонатор сработал раньше времени, её задело взрывной волной и погребло под многотонными обломками. Рональдо пытается её откопать голыми руками уже второй день.

[indent] Сол всё это время внимательно смотрит на его пояс — взгляд фокусируется на конкретной детали, — замечая там потёртую сумку с маленькой нашивкой красного креста на боку, выцветшей от солнца и дождей. Предлагает обмен — полная фляжка чистой кипячёной воды или пистолет с полной обоймой патронов на аптечку, потому что Солу нужны лекарства прямо сейчас, это вопрос жизни и смерти человека, которого он любит больше собственной жизни.

[indent] Рональдо качает головой, резко и категорично, и делает инстинктивный шаг назад, готовясь защищаться: прости, старик, но нет не могу, он сам чудом нашёл эту аптечку в одной из квартир, сестре нужны обезболивающие, жаропонижающие и антибиотики, чтобы выжить, она там внизу в кромешной темноте, ждёт его возвращения с лекарствами и надеждой, он дал ей слово вернуться. Рука Рональдо медленно тянется к рукояти пистолета, пальцы обхватывают чёрную пластиковую рукоять.

[indent] Сол немедленно поднимает руки вверх в примиряющем жесте полной капитуляции, вздыхает смиренно, пропуская воздух сквозь зубы: да, он понимает, извини за предложение. Сол попытает удачу где-нибудь ещё в этом районе, может, ты подскажешь, где искать аптеку, которую можно проверить? Соломон улыбается — уголки губ поднимаются, но улыбка не достигает глаз — с горьким пониманием чужого отчаяния, и Рональдо постепенно убирает руку от оружия — пальцы разжимаются, отпуская рукоять, немного расслабляет плечи. Объясняет, что аптека есть через три квартала отсюда, если идти прямо, потом направо на углу перекрёстка, где раньше был светофор, но она выпотрошена дочиста, до последней таблетки аспирина. Сол на мгновение прикрывает глаза — значит, не повезло сегодня с удачей. Но ничего страшного, он всё равно проверит лично, вдруг хоть что-то мелкое осталось в дальних углах за прилавком или завалилось за шкаф в щель. Кидает быстрый изучающий взгляд вокруг, оценивая окружение и расстояния. Протягивает Рональдо обе руки вперёд — жест братского объятия солдат, которые пережили настоящий ад в одних окопах и остались живы. Рональдо колеблется долгую секунду, в глазах читается недоверие и усталость, внимательно изучая такое усталое лицо Соломона, потом всё же делает шаг навстречу, ботинок скрипит по асфальту, второй шаг уже увереннее, третий — и обнимает крепко, по-братски прижимая к груди.

[indent] Сол хлопает его по широкому плечу — удар получается дружеским, желает удачи ему и здоровья сестре, Рональдо обязательно ей поможет, откопает, спасёт, вытащит, подлатает.

[indent] И бьёт боуи снизу вверх. Лезвие входит между четвёртым и пятым ребром, целясь между костей в бешено бьющееся сердце — один точный отработанный удар со всей силой, оставшейся в измождённом теле.

[indent] Рональдо судорожно загибается в его руках, тело складывается пополам, с хриплым сдавленным выдохом, из которого вырывается воздух смешанный с кровью. Тянется к оружию на поясе, пытаясь выхватить пистолет — Сол не позволяет, перехватывая дёргающееся запястье здоровой рукой и сжимая до хруста костей, слушает нарастающие хрипы боли и приближающейся агонии — звуки становятся всё слабее и глуше, Соломон смотрит, как алая кровь льётся из открытого рта на подбородок и куртку, оставляя тёмные пятна, как глаза Рональдо расширяются в шоке и непонимании происходящего. Толкает тяжелеющее с каждой секундой тело на грязную мокрую землю, стоит над бьющимся в предсмертных конвульсиях телом несколько долгих. И добивает вторым ударом в горло, перерезая сонную артерию. Смотрит, как Рональдо окончательно затихает, переставая дёргаться в быстро расширяющейся луже собственной тёмной крови, которая впитывается в землю. Наклоняется, быстро обшаривая все карманы. Забирает пистолет из кобуры, мятую пачку мальборо из нагрудного кармана, запасную обойму с патронами из заднего кармана джинсов, драгоценную аптечку с красным крестом с пояса, расстёгивая карабин — оставляет сумку, забирая содержимое в карман собственной куртки. Срывает с влажной шеи армейский жетон на цепочке — металлическая пластина с выбитым именем и номером, этот совершенно бесполезный пережиток прошлого мёртвого мира — и равнодушно закидывает в открытый канализационный люк рядом, слушая, как железка падает в воду через две секунды полёта.

[indent] Сол пронзительно свистит двумя пальцами, солёными и липкими от чужой крови, оставляющей металлический привкус на языке, и краем глаза замечает, как из-за ближайшего угла кирпичного здания появляется первый мертвец, шаркая ногами по асфальту, потом второй выходит из подворотни, третий вываливается из разбитой двери магазина. И изо всех оставшихся сил бежит обратно к спасительной яхте, не оглядываясь назад. И уже на шатком трапе, взбираясь на борт судна, Соломон оборачивается на мгновение и видит, как несколько мертвецов — пятеро или шестеро — склоняются над телом, жадно разрывая на куски и вырывая внутренности, вываливающиеся на землю скользкими петлями.

[indent] Ты не чувствуешь ничего — ни вины за убийство, ни сожаления о смерти, ни мук совести за объятие перед ударом. Знаешь, что сделал бы снова, без малейших колебаний, если бы пришлось выбирать. Ты отдашь за неё что угодно, кого угодно, сколько угодно раз, лишь бы она была жива, как ты и просил ночью у равнодушной холодной Вселенной, не слушающей молитв, как и обещал ей и самому себе.

[indent] Сол кое-как отводит яхту от опасного берега — приходится бороться со сломанным штурвалом, который не слушается и поворачивается рывками с сопротивлением. Судно вновь повинуется холодным течениям, уносящим куда-то в неизвестность, и Сол закрывает тяжёлую дверь каюты на все засовы, дрожащими окровавленными руками. Моет ладони под струёй воды из крана, смывая липкую кровь с пальцев и из-под ногтей, где она засохла тёмными корочками, оттирая кожу жёсткой щёткой до красноты, пока вода не становится полностью прозрачной без розоватых разводов.

[indent] Он опускается стул у постели Доры — движение выходит слишком резким, непродуманным, и на секунду всё плывёт перед глазами, приходится схватиться за край стола здоровой рукой, чтобы не упасть лицом вниз на столешницу. Когда немного отпускает, Сол осторожно трогает горячий лоб Долорес ледяными пальцами, проверяя температуру — всё ещё высокая, печёт кожу, но Дора дышит, грудь поднимается, она жива, сердце бьётся. Он наливает в металлическую кружку воду, открывает карман куртки и вываливает на стол лекарства, находя там заветную упаковку жаропонижающего среди других средств — блистеров с таблетками, коробочек с мазями, свёртков бинтов. Вскрывает блистер неловкими пальцами, даёт Доре горькую таблетк, бережно поит её водой маленькими осторожными глотками, гладит по спутанным влажным волосам, касаясь губами её лба долгим поцелуем, который длится несколько секунд, будто пытается передать ей свою силу, своё тепло, свою волю к жизни через прикосновение губ.

[indent] Сол берёт со стола потрёпанную книгу в бурых пятнах от воды и крови — толстый справочник медицины катастроф, страниц восемьсот, с иллюстрациями, который читал и перечитывал все эти бесконечные дни и ночи. Читает вслух успокаивающим голосом, крепко держа слабую руку Долорес в своей, переплетая пальцы, потому что Сол чувствует, что медленно сходит с ума в этой давящей тишине и гнетущем молчании, где есть только скрип досок и плеск воды за бортом. Не знает, слышит ли Дора хоть что-то из того, что он говорит ей о признаках сепсиса — температура выше сорока, спутанность сознания, тахикардия — и методах обработки ран, но пусть лучше она слышит его живой голос, звучащий в пространстве, пусть знает, что он здесь, рядом с ней, что она не одна, чем соскальзывает обратно в беззвучную темноту забвения, из которой нет возврата.

[indent] И вот сегодня — какой это день, Соломон уже счёт сбился, четвёртый? пятый? шестой? десятый? — Сол поднимается на ноги и шатающимся шагом идёт проверить генератор, когда чувствует, как в каюте становится заметно холоднее. Топливо стремительно заканчивается, судя по всему, нужно срочно долить. Ноги подкашиваются на каждом шагу, и приходится держаться за холодные стены и за скользкие поручни. Гематомы на рёбрах — там, где Сол ударился о перила — стреляет острой болью, расползающейся по грудной клетке. Не сломано вроде, кости не хрустят и не двигаются, Соломон проверял, осторожно нащупывая каждое ребро. Просто болит, просто синяк размером с ладонь, но терпимо.

[indent] Он спускается в тесный сырой трюм, где находится маленький закуток машинного отделения, пахнущий маслом и металлом. Подливает остатки дизеля из канистры, руки дрожат так, что проливает немного мимо горловины. Жидкость булькает жалко, канистра почти пустая, осталось на донышке может литр. Тратит ту самую канистру, которую когда-то давно припрятал себе на чёрный день. Соломон ругается сквозь стиснутые зубы, пока заводит упрямый генератор. Тот натужно урчит, протестующе ворчит, но всё-таки заводится с третьей мучительной попытки, когда Сол уже готов был пнуть его ботинком. Сол облегчённо выдыхает — и мир вдруг снова проваливается в темноту без предупреждения.

[indent] Сол приходит в себя непонятно сколько времени спустя — счёт секундам и минутам потерян, — сидя на холодном полу, прислонившись спиной к стене. Медленно поднимается, цепляясь за трубы, которые холодные и скользкие под пальцами. Всё тело болит нестерпимо — каждая мышца, каждая кость, каждый сустав посылает сигналы боли. Хочется просто лечь здесь, прямо на холодном грязном полу среди луж машинного масла, и не вставать больше никогда. Закрыть глаза. Провалиться в темноту забвения.

[indent] Но нельзя. Она наверху ждёт. Она нуждается в тебе. Только ты стоишь между ней и смертью, протягивающей костлявые пальцы.

[indent] Он заползает обратно в каюту, судорожно цепляясь за стены, оставляя влажные отпечатки ладоней. Каждый шаг — усилие воли над телом, которое отказывается подчиняться. Добирается до двери, вновь закрывая её на тяжёлый засов дрожащими руками — и внезапно слышит голос Долорес:

[indent] — Меня Кольт разбудил.

[indent] Сол замирает на месте и смотрит на Дору — она в сознании и смотрит на него в ответ.

[indent] Кольт. Которого нет на яхте. Который остался в далёком безопасном Кларке вместе с Мачете.

[indent] Слуховые галлюцинации. Симптом высокой температуры. Перегретый мозг заполняет пробелы пугающей незнакомой реальности успокаивающими образами из прошлог. Она слышит кота потому, что хочет быть дома, в полной безопасности в, тёплом Кларке, среди знакомых людей, а не здесь, в дрейфующей яхте посреди мёртвого дымящегося город.

[indent] Соломон тихо смеётся — смех вырывается из груди, получаясь сорванным, балансирующим на грани рыдания и хохота. Но улыбается сквозь боль и усталость, потому что Дора говорит связно, она в сознании, она всё ещё с ним и жива. Медленно подходит  к ней, опускаясь на край узкой койки. Бережно берёт её руку в свою, переплетая пальцы в замок.

[indent] — Кольт дома, — говорит Сол, поглаживая большим пальцем её костяшки круговыми движениями. — В Кларке. Помнишь? Мы оставили его и Мачете дома. Мари за ними присматривает.

[indent] Наклоняется ближе, прикасаясь губами лба Долорес, проверяя температуру, и но задерживается дольше, чем необходимо для проверки, просто наслаждаясь драгоценным моментом близости. Целует её снова, губами прижимаясь к коже, в горячий лоб, в висок, где волосы влажные от пота, в бледную щеку. Лёгкие невесомые поцелуи, словно боится, что она просто исчезнет в воздухе, растворится как мираж, если надавить хоть немного сильнее. Тянется за водой и подносит кружку к губам Доры, придерживая голову под затылком:

[indent] — Попей немного, — тихо просит Сол, стараясь чтобы, голос не дрожал слишком заметно. — Маленькими глотками, по чуть-чуть, не торопись никуда.

[indent] Сол внимательно смотрит на Дору, изучая каждую мельчайшую деталь её лица. Цвет кожи стал лучше, чем вчера — не такой мертвенно-бледный, появился слабый румянец. Взгляд осмысленный, фокусируется на предметах, дыхание ровное и без хрипов, которые были позавчера — воздух входит и выходит без препятствий.

[indent] Она в сознании и разговаривает полными предложениями. Она узнаёт тебя, реагирует на голос, поворачивает голову на звук. Мозг работает нормально, инфекция не добралась туда через кровь. У неё есть шанс выжить. Она не уходит. Она остаётся с тобой.

[indent] — Как себя чувствуешь? — осторожно спрашивает Сол, убирая кудрявые тёмные пряди волос с лица Доры, заправляя их за ухо. — Сильно болит? Голова кружится? Хочешь поесть немного? Могу сварить кашу или бульон.

[indent] Он гладит Долорес по горячей щеке, ладонью скользя по коже, по спутанным волосам — не может перестать прикасаться, словно физически убеждается, что она настоящая, из плоти и крови, не мучительная галлюцинация от его собственного истощения. Щетина жёсткая и колючая, чуть царапает кожу, когда Сол прижимается щекой ко лбу Доры — он не брился уже неделю, наверное, или больше, потерял счёт дням, которые слились в один.

[indent] Сол вдруг слабо усмехается, и в хриплом голосе неожиданно появляются более живые ноты:

[indent] — Я тут подумал и кое-что решил, — говорит он с усталой улыбкой. — Всё, хватит с нас. После всего этого кошмара мы поедем на Карибы отдыхать. Будет настоящий отпуск. С пальмами, с белым песочком и пляжным волейболом.

[indent] Сжимает руку Доры чуть крепче, большим пальцем рисуя медленные круги на её запястье, повторяя движение снова и снова:

[indent] — Какой коктейль закажешь первым, когда приедем? — качает Сол головой, словно представляя картину в деталях. — Я возьму тот дурацкий, который в кокосе, с зонтиком. Будем валяться в шезлонге и загорать, не работать три недели минимум. А может, целый месяц. Или два. Пока не надоест.

[indent] Его голос становится заметно тише, громкость падает до почти интимного шёпота:

[indent] — Больше так не делай, пожалуйста, — Соломон чуть хмурится, и в интонации появляется что-то ворчливо-обиженное. — Напугала меня до полусмерти. Я ведь не молодею, сердце таких стрессов не выдержит. Договорились?

[indent] Ты смотришь на неё, не отрывая взгляда, твоё и измученное сердце бьётся чуть быстрее, ускоряя ритм. Любовь к ней, всепоглощающий страх, хрупкая надежда, глубокое отчаяние — всё смешалось в один запутанный клубок эмоций, который сдавливал твоё сердце тугими канатами всё это время, душил и не давал дышать.

[indent] Сол наклоняется, прижимается лбом к плечу Доры, закрывая красные глаза, веки тяжёлые как свинец. Просто дышит в унисон с Долорес — вдох когда она вдыхает, выдох когда она выдыхает, — слушая её дыхание, которое наполняет пространство. Её рука в его руке — тепло передаётся через прикосновение. Её упрямое сердцебиение под рёбрами — стук, который ощущается сквозь кожу.

[indent] Живая. Здесь. Рядом с ним.

♫

[indent] Человеческий язык примитивен и слаб, невместителен до боли и глубокого разочарования. Он не может выразить никакими словами — ни поэтическими возвышенными метафорами, ни сухими научными терминами — то, что можно сказать только прикосновениями. Теми самыми касаниями кожа к коже, которые существуют за пределами грамматики и синтаксиса, которые говорят на древнем языке нервных окончаний и электрических импульсов, на языке тепла, медленно переходящего от одного тела к другому. Слова — отчаянные попытки описать то, что невозможно описать в принципе, что можно только почувствовать каждой клеткой своего существа.

[indent] Дора касается его лица — пальцы медленно скользят по шее, оставляя за собой дорожку мурашек, которые бегут по позвоночнику вниз волной, поднимаются к подбородку, обводят щёку, покрытую колючей щетиной, которая царапает её кожу с тихим шуршанием. И Сол закрывает глаза, чтобы чувствовать эти прикосновения ярче и сильнее, чтобы впитать их как пересохшая губка жадно впитывает воду после долгой засухи, чтобы они отпечатались в памяти тела навсегда и никогда не стёрлись, остались в самых дальних уголках сознания, даже когда его не станет.

[indent] Потому что они реальны. Наконец-то реальны, после стольких бесконечных дней кошмара, который казался не имеющим конца.

[indent] Последние дни и ночи — один долгий страшный сон без сна, когда реальность оказалась размыта до неузнаваемости расплывающимися пятнами, а восприятие мира искажено до абсурда и начинающегося психоза. Сол существовал в густом удушливом тумане между явью и галлюцинацией, между хрупкой надеждой, размером с игольное ушко, и всепоглощающим отчаянием, которое обгладывало изнутри острыми зубами. Он потерялся где-то между этими полярными состояниями, застрял в сером лимбе между мирами живых и мёртвых, не принадлежа ни одному из них полностью.

[indent] И прикосновения Доры — пальцы, которые скользят по его небритой коже, по подбородку, по щекам, оставляя за собой невидимые линии огня на — прикосновения настоящие, осязаемые, живые, человеческие и реальные. Они сшивают обратно разрозненные фрагменты истрёпанной реальности крепкими стежками из тепла, нежности и любви. Они возвращают Сола в мир живых из мира холодных теней, бесконечных кошмаров и галлюцинаций истощения, вытаскивают из бездны обратно на свет.

[indent] Сол целует Долорес везде, куда может дотянуться без боли для неё — в висок, ощущая под сухими потрескавшимися губами её пульс, бьющийся ровным ритмом, в щёку, которая горит от жара остаточной лихорадки, в уголок губ, где кожа особенно нежная и мягкая, в лоб, который влажный от пота и горячий как раскалённый металл на летнем солнце. Лёгкие прикосновения губ к коже, которые говорят то, что не выразить даже самыми искренними словами на любом языке мира, на всех семи тысячах языков планеты. Каждый поцелуй — благодарность жестокой судьбе за то, что она жива и дышит, что её сердце бьётся в груди упрямо и сильно, что смерть отступила.

[indent] — Полежи со мной…

[indent] Сол замирает на пару долгих секунд и не двигается, даже не дышит, боясь разрушить момент, хрупкий как паутинка на ветру, боясь, что малейшее движение развеет иллюзию и что он всё ещё в кошмаре. Потому что вот голос Долорес — без надрывных криков, которые разрывали сердце на куски, без мучительных протяжных стонов и плача боли, не дающих спать ни минуты, без того ужасного хрипа, который преследовал его в каждом мгновении бодрствования.

[indent] И Дора просит лечь рядом. Просит о такой простой человеческой близости, которая казалась невозможной роскошью в эти бесконечные дни ада. Просит о крупице нормальности среди всего этого выжженного дотла ада, где каждый момент был пропитан страхом и болью, где каждая секунда могла стать последней. Такая простая просьба, человечная и обыденная. Лечь рядом — будто это снова возможно в принципе, будто мир не рухнул окончательно и бесповоротно в пропасть, будто они снова обычная пара в обычной жизни.

[indent] Соломон помогает ей подвинуться с величайшей осторожностью, бережно придерживая за здоровое плечо обеими дрожащими руками — и чуть морщится, сжимая губы в тонкую линию, когда Дора хнычет от боли, когда её тело напрягается под его руками, а мышцы сводит судорогой. Потому что ему больно от её боли. Боль отражается в нём как в разбитом зеркале, отзывается острым эхом в собственных ранениях, в собственных изломанных нервах и истерзанном теле.

[indent] Её боль — твоя боль, навсегда и неразделимо, две стороны одной медали, два берега одной реки.

[indent] Он ложится рядом с ней на узкую койку, забираясь под тёплый плед — шерстяной, мягкий на ощупь и такой уютный — и обнимает Долорес, стараясь не задеть ни одной из ран, которые всё ещё свежие и болезненные. Старается сам поменьше шевелить правой рукой — её прошивает раскалённой иглой боли-судороги от запястья до локтя при каждом неосторожном движении и повороте кисти, словно кто-то втыкает гвозди под кожу. Сол разве что надеется, что Дора не видит в густом полумраке каюты, что он не может разогнуть два пальца — мизинец и безымянный просто висят безвольно, оставаясь согнутыми в неестественном положении, словно навсегда застыли. Долорес кладёт голову ему на грудь — и вес её головы такой знакомый, родной и абсолютно правильный, такой, который Соломон помнил каждую ночь в их совместной жизни, который снился ему потом так часто. Сол чувствует, как её дыхание, тёплое и влажное, касается его шеи, как каждый выдох щекочет кожу, оставляя за собой след тепла. Он упирается подбородком в макушку Доры, прижимается губами к её волосам, кудрявым и непослушным, и становится на секунду щекотно, хочется чихнуть, но он сдерживается изо всех сил. Сол держит ладонь Долорес в своей ладони и смотрит перед собой неподвижным взглядом в деревянную стену каюты, пока слушает, как Дора дышит рядом с ним — спокойно и ровно, без боли в каждом мучительном вдохе, без судорожных всхлипов, которые терзали её все эти дни.

[indent] Самое страшное позади. Она здесь, рядом с ним, в тепле и безопасности этой маленькой каюты. Она будет жить, если не случится непредвиденных осложнений — инфекция может вернуться с новой силой, температура может подняться снова до критической отметки, раны могут воспалиться. Но пока что они оба живут вопреки всем законам теории вероятности и статистики смертности, вопреки всему, что безжалостно говорит медицинская наука.

[indent] Сол замечает немного отстранённо, словно наблюдая за собой со стороны, что сам дрожит — не от холода, который медленно, но неотвратимо пробирается в каюту сквозь щели в обшивке, просачиваясь через каждую трещину, а от глубокой усталости, пронизывающей каждую клетку измученного тела и каждый нейрон перегруженного мозга. Кутается в плед сильнее, прижимая края к телу, пряча Долорес и себя от жестокого мира в хрупком коконе сохранённого тепла, в этом маленьком пространстве, где они защищены от всего остального, где существуют только они вдвоём.

[indent] Укутать бы её так плотно, чтобы согреть навсегда. Чтобы ей всегда было тепло как в райском саду, чтобы никогда больше не мёрзла, не тонула, захлёбываясь солёной водой, не умирала у тебя на руках, медленно истекая кровью на холодном металле. Отдать бы ей всё тепло мира и своё последнее, чтобы ни в чём не нуждалась, чтобы была в полной безопасности от любых угроз жестокого мира. Чтобы не было больше ни боли, пронзающей тело насквозь, ни холода, пробирающего до самых костей, ни страха, ни смерти, тяжело дышащей совсем рядом холодным дыханием. Только тепло, обволакивающее со всех сторон. Только жизнь, текущая медленно и спокойно, как река в тёплый летний день.

[indent] Сол целует Дору в висок — долго и медленно, позволяя себе закрыть глаза хотя бы на короткое мгновение. Его рука так и держит её ладонь, крепко переплетая холодные пальцы с тёплыми, и большой палец лежит на запястье, считая удары сердца — раз, два, три, четыре, пять — ритмичные, сильные, живые и настоящие, самый красивый ритм во вселенной. Прижимается носом к её макушке, целует в темя, где волосы расходятся ракушками-спиралями, потом снова в висок, потом в ухо. Не может перестать целовать её, снова и снова, не в силах остановиться, словно пытаясь наверстать все те дни, когда каждое прикосновение означало агонию для неё. Все лёгкие прикосновения губ, которые говорят: ты жива, ты со мной, я люблю тебя больше собственной жизни, больше себя самого, больше всего в мире, больше воздуха в лёгких, больше воды в пустыне.

[indent] Сол подремлет минут двадцать, может тридцать, но не больше. Совсем немного, он проснётся, если почувствует, как ритм её сердца сбивается даже на долю секунды — Соломон научился просыпаться мгновенно за эти бесконечные дни, выныривая из изможденной дрёмы при малейшем изменении в дыхании или пульсе Долорес, при малейшем звуке её боли или дискомфорта, словно его тело настроилось на её частоту. Но сейчас Доре заметно лучше, чем было вчера или позавчера, поэтому он может ненадолго закрыть глаза. Совсем чуть-чуть. Всего на пару минут.

[indent] Дора такая тёплая под толстым мягким пледом, такая живая и настоящая, такая осязаемая. Она с ним в безопасности. Никто не сможет её отнять, пока он дышит и сердце упрямо бьётся в груди.

[indent] Сон без сновидений. Абсолютная непроницаемая чернота, которая длится не минутами, а долгими часами, может, целой ночью или даже больше — время теряет значение в этой темноте, в которую перегруженное сознание ныряет с головой как в глубокую кому без малейшей надежды на скорый возврат. Потому что тело не выдерживает больше невыносимой нагрузки. Оно наконец-то сдаётся, коллапсирует под невыносимой тяжестью. Нет сил бороться с наступающей темнотой. Нет сил бояться каждую проклятую секунду. Нет сил ни на что вообще. Остаётся только упасть в темноту — тёплую, мягкую и манящую, между глубоким сном и потерей сознания, между жизнью и временной смертью без сновидений...

~

[indent] Возвращение из темноты болезненное и мучительное, как рождение заново, как воскрешение из мёртвых.

[indent] Сол слышит голос Доры, которая зовёт его по имени — «Сол» — сквозь толщу плотного липкого небытия, и мгновенно открывает глаза — условный рефлекс, выработанный и отточенный за дни непрекращающегося страха. Но реальность плывёт перед глазами размытыми пятнами, серый холодный свет из круглого иллюминатора колется и слепит, как тысячи раскалённых иголок, вонзающихся в глазные яблоки одновременно, и Соломон мгновенно зажмуривается от режущей боли, которая пронзает череп насквозь. Боже, как у него всё болит невыносимо. Каждая мышца воспалена и напряжена до предела, каждая кость ноет глухой тупой болью, каждая связка натянута до предела прочности и грозит порваться. Ощущение такое, словно он — кусок сырого мяса, который канцелярским степлером кое-как наспех собрали в нечто, отдалённо похожее на человека. И теперь скрепки разгибаются одна за другой с металлическим скрежетом, и вся хлипкая конструкция неотвратимо разваливается обратно на бесформенные мокрые части.

[indent] Сол слепо подтягивает Долорес ближе к себе и снова приоткрывает глаза — с величайшей осторожностью, медленно, щурясь от резкого света, пропуская его небольшими порциями сквозь ресницы. Улыбается сквозь густой морок сна, затуманивающий разум, когда ощущает тёплый поцелуй Доры на подбородке — мягкие губы прижимаются к колючей щетине с нежностью. Боль становится терпимой в этот драгоценный момент, отступает на задний план сознания, уходит куда-то вглубь тела, прячется в темных углах.

[indent] Сол смотрит на Дору сквозь сонный туман, застилающий зрение пеленой, видит её улыбку — слабую и бледную, но такую мягкую, нежную, живую и абсолютно настоящую, такую которая освещает её лицо изнутри мягким светом. Хочет уже сказать, что она преступно хорошо выглядит для утра, как, впрочем, и всегда, но замечает кое-какую деталь, взгляд цепляется и застревает на ней намертво, не может оторваться, словно загипнотизированный.

[indent] Бело-золотой блеск с маленькими сияющими камушками-драгоценностями, переливающимися всеми цветами радуги, как капельки утренней росы в холодном свете, как осколки пойманного солнца и звёзды, черкнувшие искрами по небу. Соломон чувствует, как на шее у него натягивается тонкая серебряная цепочка —  холодный металл врезается в кожу — ведущая к кольцу, которое Долорес пытается надеть на палец, но не может — украшение застревает на середине между суставами, не проходя дальше.

[indent] И Сол понимает — медленно, тяжело и неверяще, словно это очередная жестокая галлюцинация от многодневного недосыпа, но понимает, что видит перед собой.

[indent] Она надевает обручальное кольцо обратно. То самое кольцо из белого золота, которое ты надевал на её палец десять лет назад. Она хочет быть с тобой снова, стать твоей женой второй раз. Она дарит тебе священное право и торжественную обязанность быть для неё мужем, быть вновь семьёй друг для друга. По-настоящему. Без прошлых ошибок и расставания, без боли разлуки.

[indent] Сол тянется к цепочке, на которой вместе с кольцом болтается старый костяной кулон, и расстёгивает её неловкими пальцами, которые дрожат от волнения. Серебро соскальзывает в ладонь с тихим приятным звоном металла о металл — музыкальный звук в тишине каюты — пока Сол не отрывает взгляда от Долорес ни на секунду.

[indent] Она такая красивая сейчас в этот момент. Сама-самая красивая на всём огромном белом свете. Самая храбрая и сильная, стойкая и непреклонная, упрямая и несломленная даже смертью, которая стояла у порога и тянула за руку в темноту.

[indent] Самая твоя, навсегда и только твоя.

[indent] Ободок из белого золота с маленькими сверкающими камушками-бриллиантами в его ладони — такой лёгкий и почти невесомый, весом всего в несколько грамм, но такой тяжёлый одновременно под весом всех клятв и обещаний, под весом десяти лет жизни. Сол берёт руку Доры в свою — и надевает кольцо на её палец, не в силах перестать улыбаться как счастливейший идиот на всей планете, во всей солнечной системе.

[indent] Ты сейчас, наверное, чуть ли не светишься как лампочка накаливания на полную мощность, как маяк в темноте. Может, ещё и помолодел лет на десять разом. Может, ещё и седина пропала, и все шрамы стёрлись, и боль отступила сейчас, и усталость испарилась. Всё возможно, когда она рядом и жива. Всё. Абсолютно всё.

[indent] Он опускает на долгое мгновение взгляд на ладонь Долорес, на кольцо, которое так идеально сидит на её пальце, словно никогда и не снималось, словно было создано для этого пальца и никакого другого. Как и десять лет назад — как и должно было быть с самого начала, как и должно быть всегда. Поднимает её руку к губам, целуя кольцо — холодный металл и гладкие камни под губами, которые оставляют след тепла на золоте. Целует костяшки пальцев, задерживаясь на каждой. Целует ладонь в самом центре, где линии жизни пересекаются крестом, и внутреннюю сторону запястья, где под кожей бьётся голубая венка

[indent] — Ты только что сделала мне предложение, — говорит Сол, не переставая улыбаться, и улыбка растягивается всё шире, до ушей, до боли в щеках. — Без цветов, без речи, не на колене. Миссис Вайс, где романтика? Но я согласен. Тысячу раз согласен. Миллион. Миллиард.

[indent] А потом пододвигается ближе к Долорес, преодолевая острую стреляющую боль в рёбрах, которая вспыхивает при движении огненной вспышкой, и целует. Тепло и нежно, медленно и ласково, без спешки или торопливости, словно у них в запасе целая вечность, целая жизнь впереди. Его ладонь ложится на её щеку — кожа горячая под его прохладными пальцами, горит словно уголь — ведёт большим пальцем по скуле, обводя каждый изгиб, убирает за ухо спутанную кудрявую прядь, которая лезет в лицо и мешает видеть Долорес полностью, мешает любоваться каждой чертой. Целует её снова. И снова. И снова. Не может остановиться, не хочет останавливаться никогда.

[indent] Целуешь её словно это последний раз в жизни. Или первый. Или единственный. Целуешь словно через поцелуи можешь передать ей всю свою любовь, переполняющую сердце до краёв, весь колючий страх за неё, всё облегчение, что она жива и дышит рядом, что смерть отступила.

[indent] — Праздничный торт будет только дома, миссис Вайс, — шепчет он, прижимаясь лбом ко лбу Доры. — А пока что праздничная овсянка. С изюмом, если повезёт. И медленный танец откладывается до лучших времён.

[indent] Сол вспоминает Долорес тогда, в тот яркий солнечный день без единого облака на небе. Её в белом платье, которое развевалось на лёгком тёплом ветру, с букетом свежих роз в руках. Такую яркую и сияющую изнутри белым светом, улыбающуюся и счастливую до невозможности, легкомысленно беззаботную, без единой тени на лице. От неё словно шло внутреннее золотое сияние, освещающее всё вокруг мягким светом счастья, превращающее обычный день в волшебство, делающее мир лучше. Соломон смотрел на неё как на чудо из чудес, к которому он — самый удачливый на всём свете мужчина — сумел однажды прикоснуться и не сгореть дотла от жара, сумел украсть у всего мира для себя одного, забрать только себе навсегда, чтобы никому не отдавать никогда.

[indent] И он смотрит на неё сейчас точно так же — с тем же благоговением и той же безграничной любовью.

[indent] Они обнимаются в узкой постели — с осторожностью и аккуратностью, стараясь не тревожить болезненные раны друг друга, которые всё ещё пульсируют болью при малейшем движении, и греются общим теплом под толстым пледом. Сол целует Дору в плечо — здоровое, не перевязанное, где кожа гладкая и тёплая — в щёку и уголок губ, в подбородок, в пальцы с кольцом, которое блестит, переливаясь в тусклом утреннем свете, отбрасывая маленькие радужные блики на стену каюты, танцующие в такт качки яхты. Гладит её по руке, от плеча до запястья и обратно, чувствуя под ладонью каждую мелочь — тепло кожи, старые белые шрамы, мурашки бегущие следом за прикосновением — и прижимается носом к её спутанным волосам. Не может перестать прикасаться к ней. Руки тянутся сами, словно у них своя воля, словно они существуют отдельно от него и знают только одно — прикасаться к ней, держать её, не отпускать.

[indent] Каждое прикосновение — физическое подтверждение, что она жива, рядом и настоящая, любящая, она вся твоя, это не сон и не галлюцинация истощения, ты не свихнулся окончательно.

[indent] Сол стягивает с полки, заставленной вещами — стопки книг, блок сигарет, фляжка с водой, свёрнутые карты, инструменты, — маленькую деревянную расчёску, потёртую от времени, с одним сломанным зубчиком посередине, и начинает терпеливо расчёсывать волосы Долорес, те запутанные колтуны, которые у него не было физических сил расчесать всё это кошмарное время, когда каждая секунда была на счету. Но теперь они под расчёской постепенно превращаются в кудрявые мягкие пряди, распутываясь под его терпеливыми руками, под ритмичными движениями — взмах за взмахом, прядь за прядью. Соломон проводит расчёской по её волосам — от самых корней до самых кончиков, распутывает сложные узлы пальцами, когда деревянная расчёска не справляется с особенно тугими. Целует Долорес в затылок между медленными движениями — короткие нежные поцелуи в кожу, дарит поцелуй в шею, за ухом, где кожа особенно мягкая и нежная, и в щёку, оставляя след тепла.

[indent] — Как думаешь, — спрашивает Сол, проводя расчёской по волосам Доры очередной раз, слушая, как зубчики скользят по прядям с тихим шорохом, — мне стоит отращивать бороду дальше? — он трогает свободной рукой свою заросшую колючую щетину. — Или миссис Вайс меня сама лично побреет, пока я сплю? Боюсь проснуться утром без головы на плечах.

[indent] Соломон откладывает расчёску на край койки и обнимает Долорес сзади обеими руками, избегая перевязанных ран, обхватывая её талию, чувствуя, как её рёбра поднимаются и опускаются с каждым вдохом. Прижимается лицом к её шее, вздыхая полной грудью, наполняя лёгкие воздухом.

[indent] — Я люблю тебя, — шепчет в её горячую кожу, и слова вибрируют между ними, создавая резонанс. — Так люблю.

[indent] Потом Дора просит помочь ей подняться с постели. Сол хмурится, брови сдвигаются, его взгляд сразу же перемещается на повязки на её плече и груди — оценивает, не сбились ли с места, не кровоточат ли края ран, не просочилась ли свежая алая кровь сквозь ткань. Оценивает её дыхание — глубину каждого вдоха, частоту, считая про себя — и цвет бледного лица, не серые ли губы. Но помогает Долорес подняться с койки, бережно придерживая её за здоровое плечо и за талию, перед этим надев на её ноги тёплые шерстяные носки. У самого Сола на секунду темнеет в глазах от резкой смены положения тела, мир качается перед глазами опасно, словно палуба в шторм, и приходится удержаться здоровой рукой за край койки, вцепившись в дерево мёртвой хваткой, чтобы не рухнуть на пол как подкошенному. Но он не отпускает Долорес ни на секунду, не позволяет им обоим упасть в беспомощную кучу на холодный пол.

[indent] Шаг за шагом они передвигаются по качающейся каюте — яхту всё ещё несёт течением, и пол под ногами живёт своей жизнью, поднимаясь и опускаясь — держась друг за друга, идут до тесного душевого уголка. Умываются, чистят зубы как обычные люди, которые недавно чуть не умерли мучительной смертью от ран и лихорадки, но сейчас каким-то чудом живы и хотят не разваливаться на составные части, хотят сохранить хоть какую-то человечность в этом нечеловеческом мире.

[indent] После они медленно доползают обратно к уголку с койкой, столом и полками. Сол стягивает с полки одну из карт — пожелтевшая бумага шуршит под пальцами, потрескавшаяся по сгибам — разворачивая её на столе, придавливая скручивающиеся уголки металлическими кружками и тяжёлым компасом с поцарапанным стеклом.

[indent] — По ощущениям, мы где-то здесь, — Сол указывает на берег у Лоуэра, водя пальцем по бумаге, покрытой многочисленными выцветшими пометками — синие и красные линии, крестики, кружочки, заметки мелким почерком на полях. Одна из них яркая, написанная синим карандашом, гласит лаконичное гастрономическое «крабы, мидии, лобстер». — Сюда отправляли кого-нибудь, не помнишь?

[indent] Раций нет — потеряны на верфи в холодной воде, лежат где-то на дне. Корабельная радиостанция серьёзно повреждена в драке с мертвецом — микрофон вырван с корнем, провода оборваны и болтаются. Топливо неумолимо кончается с каждым днём, капля за каплей, литр за литром. И никто не знает, где они находятся сейчас, никто скорее всего не ищет, потому что потерь и так хватает с головой, потому что выживших слишком мало, чтобы тратить ресурсы на поиски. Они абсолютно одни в мёртвом безразличном мире.

[indent] Сол смотрит на Долорес чуть дольше, чуть пристальнее, изучая каждую деталь лица. Опускает голову, глядя на карту с нанесёнными течениями. Говорит тихо, почти шёпотом, который едва слышен:

[indent] — Я по тебе скучал.

[indent] Четыре простых слова. Такие обычные и банальные, такие недостаточные, жалкие и примитивные для описания чувств. «Я по тебе скучал». Будто это может хоть как-то описать настоящий ад последних дней, всепоглощающий страх потерять её навсегда в темноте, ужас смотреть, как она умирает на твоих руках. Как будто это может описать то, как ты отвоёвывал её жизнь из голодной пасти смерти по крупице, не желая сдаваться ни на секунду, отдавать её в холодные объятия, смириться с болью утраты. Но других слов нет в твоём распоряжении. Человеческий язык не создан для таких огромных всепоглощающих чувств, которые разрывают изнутри на части, выворачивают душу наизнанку.

[indent] Сол берёт руку Доры в свою, переплетая пальцы крепко и не отпуская, чувствуя, как кольца прижимаются друг к другу — два ободка металла, соединённые вместе, как две жизни соединённые воедино — и смотрит на них, как они блестят и переливаются в мягком утреннем свете, падающем из иллюминатора длинным лучом. Притягивает Долорес ближе к себе, обнимает её, не в силах отпустить ни на секунду, боясь что она исчезнет как дым, развеется как утренний туман.

[indent] — Очень сильно скучал, миссис Вайс.

♫

[indent] Сол слышит, как Дора всхлипывает, и замирает на долгую мучительную секунду, словно время вдруг останавливается и растягивается в бесконечность, превращаясь в застывший янтарь. Просто смотрит на неё широко открытыми глазами, не в силах пошевелиться ни на миллиметр, не в силах произнести ни единого слова, потому что горло сжимается горячим комом. А потом она обнимает его и плачет ему в плечо, заливая ткань горячими слезами, и её пальцы сжимают материю его поношенной потёртой кофты с отчаянной, почти болезненной силой. Слёзы быстро просачиваются сквозь ткань к коже, оставляя мокрое расползающееся пятно, которое медленно увеличивается с каждой секундой.

[indent] —  Я слышала тебя. Я все время тебя слышала. Ты просил не уходить. Я оставалась.

[indent] Мир всё ещё на стоп-кадре, как в старом немом кино, время застывает между ударами бешено колотящегося сердца. Дора слышала. Всё это бесконечное кошмарное время, пока балансировала между жизнью и смертью, слышала каждое его слово. Каждую отчаянную мольбу, произнесённую срывающимся голосом, каждое «не уходи от меня», которое Сол шептал в кромешной темноте каюты, когда свет погас, каждое «останься со мной», прошептанное когда её пульс был таким слабым, что он едва чувствовал его под пальцами, боясь что, сейчас он остановится совсем. Долорес слышала, как он шептал ей снова и снова «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя», держа её холодную руку в своей, согревая её теплом своих ладоней, и как читал вслух этот чёртов справочник по медицине катастроф страницу за страницей, чтобы она знала в своём горячечном бреду, в своей смертельной лихорадке — он не оставил её одну, не отдаст смерти, не отступит.

[indent] Она боролась там, в непроглядной темноте. Держалась за твой голос как утопающий человек держится за последнюю хрупкую доску от разбитого корабля, как за единственную тонкую паутинную нить, связывающую её с миром живых и удерживающую от падения в бездну. Она выбрала остаться в той пронзающей боли, выбрала бороться сквозь жар, кровь и агонию, выбрала жить, несмотря ни на что, несмотря на то, как легко было бы просто отпустить. Ради тебя, ради вас обоих, ради того призрачного будущего, которое ещё может быть.

[indent] Что-то внутри Сола окончательно ломается и рушится с тихим, почти неслышным треском, как лёд на весенней реке. Не со звуком оглушительного взрыва, не с острой пронзительной болью — просто тихо рушится последняя толстая стена, которую он возводил кирпич за тяжёлым кирпичом и держал все эти бесконечные страшные дни и ночи, чтобы не развалиться на бесполезные части, чтобы продолжать функционировать как хорошо отлаженный автомат, менять пропитанные кровью и сукровицей повязки, давать горькие отвратительные лекарства, неотрывно следить за слабым пульсом и прерывистым хриплым дыханием. Теперь стена больше не нужна. Осада снята. Война закончилась победой. Битва за её жизнь выиграна. Дора жива и дышит. Она здесь, с ним, прижимается к его груди всем телом.

[indent] Она его жена снова и навсегда.

[indent] Сола бьёт крупная неконтролируемая дрожь — всё измученное тело сотрясается мелкой судорогой от макушки до самых кончиков пальцев, мышцы отказываются слушаться отчаянных команд перегруженного мозга, руки трясутся так сильно что, он едва может обнять Долорес в ответ, едва может удержать её в дрожащих руках, боясь, что выронит. Он прижимает Дору к себе — осторожно, избегая перевязанных ран на плече и груди, но крепко, отчаянно крепко, словно боится, что она выскользнет из его ослабевших рук — и прячет лицо глубоко в её кудрявых волосах, которые пахнут морской солью, потом, кровью и чем-то бесконечно родным. Дышит. Просто дышит глубоко и рвано, слушая, как Дора плачет навзрыд, как её тело сотрясается в его руках от глубоких рыданий, которые вырываются из груди, и Сол позволяет себе наконец окончательно сломаться, разрешает себе рухнуть, потому что больше просто физически нет сил держаться и стоять, нет сил изображать несуществующую силу, которой не осталось ни капли.

[indent] Она выбрала тебя. Ты даже не думал об этом, не смел мечтать, не ждал никакой награды или признания за то что, сделал для неё. Ты просто отчаянно и безумно хотел, чтобы она жила. Просто хотел, чтобы она двигалась, говорила, смеялась, существовала в этом мире, не уходила. И она выбрала тебя. Снова. По своей собственной воле, своему свободному желанию, несмотря на все твои бесчисленные ошибки и катастрофические провалы прошлого.

[indent] — Как иначе? Как после этого… и не быть твоей женой? Как?

[indent] Сол дрожит в её объятиях, не может перестать дрожать всем телом, хотя отчаянно старается взять себя хоть немного в руки, как-то собраться, хоть чуть-чуть. Слова застревают где-то глубоко в сжатом горле, не выходят наружу, не могут пробиться застревают и тяжёлым грузом между рёбер, давят на лёгкие невыносимым весом, мешая дышать. Он просто держит Долорес обеими руками, чувствуя, как она плачет горько и безутешно, и качается вместе с ней в медленный такт мягким волнам, которые монотонно покачивают яхту из стороны в сторону словно гигантская колыбель. Слышит, как где-то совсем рядом снаружи, за толстыми деревянными стенами каюты протяжно скрипит металл корпуса под давлением воды, как мерно плещется холодная вода о борт, как пронзительный ветер воет и свистит в узких щелях обшивки. Чувствует, как яхта поднимается на гребне волны и опускается в ложбину снова и снова, бесконечный цикл. Дора оплакивает сейчас обоих сразу  и всё что, случилось — все невосполнимые потери, все парализующие страхи, которые душили Соломона по ночам, не давали уснуть, весь чудовищный ужас, через который они прошли рука об руку, держась друг за друга. И Сол позволяет ей плакать столько, сколько нужно. Просто держит крепко и не отпускает ни на секунду, ни на мгновение, и медленно гладит по спине, целует в макушку, в её мягкие волосы снова и снова.

[indent] Наконец-то. Наконец-то можно сломаться и не притворяться несгибаемым. Наконец-то можно позволить себе прочувствовать весь чудовищный ужас последних дней, всю ту пронзительную острую боль, весь этот леденящий душу страх, который ты запихивал куда-то глубоко внутрь себя. Потому что она сейчас в твоих руках, тёплая и живая, и настоящая, она держит тебя так же, как ты держишь её.

[indent] Сол не знает, сколько времени проходит в этом застывшем моменте — может, считанные короткие секунды, может, долгие минуты, может, целая украденная у мира вечность, каким-то образом сжатая в одно бесконечное драгоценное мгновение, — пока крупная дрожь постепенно не утихает, не уменьшается до слабого, почти незаметного тремора в пальцах. Дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее и размереннее, перестаёт рваться на каждом вдохе. Соломон осторожно отстраняется на несколько сантиметров, смотрит пристально на Долорес — на её заплаканное лицо на воспалённые, красные глаза, окружённые глубокими тёмными кругами, на мокрые блестящие щёки, по которым всё ещё стекают прозрачные слёзы, оставляя мокрые дорожки. Поднимает руку, которая едва слушается, осторожно вытирая горячие слёзы, проводя по влажной горячей коже от скул к подбородку, стирая солёные капли одну за другой.

[indent] — Я... я не мог поступить иначе. Просто не мог, — у Сола голос хриплый, сломанный, едва слышный, словно после долгой болезни.

[indent] Сол берёт её горячую руку в свою холодную — левую, с кольцом на безымянном пальце, которое ярко блестит и переливается в тусклом рассеянном свете, — и переплетает пальцы в замок.

[indent] — Не мог оставить. Обещал ведь когда-то — никому не отдавать. В горе и в радости, — Сол улыбается слабо, чуть дрожаще, губы подрагивают. — А горя с нас обоих хватит на десять жизней вперёд с запасом. Давай остановимся на радости.

[indent] Он сжимает ладонь Долорес ещё крепче в своей.

[indent] — Мы справимся со всем, — шепчет он просто, как священную клятву и как обещание. — Вместе. Как всегда справлялись.

[indent] Наклоняется ближе, прижимаясь лбом к её тёплому лбу, кожа к коже. Закрывает покрасневшие глаза, которые нестерпимо жжёт от многодневной усталости и недосыпа. Дышит глубоко в унисон с Долорес — вдох одновременно с её вдохом, выдох вместе с её выдохом, синхронизируя ритм, который становится единым на двоих. Сол чувствует дыхание Доры прямо на своих губах и целует её — медленно, нежно, бережно, как величайшую бесценную драгоценность. Целует мягкие губы, солёные от слёз, и мокрые горячие щёки, переносицу и лоб, который всё ещё слегка горячий от остатков температурного жара. Каждый поцелуй говорит громче слов: я люблю тебя, я рядом навсегда, мы вместе прошли сквозь ад, больше никогда не отпущу, ты моя жена, моя любовь, моё абсолютно всё в этом мире.

[indent] — Ты просила воды, — говорит Сол голосом, кажущимся ему самому совершенно чужим и незнакомым.

[indent] Он тянется к столу за металлической кружкой с глубокой вмятиной на боку — старый след в одну из многочисленных штормовых ночей, — наливает прохладной воды из бутылки, которая шуршит под пальцами. Руки всё ещё предательски дрожат, вода чуть расплёскивается на деревянный стол, но Сол кое-как справляется с задачей. Передаёт кружку из своих рук в руки Долорес, их пальцы касаются на короткое мгновение, и кажется, словно электрический ток пробегает по коже.

[indent] — Держи крепче.

[indent] Соломон смотрит не отрываясь, как Дора делает первый глоток, и что-то глубоко в груди болезненно сжимается от острой нежности, от пронзительного осознания, что она пьёт сама, своими силами, без его постоянной помощи, что она достаточно окрепла, чтобы самостоятельно держать тяжёлую кружку. Потом Сол забирает кружку обратно и сам прикладывается к ней — вода приятно прохладная, обволакивает пересохшее горло и холодит изнутри. Ставит кружку на стол и медленно тянется к жестяной потрёпанной аптечке — сильно помятой, с облупившейся местами краской красного креста на крышке. Пальцы неловко перебирают скудное содержимое, которое неумолимо тает с каждым прошедшим днём, как снег под ярким весенним солнцем. Сол находит знакомые помятые блистеры жаропонижающего для Доры, упаковку сильного обезболивающего для себя. Смотрит на почти пустую аптечку, на самом дне которой одиноко перекатывается последняя упаковка антибиотиков широкого спектра. Считает оставшиеся таблетки, перебирая их одну за другой — хватит на сегодняшний день. На завтрашний, если очень строго экономить и аккуратно делить каждую пополам. А потом всё закончится — больше ничего, совсем не останется в запасах. Только призрачная надежда, что истощённый организм каким-то чудом справится сам, без химической медикаментозной поддержки.

[indent] Сол чувствует, как пронизывающий холод медленно, но неотвратимо пробирается сквозь шерстяную кофту, проникает под кожу, глубоко оседает в самих костях, как зимняя изморозь в промёрзшем лесу, и инстинктивно кутается сильнее, подтягивая высокий воротник выше к подбородку, прижимая дрожащие руки плотнее к телу и пытаясь сохранить хоть немного тепла. Мёрзнет, хотя одет достаточно тепло. Тело на пределе всех физических возможностей, температурная регуляция полностью нарушена, напрочь сбита от многодневного истощения. Организм больше не понимает, холодно ему или жарко, просто хаотично посылает противоречивые сигналы в перегруженный мозг.

[indent] — Пойдём в постель, — говорит Сол, помогая Доре подняться, поддерживая за локоть, и сам одновременно придерживаясь левой рукой за край стола, чтобы не упасть. — Карта подождёт. Всё остальное подождёт ещё немного. Нам нужно нормально отдохнуть.

[indent] Они практически падают в беспорядочный ворох тёплых одеял и пледов на узкой постели, жадно заворачиваются в сохранившееся тепло. Сол обнимает Дору со спины, прижимается к ней, чувствуя, как их измученные тела греют друг друга общим живым теплом, прогоняя леденящий холод из мышц и костей.

[indent] Сердце бьётся ритмично под твоей ладонью на её груди — сильно, упрямо, живо. Мерные удары один за другим, без остановки. Она самая твоя во всём мире, самая любимая и драгоценная. Самая невероятная, самая храбрая женщина, которая прошла через настоящий кровавый ад и вернулась оттуда живой, вернулась к тебе.

[indent] Сол целует Дору в плечо, в шею, в затылок, в спутанные волосы. Не может физически перестать целовать её снова и снова, прикасаться к ней каждую секунду. Он любит её так невероятно сильно, что был готов разорвать саму смерть голыми окровавленными руками, чтобы силой вытащить её обратно в мир живых. Любит Долорес так глубоко и всепоглощающе, полно и безнадёжно, что даже сейчас, когда они смертельно истощены и измучены, когда балансируют на самой грани коллапса — Сол ясно чувствует, как эта любовь наполняет каждую клетку его существа, переполняет через край, даёт силы продолжать дышать, двигаться вперёд и жить.

[indent] И медленно проваливается в лихорадочный сон, совершенно без сил сопротивляться наступающей волне кромешной темноты. Сознание отключается как внезапно перегоревшая лампочка. Сон мягко поглощает разум, безжалостно и безоговорочно утягивая на самое дно океана маленького небытия без сновидений.

~

[indent] Соломон несколько раз выныривает из тяжёлого сна на поверхность мутного сознания, словно из глубокой воды — чувствует сквозь вязкую дрёму, как Долорес шевелится рядом, меняя положение уставшего тела, как одеяло тихо шуршит под ней, как ворочается поудобнее. Сол с огромным трудом приоткрывает тяжёлые веки, на секунду пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд в полумраке, проверяя, что всё в относительном порядке, что Дора дышит ровно. И почти мгновенно снова погружается обратно в сон как в трясину или болото, которое засасывает. Потом внезапно просыпается вновь — мучительно хочется пить, во рту пересохло как в пустыне, язык прилипает намертво к нёбу, желудок сводит острой пронзительной голодной болью, будто кто-то вбивает длинные ржавые гвозди в живот один за другим и с размаху. Сол тянется за водой, нащупывает слепо знакомую пластиковую бутылку и пьёт прямо из горлышка длинными жадными глотками. Но есть теперь хочется только сильнее — давно ему так не сводило пустой желудок от настоящего голода, наверное, с самой далёкой юности, когда приходилось наблюдать, как шкварчат ящерицы на костре.

[indent] Сол с огромным усилием выползает из тёплой уютной постели, неловко цепляясь за край твёрдого деревянного каркаса и изо всех сил стараясь не тревожить Долорес, шепчет только тихое:

[indent] — Сейчас вернусь. Совсем быстро, пару минут.

[indent] Одевается значительно теплее, натягивает длинный шарф поверх мятой кофты, тщательно наматывая несколько раз вокруг шеи плотными кольцами и надёжно закрывая горло от пронизывающего холода. Надевает вязаную шапку до самых бровей, закрывая уши, и накидывает на плечи непромокаемую куртку. Пальцы плохо слушаются, двигаются мучительно медленно и крайне неловко, застёжка-молния на куртке никак не поддаётся, постоянно цепляясь за ткань подкладки. Соломон справляется с третьей попытки, ругаясь сквозь стиснутые зубы, и поднимается на продуваемую палубу, крепко держась обеими руками за перила лестницы, чтобы не упасть кувырком. Холодный пронизывающий ветер яростно бьёт в лицо тысячами мелких ледяных иголок, больно впивающихся в кожу, и Сол жмурится, вдыхая сырой влажный воздух полной грудью — тот нещадно обжигает горло, неприятно холодит лёгкие, но приятно освежает затуманенную голову, разгоняя цепкие остатки сонного тумана, как старая метла энергично разгоняет скопившуюся пыль по углам. Сол оглядывается по сторонам, прищурившись от яркого рассеянного света и пытаясь понять, где именно они оказались после бесцельного дрейфа и что вообще происходит вокруг. Холодное солнце стоит довольно низко, заливая всё вокруг тусклым светом, густой дым над далёким горизонтом потихоньку начинает рассеиваться и редеть — его уносит атлантический ветер вместе с удушливыми запахами палёной плоти, въедливой гари и всепроникающей смерти. Небо над головой заметно чище и светлее, чем было пару дней назад, видны проблески бледного холодного солнца, пробивающегося упрямо сквозь разорванные серые облака, быстро плывущие по небу. Какой-то незнакомый берег виднеется неподалёку — может, километр расстояния или полтора, трудно точно определить на глаз в этой серой дымке. Размытые силуэты разрушенных зданий едва различимые, призрачные и расплывчатые словно мираж. Но определённо слишком рано причаливать к берегу прямо сейчас в таком состоянии. Нужно сначала оценить, что там на этом проклятом берегу, есть ли реальная опасность, есть ли вообще хоть какой-то смысл рисковать опасной высадкой в таком плачевном состоянии. Сол скидывает тяжёлый якорь, цепляясь здоровой левой рукой за холодную рукоять старой лебёдки — массивная толстая цепь разматывается с громким металлическим лязгом, стремительно уходя в тёмную воду залива с глухим всплеском, поднимая фонтан ледяных брызг во все стороны. Яхту наконец-то перестаёт бесцельно сносить по капризному течению — судно мерно покачивается на одном месте, повинуясь мерному ритму холодных волн, но больше не дрейфуя беспомощно куда попало, как лёгкая щепка по реке. Соломон закидывает в холодную воду снасти-ловушки, в которых с прошлого раза ещё остались небольшие кусочки вяленой рыбы в качестве приманки — многократно проверенные, надёжные конструкции, искусно сплетённые из металлической сетки и прочных верёвок, которые верно служат ему с самого начала всеобщей катастрофы. Холодный металл сетей холодит пальцы, обжигая кожу ладоней и оставляя красные следы.

[indent] Сол торопливо возвращается в тёплую каюту как — холод нещадно пробирает до самых костей, пальцы быстро коченеют, становятся мертвенно белыми, полностью теряя всякую чувствительность. Он стягивает верхнюю одежду, развешивая на металлическом крючке у двери, где вещи будут медленно сохнуть до вечера. Забирается обратно под спасительное тёплое мягкое одеяло к Долорес, обнимая её со спины и жадно впитывая её живое тепло всей кожей. Целует в висок прежде, чем погрузиться в целебный сон без сновидений — без мучительных кошмаров и жутких галлюцинаций, только тёплая темнота и дыхание Долорес совсем близко, прямо у самого уха.

[indent] Только это имеет хоть какое-то настоящее значение сейчас в этом полностью разрушенном мире. Только это по-настоящему реально, важно и ценно — её тепло, её сердцебиение, её присутствие.

[indent] Они просыпаются спустя несколько часов крепкого сна — три или четыре, может, даже больше, точно невозможно определить. Свет в круглом иллюминаторе изменился, стал ярче, солнце поднялось значительно выше над горизонтом. И становится ощутимо заметно полегче. Острая боль притупляется до вполне терпимого фонового уровня, на который уже можно относительно спокойно не обращать внимания, температура спадает до почти нормальной, мысли текут чуть яснее, не застревая в тяжёлой патоке истощения. Они возвращаются к карте, так и оставленной на столе, Дора постепенно вспоминает, где искать другие разрозненные отряды Миротворцев, называет несколько знакомых мест. Сол начинает понимать, куда примерно их занесло сильным течением, когда выглядывает в окно иллюминатора, сопоставляя размытую береговую линию с нарисованной картой. Они вместе обедают, не отрываясь от разложенной карты, свадебной праздничной овсянкой с щедрой ложкой сахара и даже с горстью изюма, который Сол таки находит в банке на дальней полке за контейнером с крупами. Пьют горячий чёрный чай, согреваясь изнутри и с наслаждением вдыхая горячий пар, который клубами поднимается от потрёпанных кружек. За скромным обедом прикидывают примерный план действий на завтра, строя оптимальный маршрут движения и обсуждая возможные варианты развития событий.

[indent] Сегодня просто физически нет сил у обоих — если сделают хоть один шаг на землю, то тут же беспомощно рухнут на колени, слишком ослабленные последними кошмарными днями. Но завтра жизненно необходимо начать двигаться и действовать — иначе останется только медленно и мучительно умереть здесь, от холода, голода или инфекции. Потому что топливо в баках заканчивается с каждым часом, его хватит на ещё один день-два или максимум три, если беречь, но потом наконец пропадёт отопление и скудное электричество, и вот тогда станет по-настоящему невыносимо. Конечно, у Сола вполне достаточно тёплой одежды — целая полка, плотно набитая шерстяными свитерами и утеплёнными штанами с начёсом, плотными перчатками, шерстяными, вязаными шапками, высокими сапогами и куртками на толстой подкладке. Но всего этого арсенала будет недостаточно, когда отопление пропадёт окончательно и температура в каюте неумолимо начнёт падать.

[indent] — Хорошо, если найдём хоть кого-нибудь в живых, — Соломон делает глоток чая, прикрывая глаза от приятного тепла, разливающегося волной по телу. — Но шансы…

[indent] Он не договаривает мысль до самого конца — совершенно не нужно озвучивать вслух очевидное. Они оба прекрасно понимают, что орда голодных мертвецов была чудовищно огромной и масштабом с разрушительное цунами. И что потери среди Миротворцев и Альянса почти наверняка катастрофические. Вполне возможно, что они найдут просто изуродованные до неузнаваемости тела, разорванные на кровавые куски и беспорядочно разбросанные по грязным улицам. Но если невероятно повезёт, у погибших товарищей может быть останутся рации на поясах — и тогда теоретически можно будет выйти на связь с уцелевшими где-то группами, если такие вообще существуют.

[indent] После скудного обеда они занимаются болезненными перевязками, сидя на краю койки. Сол бережно помогает Доре сменить повязки на плече и груди, снимая старые бинты и изо всех сил стараясь не дёргать прилипшую к коже ткань, которая отрывается с тихим чавкающим звуком. Тщательно промывает воспалённые края ран водой, льющейся тонкой струйкой из бутылки, и щедро смазывает мазью-антибиотиком, пахнущей аптекой, и накладывает свежие повязки из стремительно тающих с каждым днём запасов.

[indent] — Тебе завязать бантик сверху? — спрашивает Соломон, корпея над узлом и проверяя, что повязка держится достаточно крепко. — Будешь самой стильной мадам на всю округу.

[indent] Он просит Долорес помочь со своими ранениями на правой руке, потому что под тканью всё невыносимо нестерпимо чешется и зудит. Края раны воспалённые и болезненно опухшие, но не чёрные, не пахнут отвратительной сладкой гнилью активного разложения. Это уже неплохо, достаточно обнадёживает, что никакая мерзость не распространяется дальше к плечу или ниже к кисти, что инфекция не пошла по всей руке. Сол смотрит на свою руку, наблюдая как два пальца едва заметно подрагивают, когда он изо всех сил пытается нормально пошевелить, ими напрягая все мышцы предплечья до дрожи.

[indent] Интересно, вернётся ли когда-нибудь чувствительность и нормальная подвижность — или это навсегда останется мёртвым бесполезным грузом? Нервы повреждены, судя по всему, но теоретически могут восстановиться со временем, если очень повезёт. А может, что нет — и тогда рука останется частично парализованной до конца жизни. Узнаешь ответ когда-нибудь потом. Если доживёшь до этого мифического «потом».

[indent] Сол тянется, чтобы нежно поцеловать Дору в щёку, но внезапно останавливается на полпути и хитро улыбается, озорно и с яркой искоркой в уставших глазах:

[indent] — Назвала мою роскошную бороду гадостью, — говорит он с притворной обидой, поглаживая заросшее жёсткой щетиной лицо. — Немного обидно даже. Я ведь старался, отращивал, думал, будем косы друг другу заплетать, как настоящие викинги перед боем.

[indent] Конечно же Солу ни капли не обидно на самом деле. Он сам терпеть не может это заросшее состояние — колючую жёсткую щетину, которая раздражающе чешется, делая его похожим на опустившегося бродягу или дикаря, вылезшего из тёмной пещеры на охоту за мамонтом с тяжёлой дубиной наперевес. Сол поднимается с постели, придерживаясь рукой за стену чтобы не покачнуться и не упасть, и осторожно переползает в сторону тесного душевого уголка, устраиваясь перед зеркалом, висящим на стене — стекло покрыто солёными разводами и множеством мелких царапин, но отражение разглядеть ещё можно. Намыливает лицо — мыло плохо пенится, трескается, но достаточно, вполне сойдёт для простого дела. И наконец-то бреется, проводя бритвой короткими осторожными движениями вниз, споласкивая лезвие после каждого прохода. Очищает одну щёку, скребя по коже, потом вторую, подбородок и шею, стараясь не порезаться, ополаскивает лицо холодной водой, смывая остатки мыльной пены — и кожа приятно покалывает от свежести.

[indent] Сол смотрит на себя в зеркало долгим пристальным взглядом — незнакомец смотрит в ответ из глубины стекла. Изможденный, до крайности измученный, с тёмными кругами под глазами, но чисто выбритый и даже почти цивилизованный, вполне похожий на нормального человека. Как же приятно, такое простое ощущение наконец-то. Он снова чувствует себя человеком, нормальным и живым, а не диким зверем, не пещерным отшельником и не изгоем людского общества.

[indent] Он возвращается к Долорес и наклоняется к ней, подставляя гладкую щёку совсем близко к её лицу. Хочет, чтобы она поцеловала его, чтобы коснулась, хочет почувствовать её тёплую нежную руку на своей коже.

[indent] — Проверь качество работы, миссис Вайс, — говорит Сол с лёгкой довольной улыбкой. — Достаточно гладко? Или нужно пройтись ещё один раз?

[indent] Сол наклоняется ближе и целует Дору в губы — целует медленно и нежно, так, словно у них есть вся бесконечная вечность, словно время не имеет никакого значения только для них двоих.

[indent] Ты любишь её в эти обычные моменты — когда она смотрит на тебя сквозь усталость, когда касается твоего лица, когда просто улыбается тебе. Ты любишь её, когда вы оба грязные, до невозможности измученные, на пределе всех сил, но всё ещё вместе, всё ещё упрямо держитесь друг за друга. Эта любовь не нуждается в идеальных условиях, она существует здесь и сейчас — в тесной каюте, в холодной воде за бортом, в последних жалких крошках еды. И от этого она только сильнее, глубже, реальнее чем когда-либо.

[indent] — Не могу больше, умираю с голода, — Сол вздыхает, одеваясь потеплее, натягивает тёплый свитер через голову. — Поставь воду, пожалуйста. И закинь что-нибудь на свой вкус — вся полка твоя, делай что хочешь, экспериментируй, развлекайся. Сегодня у нас высокая кухня.

[indent] Соломон поднимается на холодную палубу, плотно кутаясь в тёплую куртку, и достаёт тяжёлые снасти из воды залива — в металлических сетках безнадёжно запуталось несколько крабов, сонных и малоподвижных от ноябрьского холода. Три штуки вполне приличного размера, с мощными клешнями, которые вяло шевелятся — вполне хороший улов, когда большинство живности давно ушло на глубину. Сол быстро возвращается в тёплую каюту, закинув крабов в жестяной таз, чтобы клешнями не цапнули за пальцы  — их и так осталось всего восемь работающих, лучше обойтись без новых кровавых жертв.

[indent] — Дэйви Джонс теперь часть команды и часть обеда, — тихо смеётся Сол, приветственно помахав Доре одной крабьей клешнёй, прежде чем промыть весь улов под струёй воды и закинуть в кастрюлю кипящей воды со специями. — Жаль, что пива нет.

[indent] Крабы варятся минут пятнадцать, постепенно наполняя всю каюту невероятно аппетитным ароматом свежих морепродуктов и специй, который заставляет сведённый желудок сжиматься спазмом и громко урчать. Соломон всегда искренне любил готовить, а приготовление морепродуктов и вовсе было настоящей кулинарной страстью — и сейчас он по-настоящему наслаждается процессом, тихо напевая под нос какой-то рекламный джингл, не позволяя крабам сбежать из кастрюли, мастерски воюя с клешнями деревянной лопаткой и гастрономически кайфуя от каждой секунды готовки.

[indent] Они с Долорес едят горячее крабовое мясо, обжигая пальцы, с аппетитом разламывая красные панцирные клешни пополам и высасывая сладковатое белое мясо до последней крошки. Сок стекает по подбородку, по пальцам, оставляя жирные следы. Сол закрывает глаза от чистого удовольствия — наконец-то настоящая еда, после нескольких мучительных дней на каше, сухарях и консервах, от одного только вида которых невыносимо воротит.

[indent] — Я всё ещё думаю, что нам нужно открыть свой ресторан, когда вернёмся, — говорит он Доре, вытирая рот мятой салфеткой. — Ты будешь шефом-сомелье — и все мишленовские звёзды наши. Гордон Рамзи будет нами гордиться.

[indent] В приличном ресторане где-нибудь в Манхэттене всё это стоило бы, наверное, как солидная сумма от месячной зарплаты обычного офисного работника. А лицензии на промышленную ловлю крабов в территориальных водах — та ещё невыносимая бюрократическая волокита с документами, разрешениями и печатями. Теперь же,  когда весь цивилизованный мир окончательно сошёл с ума и сгнил заживо, совершенно бесплатно и без мучительных очередей в департаменте рыболовства можно свободно организовать ресторанную кухню мирового уровня .

[indent] После сытного ужина они снова забираются в постель — Сол ложится на живот, стягивая тёплую кофту через голову, обнажая спину, покрытую множеством синяков, и просит Долорес устало:

[indent] — Разомни, если не сложно. Меня будто грузовик туда-обратно переехал.

[indent] Она заботится о тебе так же бережно, терпеливо и нежно, как ты заботился о ней все эти кошмарные дни ада. Вы спасаете друг друга снова и снова, без конца, бесконечно.

[indent] Дора разминает ему напряжённые т твёрдые как камень плечи — Сол стонет от чистого облегчения, чувствуя, как острая боль постепенно отступает, размывается и растворяется под руками Долорес. Мышцы расслабляются, становятся податливее и эластичнее. И в какой-то момент Соломон отрубается под её нежными прикосновениями — проваливается в глубокий сон мгновенно, сознание гаснет без всякого перехода или предупреждения.

[indent] Просыпается он только посреди глубокой ночи. Дора спит на его груди — буйные кудри щекочут подбородок и шею, её голова покоится на его плече, тёплая и тяжёлая, а его рука обнимает её за талию. Сол лежит совершенно неподвижно, вслушиваясь в успокаивающий ритм её дыхания, смотрит на Долорес в кромешной темноте, не видя черт лица, но чувствуя каждой клеткой её присутствие. Чувствует приятный вес её тела на себе, мягкое тепло, которое она излучает, биение её сердца где-то совсем близко под рёбрами. И Сол снова засыпает, провалившись в блаженный сон до самого утра без сновидений и тревог, в тёплой темноте под спокойное дыхание Доры.

[indent] Это момент абсолютного покоя среди окружающего хаоса. Вы вместе прошли через ад и вышли с другой стороны, израненные, искалеченные но живые. Ты любишь её так невероятно сильно, что это чувство наполняет всё твоё существо, переполняет через край, выплёскивается. Даже сейчас, когда впереди неизвестность и смертельная опасность — ты знаешь, что справитесь. Потому что вы вместе. Потому вы есть друг друг. И этого достаточно. Этого более чем достаточно.

♫

[indent] Сознание возвращается медленно, категорический отказывается включаться в работу, посылает настойчивые и упрямые сигналы «ещё пять минут, ещё десять, ещё час, пожалуйста, умоляю». Утро. Проклятое ненавистное утро, которое Сол ненавидит всей душой. Он утром мало чем отличается от тех самых мертвецов, что бесцельно бродят по улицам — такой же медленный, не особо способный к связной человеческой речи, издающий только нечленораздельные звуки и стоны страдания.

[indent] Сол, не открывая глаз, поворачивается на бок, чтобы обнять Долорес, притянуть её к себе поближе, зарыться лицом глубоко в её кудрявые спутанные волосы, но протянутая рука натыкается только на пустое пространство и мятое одеяло, которое уже давно остыла, потеряла тепло её тела. Доры нет рядом с ним в постели, и это простое открытие заставляет Соломона открыть глаза. Мир слегка плывёт несколько долгих секунд, прежде чем постепенно собраться в чёткую узнаваемую картинку. Пара гематом на рёбрах всё ещё ноет тупой болью, которая размеренно пульсирует в такт сердцебиению, но заметно меньше, чем было вчера или позавчера, когда каждый вдох отдавался острой болью. Терпимо, привычно и даже приемлемо. Можно игнорировать и не обращать лишнего внимания, продолжая жить. Сол выползает из тёплой уютной постели, в которой так хочется остаться навсегда — всё тело протестует каждой натруженной мышцей, каждым суставом, не желая двигаться куда-либо вообще, — и медленно потягивается всем телом, широко зевает и шатающимся шагом направляется к кухонному уголку, прищуриваясь от раздражающего глаза света, пробивающегося сквозь круглый иллюминатор, покрытый солёными разводами.

[indent] Дора сидит за столом, склонившись над разложенной картой, её силуэт отчётливо вырисовывается среди яркого света, заливающего каюту. Машет рукой приветственно, не отрывая сосредоточенного взгляда от испещрённой многочисленными пометками бумаги.

[indent] — Привет. Надо на сушу. Холодно уже. И еды нет. Пора двигаться вперёд, солнце.

[indent] — Доброе... утро, — выдавливает Сол из себя с трудом и снова зевает, не в силах ничего с собой поделать.

[indent] Он идёт к кухонному уголку и наливает в две кружки с глубоким вчерашний остывший чай — чёрный, холодный, неприветливый и не очень привлекательный, но что поделать. Потому что драгоценное топливо заканчивается с каждым прошедшим часом, а значит электроэнергию нужно беречь, экономя каждый ватт, каждый джоуль и что там ещё входит в электрические величины, и кипятильники превратились в недоступную роскошь, которую пока нельзя себе позволить при всём желании. Сол присаживается рядом с Дорой за стол, делает глоток холодного терпкого чая, и кофеин, содержащийся в заварке, постепенно начинает работать, пробуждая спящий организм и разгоняя кровь в мозгах. Соломон слушает, как Дора объясняет маршрут, показывая районы, в которых есть высокая вероятность встретить помощь Миротворцев — или то, что осталось от этой помощи, от этих людей после кровавого побоища с гигантской ордой мертвецов, сметающей всё на пути. Сознание медленно, но верно возвращается в бренное тело, сонный туман рассеивается под благотворным воздействием кофеина. Сол даже умудряется задать парочку уточняющих вопросов про предложенный маршрут, почесывая гладко выбритый подбородок, и рассматривает карту, стараясь запомнить маршрут туда и обратно.

[indent] — В принципе, еда не проблема, — говорит он, кидая быстрый взгляд на кастрюльку. — Под нами целый ресторан.

[indent] Но да, вот всё остальное — серьёзная проблема. Очень серьёзная, смертельная проблема, которую нельзя игнорировать. Потому что жизненно необходимо вернуться в Кларк, к своим людям и к цивилизации. Долорес нужны врачи с настоящей медицинской квалификацией, с дипломами и многолетним опытом, а не его дилетантское ковыряние в ранах дрожащими руками по инструкциям из справочника. Им обоим нужен длительный отдых в тёплой постели с чистыми выстиранными простынями. Доре нужны её люди, её дело, ради которого она живёт и дышит, которое даёт смысл. А ещё им нужно узнать новости о происходящем. Что случилось с ордой мертвецов после масштабной операции? Каковы потери среди защитников? Какие перспективы у уцелевших выживших? Вся эта кровавая бойня, жертвы, страдания были не зря? Или город окончательно пал и всё кончено?

[indent] Если ты только посмеешь заикнуться, что она должна остаться в безопасности на корабле, а ты — как менее раненый, как тот, чьё состояние чуть стабильнее, и у кого нет двух зияющих дыр в груди и плече — пойдёшь искать помощь в одиночку, то она сварит тебя в кастрюле как тех вчерашних крабов. Потому что если она взялась за карты, то она непоколебимо считает, что готова к бою, что окрепла достаточно, чтобы двигаться дальше, сражаться плечом к плечу.

[indent] Сол искренне восхищается этой чертой характера Доры, этим качеством — несгибаемой волей, стальным стержнем внутри, принципиальным отказом сдаваться даже перед лицом смерти — и любит её за это безумно и страстно. Но одновременно беспокоится за неё так сильно, что внутри всё болезненно сжимается в тугой узел. Понимает её желание действовать, вернуться в строй, продолжать сражаться. Но ничего, абсолютно ничего не может поделать с грызущей изнутри тревогой за неё. Сол безоговорочно доверяет самоощущению Доры, её оценке собственного состояния здоровья — Долорес умеет трезво оценивать себя, не преувеличивая опасность и не преуменьшая серьёзность ситуации. Соломон доверяет ей полностью и безоговорочно во всём — маршруты, тактические решения, стратегию боя, свою собственную жизнь. Знает без тени сомнения, что Дора в случае опасности его прикроет в любой передряге так же как, он прикроет её без малейших колебаний. И всё, что Сол может сделать с этой своей грызущей, не отпускающей тревогой за неё — это внимательно приглядывать каждую секунду, каждое мгновение, прикрывая спину и фланги, быть готовым мгновенно подхватить Дору в случае опасности, быть её надёжным тылом и крепким щитом, на который можно опереться. Он последует за ней в любой ад и в любую бездну.

[indent] Если... нет, когда вернётесь в Кларк, ты её из постели выпускать не будешь. И это совсем не про больничный режим, хотя отдых тоже важен для восстановления. Будете часами обниматься, целоваться до головокружения, заниматься любовью, отсыпаться за все эти кошмарные дни. Разве что короткие перерывы на обед, душ и медицинские процедуры. И да, будет чертовски здорово, если твои пальцы восстановятся, вернут подвижность и чувствительность. Они правда очень полезны и незаменимы, ей нравится, когда твои умелые пальцы…

[indent] — Ладно, — говорит Сол, допивая холодный чай до последней капли. — Двигаем к берегу.

[indent] Они быстро умываются и чистят зубы, сгоняя последнее сонное оцепенение перед ещё одним долгим опасным днём, который вполне может запросто стать последним в жизни, одеваются значительно теплее и выходят на палубу, в холодное ноябрьское утро, встречая новый день.

[indent] Пронизывающий до костей воздух отрезвляет окончательно, Соломон болезненно жмурится от яркого света, отражающегося слепящими бликами от воды залива, и принимается за знакомую работу, не теряя драгоценного времени. Ставит паруса, натягивая тяжёлые верёвки — грубая выцветшая ткань с громким треском наполняется холодным ветром, натягиваясь упругой дугой и позволяя ветру, дующему с Атлантики, нести их к берегу.

[indent] — Идеальная жена мистер Крюгер на вечер хотел бы приготовить мидий, — шутит Сол, закидывая в воду сети и натягивая мокрую скользкую верёвку, которая больно режет ладони, оставляя розовые следы на коже. — Но тут уж как повезёт.

[indent] Потом кое-как управляется со сломанным упрямым штурвалом, который поворачивается только рывками и со скрежетом металла о металл, и закидывает тяжёлый якорь в мутную воду, когда яхта осторожно причаливает к покосившемуся пирсу.

[indent] Они проверяют оружие перед высадкой на потенциально враждебный берег — у Сола заряженный пистолет с полной обоймой на поясе, надёжный боуи в кожаных ножнах и пожарный топор, крепко зажатый в руках готовый к бою. Монтировку, ставшую такой привычной, удобной и надёжной за долгие месяцы постоянного использования, он потерял на проклятой верфи. Если доживёт до дня рождения в феврале, попросит её в подарок. А пока Соломон скидывает тяжёлый трап — тот падает на покосившийся пирс, поднимая облако серой пыли и трухи гнилого дерева, рассыпающегося от времени.

[indent] Они спускаются на твёрдую землю, держась за холодные перила, и для Сола земля кажется непривычно устойчивой после стольких дней, проведённых на волнах. Его слегка штормит и покачивает на совершенно неподвижной поверхности, которая не шатается каждую секунду под ногами, и приходится на несколько секунд остановиться, прислонившись ладонью к шершавому столбу пирса, пока внутреннее равновесие не восстанавливается, приходя в норму. Они начинают осторожный путь вперёд, в неизвестностью, держа оружие наготове — к той точке сбора Миротворцев, которую Долорес отметила на карте красным крестиком карандаша и где они, если повезёт, найдут столь необходимую помощь в том или ином виде, живом или о мёртвом. Двигаются тихо, крадучись и прижимаясь спинами к стенам зданий, оглядываясь по сторонам и сканируя окружение на предмет угрозы. Вокруг тянутся маленькие дома, которые когда-то в мирное благословенное время были уютными семейными гнёздами — аккуратные подстриженные газоны, белые деревянные заборчики, яркие цветы в палисадниках, детские качели во дворах. А сейчас — покосившиеся, обветшалые, медленно разрушающиеся от времени и полного запустения. Многие окна наглухо заколочены толстыми досками крест-накрест, на дверях некоторых домов краской нарисованы большие красные кресты — видимо, метки-предупреждения о том, что внутри были или до сих пор есть мертвецы, бродящие в темноте. Зелёные изгороди, когда-то аккуратно подстриженные заботливыми руками владельцев, теперь разрослись дико, превратились в непроходимые заросли, но сейчас стоят совершенно голыми и мёртвыми кустарниками — конец ноября убил всю оставшуюся листву, превратив зелень в гниющую труху. Под ногами чуть хрустят застывшая от холода слякоть, вязкая грязь, толстый слой опавших гниющих листьев, источающих запах разложения, какие-то обрывки выцветших бумаг, порванные пластиковые пакеты, развевающиеся на холодном ветре. Иногда ярко блестят на утреннем солнце пустые латунные гильзы от патронов разного калибра, а на машинах, хаотично припаркованных у обочин, и на стенах некоторых домов видны множественные следы от пуль — рваные дыры в металле кузова, выщербленная и осыпающаяся штукатурка, обнажающая кирпичную кладку, разбитые вдребезги стёкла, разбросанные по тротуару осколками. В самом конце пустынной дороги, на широком перекрёстке виднеется огромное чёрное пепелище — и Сол непроизвольно замедляет шаг, когда полностью понимает, что именно видит перед собой.

[indent] Гора. Целая гора человеческих обгоревших костей высотой в несколько метров, вперемешку с почерневшими недогоревшими до конца останками плоти и сухожилий. Когда-то давно, несколько месяцев назад, сюда день за днём стаскивали убитых окончательно мертвецов и сжигали их массово огромным костром, пытаясь хоть как-то справиться с их чудовищным количеством. Возраст этого пепелищу угадать сложно, от пары месяцев назад и до полутора лет — сколько длится вся катастрофа, уничтожившая мир. Черепа с пустыми глазницами, смотрящими в никуда, изогнутые обгоревшие рёбра, длинные кости рук и ног, таз, позвоночники — всё беспорядочно перемешано в монумент смерти как памятник концу цивилизации и человечества.

[indent] Они проходят мимо, продолжая свой путь к точке сбора Миротворцев, к средней — временной полевой базы для операции. Просторное здание, множество изолированных комнат, столовая с кухней, спортивный зал и душевые кабинки — всё это удобно для размещения множества раненых и нуждающихся в помощи, для складирования припасов и снаряжения, организации круговой обороны позиций.  Они доходят до двухэтажного массивного кирпичного здания с множеством выбитых окон, зияющих чёрными провалами и частично разрушенным западным крылом, от которого остались только груды обломков кирпича и бетона. Металлическая табличка у главного входа едва читается под толстым слоем засохшей грязи и чёрной копоти от пожара: «...ая средняя школа».

[indent] И слышат, что ждёт внутри здания, раньше, чем увидеть своими глазами. Слышат шипящие хрипы и глухие протяжные стоны — узнаваемые звуки мертвецов, которые невозможно спутать ни с чем другим. Никто из Миротворцев на этой точке сбора не выжил, не спасся, не эвакуировался.

[indent] Сол быстро переглядывается с Дорой и крадучись подходит к разбитому окну первого этажа, прячась за кирпичной стеной, прижимаясь спиной к шершавому камню, и заглядывает внутрь.

[indent] В просторном помещении школьной столовой с перевёрнутыми столами и разбросанными стульями бродят шесть мертвецов. Каждый занят своим абсолютно бессмысленным делом: один стоит неподвижно как статуя, уставившись пустым мутным взглядом в голую облупленную стену; другой сидит на коленях, словно замер навеки в молитве, обращённой к мёртвому богу, который не ответит; двое склонились над относительно свежим трупом, жадно доедая последние остатки плоти, издавая чавкающие звуки; один монотонно скребётся обгрызенными ногтями в наглухо закрытую дверь, оставляя на поверхности кровавые следы-отпечатки; другой ходит бесконечными кругами по периметру, натыкающийся на столы и стулья, но продолжающий идти. У всех шестерых на руках выделяются повязки белой птицей с распростёртыми крыльями — и у троих на поясах или на груди видны рации в потёртых кожаных чехлах и с антеннами, торчащими вверх. У разбитого автомата для снеков лежат медицинские носилки со свернувшейся кровью на ткани и переносной мини-холодильник с налепленным изолентой красным крестом. Открытые рюкзаки выпотрошены, и их содержимое беспорядочно разбросано по грязному полу — бинты, шприцы, разбитые ампулы, оружие и десятки расстрелянных гильз, блестящих латунным ковром, а вокруг — множественные дыры в стенах, образующие целые созвездия и рассказывающие историю отчаянной обороны. У одного из столов лежит ещё один труп — обглоданный и съеденный почти до самых костей, с зажатым в окоченевшей руке пистолетом и дырой под подбородком.

[indent] Сол отстраняется от окна, стараясь не производить лишнего шума, и смотрит на Долорес, изучая её лицо. Она могла знать этих людей, могла работать вместе с ними. Может, не всех шестерых, но некоторых знала по именам, бок о бок делила опасности и сражалась вместе. И теперь ей придётся добавить их имена к длинному списку погибших товарищей и друзей, который она носит с собой каждый день как невыносимо тяжёлый груз на плечах.

[indent] Ты отчаянно хочешь обнять её, прижать к себе крепко, сказать что-то утешительное, успокаивающее, но знаешь, что сейчас не время и не место для нежностей. Вокруг поджидает смертельная опасность. Нужно сосредоточиться на выживании. Но ты любишь её так сильно и хочешь защитить её от всего этого ужаса окружающего, но не можешь физически. Всё что ты можешь — быть рядом, плечом к плечу. Это всё, что у тебя есть.

[indent] — Пополам, три на три? — спрашивает он тихо, едва слышно шёпотом и с горькой улыбкой. — Или великодушно поделишься?

♫

[indent] Шипящие хрипы доносятся совсем близко из темноты здания — звук, который невозможно спутать ни с чем другим в этом разрушенном мире. Сол прижимается спиной к холодной шершавой стене рядом с разбитым окном, держа тяжёлый топор наготове и слушая, как глухие протяжные стоны мертвецов эхом отражаются от голых стен школьной столовой, множатся и искажаются.

[indent] — По рукам, — Сол кивает с облегчением, которое даже не пытается никак скрыть. — Выбирай самых красивых.

[indent] Сол забирается на широкий подоконник, цепляясь за раму свободной рукой — старое дерево рассохшееся от времени и постоянной влажности, оно чуть трещит под его весом — и осторожно перелезает через окно, покрепче перехватывая тяжёлый топор, ощущая знакомый вес и текстуру деревянной рукояти, потёртой от многомесячного использования. Приземляется на корточки, сгибая колени и стараясь не производить шума, который привлечёт внимание раньше положенного времени, и прячется за перевёрнутым столом, за холодным металлом столешницы, покрытой глубокими царапинами и засохшей коричневой кровью. Дышит размеренно и глубоко, контролирует каждый вдох полной грудью и каждый выдох через нос, чтобы как-то успокоить бешено колотящийся пульс, который стучит в висках и ушах. Низко пригнувшись, он начинает подкрадываться к мертвецу, стоящему совершенно неподвижно, пустым взглядом рассматривающему пулевые дыры на бетоне, словно видит в них нечто важное. Запах разложения, гниющей плоти и застарелой крови бьёт в нос мощной волной, заставляет непроизвольно морщиться, но Сол игнорирует тошноту, сглатывая горький комок в пересохшем горле. Не оборачиваясь к Доре, стоящей у окна, на пальцах даёт обратный отсчёт — три пальца расставлены веером. Два. Один. Сжатый кулак. Готовность, прикрытие и синхронное действие.

[indent] Сол выпрямляется, делает два быстрых шага вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и замахивается топором по широкой смертельной дуге, вкладывая в удар весь вес своего тела, и бьёт острым лезвием в голову мертвеца, целясь точно в височную кость. Всё происходит на чистой мышечной памяти, выработанной сотни раз до этого на протяжении всех полутора лет выживания. Удар лезвия, входящего глубоко в череп — мокрый и отвратительный треск раскалывающейся кости, смешанный с хлюпаньем разрываемых мягких тканей — отдаётся в напряжённых руках вибрацией, бегущей по предплечьям к локтям. Тело мертвеца дёргается в конвульсиях, как марионетка на невидимых нитках, когда кукловод дёрнул за все разом, и падает на пол с глухим стуком, поднимая облако пыли. Соломон упирается носком ботинка в лопатку трупа, придавливая и выдёргивает топор из расколотого черепа. Лезвие выходит с мерзким чавкающим звуком, обильно забрызгивая грязный пол тёмной вязкой кровью, похожей на машинное масло, смешанной с кусками серого вещества мозга, прилипающими к металлу. Сол не хочет тратить драгоценные патроны, когда существует возможность разобраться чисто и относительно тихо в ближнем бою. Каждый патрон на счёту, каждый выстрел может понадобиться позже в критической ситуации, когда выбора уже не будет и когда придётся стрелять или умереть на месте.

[indent] Но зато глухой выстрел раздаётся позади него — Долорес стреляет точно в мертвеца, сидящего на коленях в застывшей молитве. Череп разлетается брызгами серой массы и острых осколков кости, тело падает набок как тяжёлый мешок с картошкой. Сол даже не оборачивается назад, не тратит время на проверку результата, доверяя Доре безоговорочно и зная точно, что она справится без его помощи.

[indent] Она за твоей спиной стоит на страже как стальной щит, ты можешь не оборачиваться, не тратить секунду, которая в бою решает абсолютно всё. Она прикроет тебя от любой угрозы и любой опасности. Всегда прикрывала надёжно и будет прикрывать, пока дышит и пока сердце бьётся. Это знание сидит глубже костей, глубже инстинктов — это память, выработанная в полевых условиях жизни и смерти. Ты доверяешь ей свою жизнь каждую секунду и каждое мгновение без колебаний.

[indent] Мертвец, который ходил бесцельными кругами, замечает резкое движение и разворачивается к Солу всем разлагающимся телом, движется шаркающей неуклюжей походкой, волоча ноги и протягивая когтистые руки, чёрные от старой запёкшейся крови, его пустые глаза затянутые белёсой плёнкой и устремлены на живую плоть. Сол делает шаг навстречу угрозе, не отступая, и бьёт топором по ногам с размаха — тяжёлое лезвие ломает кость голени с громким хрустом, разрывает высохшие сухожилия. Мертвец падает на колени, но продолжает упрямо тянуться, руками царапая и хватая воздух в попытке достать до живого. Второй удар топора прилетает сверху вниз прямо в макушку склонённой головы — череп раскалывается как переспелый арбуз под ударом молота, брызги тёмной крови летят во все стороны, оседают на стенах и на полу. Тело окончательно замирает, превращаясь в неподвижную кучу мёртвой плоти.

[indent] Сол слышит второй выстрел за своей спиной — и тут же тяжёлый звук, когда падает очередной труп. Тем временем два мертвеца, которые жадно пожирали труп на полу, поднимаются на ноги одновременно, словно по невидимой команде, и разворачиваются к источнику громкого шума, привлёкшего внимание. Серые восковые лица обильно испачканные кровью, стекающей с подбородков и капающей на одежду. Они шагают к Солу, с трудом волоча ноги, их руки протянуты вперёд угрожающе с растопыренными пальцами, они идут с двух разных сторон, фланкируя и сужая кольцо для манёвра. И вот теперь топор придётся отложить в сторону. Пока Сол замахнётся, пока ударит первого в голову и будет выдёргивать топор из черепа, преодолевая сопротивление, пройдёт несколько секунд — и второй мертвец может успеет дойти и вцепиться зубами в плечо или в шею, уже будет отгрызать ему лицо. Слишком рискованно, нельзя рисковать, особенно когда жена ждёт совместного возвращения домой целыми и невредимыми. Сол засовывает окровавленный топор за кожаный пояс — тяжёлая рукоять цепляется за ремень, держась крепко — и выхватывает пистолет из кобуры на бедре, ощущая, как привычная тяжесть оружия в ладони успокаивает натянутые нервы. Взводит затвор, слушая, как патрон входит в патронник со знакомым щелчком, и прицеливается.

[indent] А вот и третий глухой выстрел — и вновь тот звук, с которым очередное тело падает на пол.

[indent] Сол делает два выстрела, один за другим, с минимальной паузой между — оба точно в голову с близкого расстояния, метра три от медленно движущейся цели, чтобы гарантированно не промахнуться и не потратить патроны впустую на промах. Выстрелы такие же глухие и приглушённые как у Долорес — глушитель работает исправно, поглощая звук. Первый мертвец падает с круглой дырой во лбу, второй валится следом за ним с разнесённым виском.

[indent] Наконец-то тишина, в которой затихает постепенно эхо выстрелов. Сол опускает дымящееся оружие, сканирует всё просторное помещение напряжённым взглядом, проверяя тёмные углы за перевёрнутыми столами и за разбросанными стульями. Все шесть мертвецов лежат неподвижно на полу в лужах крови, а вокруг нет ни единого движения и не слышно ни малейшего шороха угрозы.

[indent] И тут в Сол отчётливо слышит тихий стон боли.

[indent] Сердце болезненно сжимается в груди, на секунду превращается в ледяной комок. Что случилось? Рана открылась снова? Началось внутреннее кровотечение? Инфекция распространяется по телу? Всё твои отчаянные усилия последних дней оказались напрасны?

[indent] Сол стремительно разворачивается на знакомый звук — и видит Долорес, гладящую себя по лопатке сквозь одежду и морщащуюся от боли. Сол ничего не говорит вслух, не задаёт вопросов, только смотрит пристально — не бледнеет ли лицо Доры, резко не теряет ли здоровый цвет, не дрожат ли руки, не проступает ли тёмное кровавое пятно на одежде. Но ничего из этих пугающих признаков нет и в помине — просто боль от неосторожного движения, просто глубокие раны всё ещё медленно заживают, тяжело затягиваются и требуют времени. Сол выдыхает с облегчением, разжимая напряжённые мышцы, и опускает оружие, возвращая курок на предохранитель щелчком. Кивает Доре коротко — всё в порядке, продолжаем дальше.

[indent] Она забирает три рации у мёртвых товарищей, снимая их с холодных тел, и отсаживается на деревянный ящик у стены, чтобы связаться с базой, крутя ручку настройки частоты и подбирая нужную волну сквозь помехи. Сол тем временем идёт к распотрошенным рюкзакам, беспорядочно разбросанным по полу, и к медицинскому мини-холодильнику, перевёрнутому у дальней стены. Присаживается и начинает перебирать содержимое, оценивая, что можно забрать с собой, что пригодится, а что останется здесь бесполезным хламом. Находит бутылку воды, две зажигалки BIC и помятый коробок спичек, а также слегка отсыревший файер для подачи сигнала бедствия. В другом рюкзаке шелестит помятой пачкой «Читос» со вкусом пиццы — у них даже срок годности ещё не истёк, вот удивительно, там, наверное, консервантов хватит, чтобы Третью Мировую с ядерным оружием пережить. В боковом кармане обнаруживаются яблочный фитнес-батончик и армейская металлическая фляжка, а также банка паштета из гусиной печени — чёрт возьми, кто-то очень хорошо запасся перед операцией. В мини-холодильнике ещё работающем моторчиком находятся пара свёртков бинтов в пластиковой упаковке, запечатанные пластыри разных размеров, бандажный эластичный бинт телесного цвета со скрепками, а на самом дне валяется упаковка тайленола и маленькая драгоценная баночка викодина — настоящее сокровище в текущих условиях дефицита.

[indent] Сол удовлетворённо присвистывает, складывая всё ценное в рюкзак, и поднимает мини-холодильник за пластиковую ручку — у него самого такого портативного нет, так что пригодится для длительного хранения скоропортящихся лекарств и приготовленных блюд, которые нельзя оставлять в тепле. Соломон краем уха слушает разговор Доры по рации. Ей отвечает Гарри — Сол его запомнил, этого мужика с суровым лицом и ростом метр под девяносто пять, выше Долорес на целую голову и выше самого Сола, очень крупный и широкоплечий как скала Небось мог бы Харди переплюнуть по части мышечной массы, но и прокормить такого — та ещё задачка со звёздочкой, требующая ресурсов как минимум одной фермы. Дора ему ещё подзатыльник отвесила на построении перед началом операции — Сол видел своими глазами и посмеялся про себя.

[indent] Он даже не пригнулся и не уклонился от удара. Уважает её, как уважают все остальные в отряде Миротворцев. Она заслужила этот непререкаемый авторитет кровью, потом и делами за службу перед людьми.

[indent] Дора машет рукой Солу, подзывая к себе — Сол принимает тяжёлую рацию из её тёплых рук, их пальцы касаются на мгновение, и нажимает кнопку передачи.

[indent] — Гарри, привет, приятель. Слушай, мне нужно кое-что для ремонта. Водостойкий герметик, тюбик или лучше два про запас. Горелка, если есть. И немного топлива, литров на двадцать канистру. Сможешь раздобыть?

[indent] Пауза тянется несколько долгих секунд, шипение эфира заполняет тишину, но потом голос Гарри прорывается сквозь помехи и треск:

[indent] — Герметик есть на складе. Канистра тоже найдётся. Горелку могу принести старую, но рабочую. Устроит?

[indent] — Шикарно, — Сол кивает удовлетворённо, хотя его не видят по ту сторону связи. — Этого хватит. Спасибо большое, жду с нетерпением, передаю слово мэм.

[indent] Соломон отдаёт рацию обратно Доре в руки, дослушивая остаток их служебного разговора о времени прибытия и деталях маршрута движения. Через десять часов максимум — ну что же, вполне терпимо и приемлемо. Когда связь окончательно заканчивается, Сол говорит с лёгкой игривой иронией:

[indent] — Ужин я планировал на двоих. Романтический и при свечах, — он качает головой с улыбкой, играющей в уголках губ. — Если, конечно, мы выловим мидий, а не чей-то дырявый сапог. И кстати, я повышен или понижен до статуса «твоего этого»?

[indent] Шутишь каждый раз потому, что иначе неизбежно сойдёшь с ума. Везде трупы, запах смерти и разложения въедается в одежду и в волосы, кровь, засохшая на стенах, красноречиво рассказывает историю последней обороны. Но ты шутишь про мидий, про романтический ужин и про дырявые сапоги потому, что это единственный доступный способ остаться в здравом уме. Не дать кромешной тьме поглотить сознание полностью и без остатка.

[indent] Они досматривают оставшиеся тела, обыскивая все карманы и разгрузочные жилеты. Забирают патроны — несколько полных обойм и россыпью, которые тяжело звенят в ладони. Дора забирает себе винтовку, Сол прикарманивает себе охотничий нож в добротных кожаных ножнах, украшенных тиснением — лезвие длинное, острое и идеально заточенное. Ещё находят мятую пачку красных мальборо и зиппо с выгравированной подписью, почти стёршейся от времени. Сол снимает с одного холодного тела добротную кожаную куртку — тёмно-коричневую, с тёплой подкладкой из натуральной овчины, почти не повреждённую, если не считать толстый слой засохшей крови, которую можно отстирать, и аккуратную дырку от пули в левом плече, но ничего, зашить не проблема.

[indent] Сол из аптечки достаёт упаковку обезболивающего с бутылкой чистой воды и протягивает Доре, кивая на её плечо:

[indent] — То, что доктор прописал.

[indent] От его взгляда не ускользает ничего абсолютно — каждый её тихий стон, каждая болезненная гримаса на лице, каждое скованное движение. Сол постоянно отслеживает физическое состояние Долорес потому, что не может иначе.

[indent] — Возвращаемся на яхту?

[indent] — Да. Пойдём отсюда быстрее, — Сол оглядывает мрачную столовую последний раз, окидывая взглядом разбросанные тела товарищей. — Нечего здесь больше делать.

[indent] Они покидают школу тем же путём, каким пришли, выбираясь на улицу через разбитое окно. Солнце заливает всё вокруг густым бело-золотистым светом, окрашивая рваные облака, плывущие по небу, в белые и серебристые тона, короткие тени тянутся по земле, искажая формы предметов и их собственных силуэтов

~

[indent] Они сидят на песчаном пляже у яркого костра, пылающего под бесконечным небом, усыпанным россыпью холодных звёзд. Пламя весело потрескивает, выбрасывая искры, которые взмывают вверх как светлячки в темноте. Сол жарит мидии на старой чугунной сковородке, которую хранит так же бережно, как аптечку с антибиотиками или любимый гриль — мидии громко шипят в кипящем масле, источают невероятный аппетитный аромат, заставляющий пустой желудок болезненно сжиматься спазмом. Соломон не поскупился на приправы из своих тщательно собранных драгоценных запасов — сушёные томаты, измельчённый базилик, щепотка орегано и кристальная соль — так что они пахнут пряными травами средиземноморья и морем, смешивая ароматы в единое целое. На вертеле из металлического шампура жарится кефаль, пойманная в сети, и золотистая кожа трескается, выделяя прозрачный жир, капающий в огонь с шипением и поднимающий языки пламени. Они с Дорой только что с аппетитом доели одного маленького краба, который попался вместе с рыбой и мидиями — пустой панцирь лежит на песке рядом с кучей ракушек первой порции мидий, разломанный на части и выскребленный до последней крошки мяса. Живот приятно полный и тяжёлый впервые за долгое мучительное время голода. С наступлением темноты температура падает стремительно, поэтому они сидят вплотную, жмутся друг к другу, делящиеся теплом тел в обнимку. Костёр согревает лица и груди, но спины мёрзнут от холодного ветра, дующего с залива, и только наброшенный плед, притащенный из каюты, кое-как спасает от того, чтобы не застудить поясницу.

[indent] Сол на сковородке переворачивает вторую порцию шипящих мидий, орудуя деревянной лопаткой и следя, чтобы не пригорели к металлу. Ещё пару минут на огне — и можно подавать. Он поворачивает рыбу на вертеле, проверяя степень готовности пальцами — белое нежное мясо легко отходит от тонких костей, так что почти готово, потомится немного — и добро пожаловать к столу.

[indent] И тут Сол наконец замечает яркий свет фар вдалеке. Два ярких луча режут кромешную темноту, приближаясь и подпрыгивая на глубоких ухабах дороги. Соломон мгновенно напрягается, инстинктивно тянется к оружию, и поднимается на ноги, не сводя напряжённых глаз с приближающейся машины, готовясь к потенциальной угрозе, рука ложится на рукоять пистолета. Но вскоре расслабляется, отпуская оружие, когда машина — старенький зелёный внедорожник, покрытый толстым слоем грязи — останавливается в тридцати метрах от костра. Из кабины выходят две фигуры: Гарри — знакомая громадная фигура — и кто-то ещё пониже ростом, скорее всего медик — Сол не успел перезнакомиться со всеми Миротворцами в Кларке за такое короткое время. В одной руке Гарри виднеется солидная брезентовая сумка, набитая чем-то тяжёлым, другая же сжимает канистру, которая глухо стучит о ногу при ходьбе. Они подходят к костру, освещающему лица рыжим светом, Гарри смотрит на Долорес и кивает с глубоким уважением:

[indent] — Мэм, — его голос низкий, хриплый и сухой как наждак, словно старику не помешало бы промочить глотку. — Рад вас видеть.

[indent] Медик — мужчина лет сорока с безумно рыжими волосами и с локтевой повязкой, на которой вышит красный крест — кивает Доре и Солу молча.

[indent] — Добрый вечер, — говорит Сол обоим, поднимая руку в приветствии. — Гарри. Док.

[indent] Гарри начинает рапортовать, стоя по стойке смирно, несмотря на совершенно неформальную обстановку у костра — о ситуации на базе, о потерях среди бойцов (цифры удручающие), о результатах зачистки районов (успехи достойные). Сол принимает от Гарри сумку, заглядывает внутрь, проверяя содержимое — два тюбика герметика и горелка, а также несколько полезных инструментов вроде гаечных ключей, отвёрток разных размеров и шестигранников. Всё, что нужно для качественного ремонта, и даже больше, чем просил.

[indent] — Спасибо большое, Гарри, — Сол кивает с благодарной улыбкой и указывает на шипящую сковородку. — Мидий? Только что со дна, свежее нигде не найдёте в городе.

[indent] Гарри смотрит на ярко пылающий костёр, на сковородку с мидиями, источающими пряный аромат, на рыбу с румяной золотистой корочкой, на пустой панцирь съеденного краба и расколотые ракушки прошлых моллюсков. Переводит тяжёлый взгляд на Долорес, изучая её лицо, и молчание затягивается на несколько долгих секунд. Но потом говорит с лёгким недоумением:

[indent] — А вы не шутили, мэм. Про мидий на ужин. Я думал, это... — осекается он, не договаривая мысль до конца.

[indent] Он смотрит на Сола, хмурясь едва заметно и морща лоб, скрещивая массивные руки на широкой груди, пригвождает тяжёлым взглядом, изучающим и оценивающим с ног до головы.

[indent] Он пахал как проклятый, без отдыха и передышки. Ты ясно видишь по его измождённому лицу, по тёмным кругам под покрасневшими глазами и по запавшим щекам. В лучшем случае он ел сухари, консервы и варёную картошку, если повезло. Спал урывками между операциями и терял товарищей каждый день, хоронил друзей, которых разрывали мертвецы. А тут ты — жаришь мидии, ловишь крабов и жирную рыбу, гурманствуешь как в дорогом ресторане. И он думает, что ты в край охуел.

[indent] Сол отвечает лучезарной улыбкой без тени смущения, но и без намёка на какую-либо издёвку:

[indent] — Пойду займусь ремонтом, — говорит он, бодро поднимаясь на ноги и отряхивая песок с штанов. — А мидии действительно вкусные, семейный рецепт. Угощайтесь, не стесняйтесь.

[indent] Соломон подхватывает сумку с инструментами, поднимает канистру другой и направляется к яхте, покачивающейся у старого покосившегося пирса.

[indent] Ты не чувствуешь вины, ты делал всё, что мог в рамках обстоятельств. Ты сражался за её жизнь, пока другие сражались за жизни товарищей. И да, ты умеешь жить с комфортом, когда другие едва держатся на грани выживания. Жить хорошо — не преступление и не насмешка над чужими страданиями, а навык, который ты освоил мастерски, и тяжёлый труд, который может стоить жизни.

[indent] Мир может наебнуться, умереть и сгнить, но ни Сол, ни его семья — Дора, коты, Мари — не будут голодать, ни за что и больше никогда.

[indent] Спустя некоторое время, когда на борт яхты поднимается Дора, Сол уже почти заканчивает чинить сломанный штурвал, который отказывался слушаться. Приходится повозиться с горелкой, нагревая погнутые металлические детали, выпрямляя их молотком из своего потрёпанного набора инструментов. Сол разбирает весь механизм на мелкие части, выравнивает погнутые штифты и обильно смазывает подшипники густой смазкой. Штурвал теперь поворачивается плавно, без того мерзкого скрежета, похожего на скрип ногтей по грифельной школьной доске. Остаётся разобраться с винтами двигателя — для этого понадобится, герметик чтобы залатать трещины после того, как выправит погнутые лопасти.

[indent] Сол выпрямляется, потягиваясь с удовольствием и разминая затёкшую спину, и стягивает с рук грязные замасленные перчатки, когда слышит знакомые шаги Доры по скрипучей палубе. Оборачивается и улыбается устало, но с теплом в глазах:

[indent] — Я ему не понравился, — фыркает Сол беззлобно и лишь пожимает плечами. — Бывает и такое. Думает, наверное, я бездельник или, того хуже, паразит.

[indent] Он подходит к Долорес и чмокает её в тёплую щёку. Обнимает за талию, крепко прижимая к себе и чувствуя приятное тепло её тела сквозь одежду. Медику в руки Сол дастся только после того, как врач осмотрит Дору, проверит состояние её ран. Потому что Солу досталось объективно меньше — ему бы просто отоспаться и поесть нормально, и будет он в полном порядке, прямо как новенький. Ранения Доры требуют профессионального медицинского внимания, так что пусть будет первой в очереди на медосмотр, а лг со своими пальцами следующий на диагностику полевой медицины.

[indent] — Когда вернёмся домой и разберёмся с новостями, — начинает Сол, глядя на Дору. — Чем займёмся кроме очевидного приятного?

[indent] Скоро вы будете в Кларке. Дома. Ты сам слегка удивляешься тому, как быстро называешь это поселение домом, мысленно и вслух. Сидней так и останется тёплым воспоминанием золотых лет и недостижимой мечтой, которая никогда не сбудется, любимой родиной и потерянным раем, носимым в твоём израненном сердце. Ты заперт в Нью-Йорке возможно навсегда, до своих конца дней. Мир рухнул, границы исчезли и стёрлись, а ты не сможешь пересечь океан. Но ты справишься, переживёшь и примешь как данность. Потому что дом это не место на карте, не координаты GPS и не почтовый адрес на конверте. Дом там, где вы вместе.

[indent] — Скоро наконец будем дома, — говорит Сол с теплотой, крепче обнимая Долорес и прижимая к себе, не в силах отпустить.