♫

[indent] Яхта скользит по воде — медленно, неспешно, почти лениво. Мотор тарахтит монотонно, нос режет речную гладь. Вода тёмная, почти чёрная, отражает небо — светлое, с лучами солнца, окрашивающими всё в золотистые и медные тона, в цвета мёда и ржавчины. «Para Bellum» кое-как подлатана там, где было критично для общей безопасности — пробоины заделаны фанерой и смолой, заплатки чёрные и блестящие, пахнут дёгтем и сосновой живицей. Мачта укреплена металлическими скобами, стянута проволокой. Перила кое-как восстановлены верёвками, узлы затянуты туго и профессионально. Но в основном яхта выглядит потрёпанной — доски с трещинами и сколами, снасти порваны и связаны узлами, краска облупилась, обнажая потемневшее дерево, изъеденное солью и временем. Правдоподобно. Постарались на славу с разрушением, даже умирать не пришлось.

[indent] Снова знакомый маршрут по заливам и рекам Нью-Йорка. Соломон ведёт яхту уверенно, без карты — маршруты въелись в память, каждый поворот, каждая отмель, каждый затонувший автомобиль или обвалившийся мост — всё это стало частью его внутренней карты мира. Вот там, слева, торчит из воды остов жёлтого такси, покрытый ржавчиной и водорослями, капот распахнут. Вот там, справа, обвалившийся фасад здания. А впереди мост — наполовину разрушенный, но всё ещё стоящий, стальные балки торчат в небо, изогнутые и почерневшие.

[indent] Ты знаешь эти воды лучше, чем сам каменный город. Каждое течение, каждую отмель, каждую опасность. Это твой дом. Не суша — вода. Постоянно движущаяся, никогда не останавливающаяся вода.

[indent] С утра Сол занят тем, что развозит разведчиков по точкам. Пятеро бойцов — молодые, настороженные, с винтовками за спинами и взглядами, которые не пропускают ни одной детали. Они сидят на палубе, курят купленные бартером мальборо с двумя кнопками — дым сизый, едкий, пахнет табаком и ягодами. Переговариваются вполголоса — отрывистые фразы, короткие слова, иногда военный жаргон. Один из них, паренёк лет двадцати с шрамом через бровь, точит нож — медленно скребёт лезвие о точильный камень с тихим гипнотизирующим звуком, который режет тишину. Другой листает потрёпанный журнал — страницы пожелтели, углы загнуты, на обложке выцветшая фотография актрисы в красном платье, чьё имя никто уже не помнит, чьё лицо стёрлось. Сол перекидывается с ними иногда разговорами — короткими и необязательными: о погоде — будет ли дождь, стоит ли ожидать тумана; о мертвецах — где видели, сколько, в каких районах стоит быть аккуратнее; о том, что видели на берегу — обвалившийся дом и стаю крыс размером с собак. Один из бойцов, тот, что с журналом, спрашивает про Коула — Соломон отвечает коротко и без особых эмоций: «Не повезло. Жаль юнгу, мог бы стать славным моряком». Парень кивает, больше не спрашивает, просто переворачивает страницу журнала.

[indent] К обеду Соломон свободен — разведка высажена на точках, груз доставлен, задачи выполнены. Курс лежит к Миротворцам — и в третий раз это уже не просто рейс. Это свидание. Слово звучит в голове странно, почти нелепо — свидание в конце света, свидание среди руин и мертвецов. Но оно есть. Оно реально. Оно наполняет грудь предвкушением, густым и сладким, как вино.

[indent] Течение спокойное, вода почти неподвижная — только лёгкая рябь бежит по поверхности, как мурашки по коже, как дрожь перед поцелуем. Ветра почти нет — парус висит безжизненно, не наполняется, не помогает, ткань тяжёлая и влажная. Так что приходится ограничиться мотором. Соломон стоит у штурвала, лицо подставлено свету, авиаторы сдвинуты на лоб, стёкла поблёскивают. Вайс искренне получает удовольствие от речной прогулки — он дышит глубоко, полной грудью, вдыхает запахи — солёную воду, ил, водоросли, что-то металлическое и ржавое, что-то гниющее и сладкое, запах мёртвого города, запах жизни, которая продолжается несмотря ни на что. Запахи, которые раньше вызывали отвращение, а теперь просто есть. Часть мира, часть жизни, часть реальности.

[indent] И самое главное — никакого дождя, никакой бури, никаких волн, которые накрывают одна за другой, заливая палубу речной водой, промачивая до последней нитки, забивая глаза и рот. То есть то, что Сол помылся (а также побрился, причесался — аккуратный пучок на затылке) как человек в горячей воде и теперь пахнет как чёртовы швейцарские альпы и мятный куст одновременно, наконец-то не смоется речным илом с лягушками и тиной. Хотя, если подумать, ил с лягушками — не худшее сочетание, когда мир наводнили зомби. По крайней мере, натуральное. Органическое. Местное. Аутентичное.

[indent] Но сегодня ты предпочёл цивилизацию. Потому что сегодня — особенный день.

[indent] Сол улыбается сам себе, проводит рукой по подбородку — гладко выбрит, щетины нет, кожа слегка пощипывает от бритвы и лосьона, пахнет чем-то свежим. Рубашка чистая — зелёная с тропическими цветами, которую он постирал вчера и высушил на солнце. Джинсы тоже чистые, без пятен крови или машинного масла, ткань мягкая от долгой носки. Ботинки протёрты до блеска, шнурки завязаны, кожаная куртка с тёплым подкладом поблёскивает на солнце. Он старался. По-настоящему старался. Как не старался уже давно.

[indent] Ты выглядишь как человек. Не как бродяга, не как выживший, не как призрак. Как человек, который идёт на свидание. Как человек, который любит и любим. И это… это то, кем ты хочешь быть.

[indent] Яхта скользит по воде, мотор тарахтит, солнце греет. Кольт и Мачете дремлют на палубе, свернувшись клубками — Кольт на старом одеяле в клетку, Мачете на куче снастей, её рыжий хвост обвивает морду. Их бока мерно поднимаются и опускаются в такт дыханию, усы подрагивают во сне. Мир почти нормальный. Почти живой. Почти как раньше, когда ещё были города, люди, будущее.

[indent] Но потом — проблема.

[indent] Деликатная, как ручная граната с выдернутой чекой.

[indent] Сол видит её издалека, через бинокль — стёкла запотевают от дыхания, он вытирает их краем рубашки, снова прижимает к глазам. Напрягается, руки на штурвале замирают, костяшки белеют.

[indent] Чёрт. Чёрт. Чёрт возьми. Думал, эта проблема сама померла. Столько времени прошло — месяцы. А нет, живая, даже живее всех живых.

[indent] Сол резко поворачивает яхту на юг, руль крутит с силой, мышцы напрягаются, яхта накреняется, вода плещется о борт и  заливает палубу. Коты вскакивают, шипят недовольно, убегают в каюту. Судно прячется среди разрушенного пирса, мотор замолкает — остаётся плеск воды, скрип дерева, крики чаек вдали. Соломон ждёт. Прячется в тени свай, следит за берегом через бинокль, пережидает эту бурю. Пальцы барабанят по штурвалу — нервно, неосознанно, выстукивая ритм ожидания. Он не боится мертвецов, мародёров, голода или холода. Но эта проблема — она другая и опасна по-другому.

[indent] Время тянется, минуты превращаются в часы, а часы — в вечность. Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в оранжевые, розовые, багровые и фиолетовые тона. Облака горят, будто подожжённые изнутри, будто сам мир в огне. Вода отражает это пламя — золотая, медная, кровавая, почти нереальная. Но наконец обстановка становится безопасной, Соломон выдыхает — долго, с облегчением, как будто держал дыхание целую вечность. Запускает мотор, выводит яхту из укрытия.

[indent] В итоге он причаливает к Миротворцам только к закату. Опоздал, конечно, но хоть добрался живым, целым и свободным. Солнце уже на горизонте, купает всё в золотых лучах — последних, драгоценных, перед тем как уйти за край мира и оставить всех в темноте, в холоде и в одиночестве. Охрана периметра уже знает Соломона — видели его дважды, знают, что он торгаш из Альянса, что привозит хорошие и редкие вещи, что не делает проблем, что улыбается легко и шутит беззлобно, что коты у него пушистые и довольные. Кажется, Вайс производит приятное впечатление. Один из охранников, мужчина средних лет с седой бородой и усталыми, но добрыми глазами, машет ему рукой — широко, приветливо.

[indent] — Эй, капитан! Снова к нам?

[indent] Сол усмехается, кивает, поднимает руку в ответном приветствии — ладонь открыта, пальцы растопырены.

[indent] — Снова, — Вайс протирает платком линзы очков, потом убирает их в карман рубашки. — Рейс был сложный, вымотался. Все дела — завтра. Тем более люди уже скоро пойдут спать. Нехорошо их тревожить.

[indent] Охранник кивает, пропускает, машет рукой — проходи, проходи. Сол причаливает, привязывает яхту к столбу, проверяет узлы — дважды, трижды, по привычке, пальцы завязывают и затягивают канты намертво. Сходит на берег — песок под ногами мокрый, холодный и зернистый. Болтает с парочкой местных жителей Кларка, а потом просто сидит на трапе корабля. Ботинки с носками сняты и оставлены в сторону, босые ноги приятно погружены в воду — прохладную, освежающую и нежно обнимающую лодыжки. Сол пьёт тёплый кофе из термоса — чёрный с сахаром, горьковатый и сладкий одновременно, обжигающий губы и язык, согревающий изнутри. Светлые глаза следят за берегом, высматривая знакомый силуэт.

[indent] Предвкушение растёт, Соломон улыбается — легко, без напряжения, без усилия, просто от одной мысли.

[indent] Ты ждёшь — не отчаянно, не безнадёжно. А с радостью и с жаждой.

[indent] Закат медленно гаснет, небо темнеет, становится фиолетовым, синим, индиго, почти чёрным. Звёзды начинают проступать — одна, другая, третья, десятая, выученные созвездия чужого Северного полушария. Огни поселения зажигаются один за другим — тёплые, жёлтые, уютные, как светлячки в темноте.

[indent] И тогда Сол видит её.

[indent] Силуэт, который он узнал бы среди тысячи, среди миллионов. Линия плеч, наклон головы, движение рук — всё знакомо до боли, до радости, до слёз, до смеха. Сол улыбается — широко, открыто, тепло, как солнце после долгой зимы. Легко вскакивает на ноги — движение резкое, импульсивное, радостное. Спрыгивает на берег, ноги утопают в мокром песке.

[indent] Он видит Дору — и шагает к ней. Не бежит, не спешит, а просто идёт — уверенно, спокойно, как человек, который знает, что его ждут, что его любят, что он дома, что он там, где должен быть.

[indent] А потом обнимает её. Прижимает к себе на выдохе, чувствует тепло Долорес, её запах, дыхание, сердцебиение. Прижимается губами к её волосам, его ладонь лежит на её спине — широкая, тёплая, успокаивающая, защищающая.

[indent] Твоя.

[indent] Он подхватывает Дору за бёдра, приподнимает над землёй, прижимая к себе так, что между ними не остаётся пространства, только тепло, только близость, только они. Кружит, и вот так, держа её на весу, чувствуя её вес, её тепло, её жизнь, Сол целует Дору.

[indent] Долго. Нежно. Тепло. Глубоко. Не торопясь. Не жадно. Просто целует — как целуют человека, которого любят, которого ждали, которого боялись потерять и которого нашли снова. Её губы мягкие, тёплые, знакомые до боли, до дрожи. Сол чувствует, как он наконец-то вернулся домой после долгого, мучительного, бесконечного путешествия.

[indent] А потом медленно и неохотно опускает Долорес на землю. Её ноги касаются песка, но он не отпускает, не отстраняется. Просто держит, обнимает и смотрит на Дору — в её тёмные карие глаза, глубокие, почти чёрные в сумерках, отражающие домашние огни. На её длинные тёмные волосы, чуть вьющиеся, растрепавшиеся от ветра и от объятий. На её лицо — знакомое, но одновременно изменившееся. Смотрит с нежностью — мягкой и обволакивающей, с искрящейся страстью — яркой и живой, с жаждой — глубокой и настоящей.

[indent] Никаких призраков прошлого. Ты примирился с тем, что было. Сидней остался в прошлом. Та Дора, та жизнь — они были, и они были хороши. Но это — сейчас, это — настоящее.

[indent] А потом Сол шепчет — тихо, только для неё, губами касаясь её губ, дыханием смешиваясь с её дыханием:

[indent] — Привет.

[indent] Одно слово, в котором заключена вся радость, вся нежность, вся любовь, которую он носил в себе четыре дня, два года, десять лет. Вся жизнь, которую он прожил без неё, с ней и которую больше не хочет проживать в одиночестве.

[indent] И потом, не отпуская Долорес не отстраняясь, всё ещё держа в объятиях, Сол усмехается — с лёгкой иронией, с игривой искоркой в глазах:

[indent] — Какие у тебя планы на вечер?

[indent] Вопрос звучит легко, непринуждённо, почти буднично, но в нём — шутка, флирт, намёк, приглашение, надежда, желание. Всё одновременно. Всё сразу.

♫

[indent] Сол смеётся, обнимая Дору крепче, прижимая к себе так, что чувствует каждую линию её тела, каждый изгиб, каждое вдох и каждый выдох. Вдыхает её запах — шампунь, что-то мягкое, цветочное и нежное, пахнущее летом и садами, которых больше нет. И ещё что-то ванильное или молочное, исходящее от её кожи и волос. Губы пахнут ягодами, чем-то из мира, который умер, но оставил после себя эти маленькие осколки радости. Он целует её снова, легко, коротко, пробует этот вкус на языке, запоминает каждую ноту.

[indent] Волосы Долорес мягкие под его пальцами — чуть влажные от вечерней сырости, чуть растрепавшиеся от ветра, но всё равно мягкие, скользящие между пальцев, пахнущие тем самым шампунем, тем самым летом. Тушь на лице Доры чуть осыпалась, размазалась под глазами — тёмные тени, будто она плакала, хотя это просто ветер и просто влажность воздуха. Соломон смотрит на неё и улыбается — ему всё равно нравится. Даже с размазанной тушью. Даже с ней. Даже без неё. Даже если бы Дора пришла покрытая грязью с ног до головы, в порванной одежде, без единой чистой нитки — ему всё равно нравится. Ему нравится она — вся, целиком, без прикрас, без попыток казаться лучше, чем есть.

[indent] Дора коварно улыбается с видом дамы, у которой нет времени на всяких там капитанов яхт, и Сол усмехается, ждёт, наслаждается этим моментом. Когда она упоминает какого-то хулиганистого матроса, Соломон приподнимает бровь с притворной обидой, с игривой искоркой в глазах, которая говорит, что он в игре, что он принимает правила.

[indent] — Вообще-то капитан, а не просто матрос, — поправляет он так, будто это сейчас очень важное различие. — И это не предложение к бегству — это похищение, в лучших пиратских традициях.

[indent] Но потом Дора замечает его босые ноги и хватает его под руку, тащит к кораблю, по дороге подбирает его сапоги, которые он оставил на берегу. Соломон смеётся — громко, искренне, от души, звук разносится по тихой гавани. Даёт себя тащить, не сопротивляется, наслаждается этой заботой, этой строгостью, этой нежностью, которую она прячет за недовольным тоном.

[indent] — Ты бы меня убила, узнай, как я провёл прошлую зиму, — говорит он с усмешкой, садясь на край трапа.

[indent] Да, прошлая зима была жестокой. Постоянно в воде — по колено, по пояс, иногда по грудь, а то и по уши, когда приходилось чинить корпус яхты или вытаскивать что-то со дна. Организм сначала взбунтовался — температура, кашель, насморк, ломота в костях, всё как положено. А потом будто бы смирился, перестал сопротивляться, решил, что так теперь будет всегда. Спасибо, что не умер.

[indent] Дора стоит со скрещёнными руками на груди, Соломон с притворным неудовольствием и с театральным вздохом надевает сапоги обратно, поглядывая снизу вверх на Долорес — строгую, бдящую за его здоровьем, стоящую как сержант-инструктор на плацу. Это мило. И самую малость, совсем чуть-чуть страшно — потому что у Долорес Герды Крюгер действительно суровый взгляд, взгляд капитана охраны, взгляд человека, который привык, чтобы его слушались, который видел слишком много смертей и не хочет видеть ещё одну.

[indent] — Есть, мэм, — отчитывается Сол с притворной серьёзностью, застёгивая сапоги. — Приказ выполнен. Ноги в тепле. Риск переохлаждения минимизирован.

[indent] Он поднимается, убирает трап корабля, крепит его на металлические ржавые, но надёжные крючки — теперь никто точно не попадёт на борт. Или никто не сбежит с корабля на берег. Они отрезаны от мира — добровольно и радостно.

[indent] Вы одни. На яхте. В темноте. Звёзды над головой — миллионы, миллиарды, целые галактики. Огни поселения вдали — тёплые, жёлтые, уютные. Никого рядом. Только вы двое.

[indent] Дора вдруг вспоминая кое-что, и Сол видит, как меняется её лицо — из строгого становится смущённым, весёлым, молодым. Она вспоминает их первый секс, когда они были молодыми, безбашенными, пьяными от адреналина и влюблённости, и как их застал капитан, и как им было стыдно, и как они потом смеялись над этим. Соломон кивает, и улыбка на его собственном лице становится шире, но в то же время смущённее:

[indent] — Каждый раз стыдно, как вспоминаю, — говорит он, качая головой, проводя рукой по волосам, растрепавшимся от ветра и от её прикосновений. — О чём мы вообще тогда думали? Чёрт, в архиве же точно были камеры. Я до сих пор не хочу знать, пересматривал ли кто-то потом те записи…

[indent] Хотя, если честно, тебе всё равно. Это было десять лет назад. В другом мире. В другой жизни. Когда ты был молодым идиотом, который думал, что бессмертен.

[indent] Сол мысленно представляет, как было бы здорово, если бы в Сиднее вообще ничего не изменилось, если бы зомби-апокалипсис обошёл Австралию стороной, как обходят её многие болезни, многие катастрофы и мировые новости. Будто бы весь мир рухнул, а дома даже не заметили, максимум бы приняли зомби за новый вид пауков. Пожали бы плечами и продолжили жить как обычно — пить пиво на пляже, жарить барбекю, сёрфить на волнах, играть в футбол, смотреть кабельное, загорать в феврале. Но правды он уже никогда не узнает — несмотря на все старые карты, спрятанные в ящиках, где на бумаге отмечены экстремальные морские маршруты до родины, расстояния, точки дозаправки, опасные зоны. Карты, которые он иногда доставал ночью, когда не спалось, смотрел на них при свете лампы, проводил пальцем по линиям, считает расстояния, прикидывает топливо, шансы, вероятности. А потом убирал обратно, закрывая ящик и гася лампу.

[indent] Ты здесь и сейчас. И она перед тобой тоже здесь и сейчас.

[indent] Долорес смеётся и потирает лицо — так устало, как человек, который видел слишком много, пережил слишком много и потеряли слишком много. Соломон задумывается на мгновение, осталось ли в нём ещё что-то из романтических волнений. Смотрит на небо — на россыпи светил, на млечный путь, на тёмную бесконечность космоса где-то там далеко. Потом делает паузу, поворачивается к Доре, и на его лице расцветает улыбка — мягкая, тёплая, полная нежности. Он смотрит на Дору так, будто видит впервые, будто открывает заново — на то, как свет лампы играет на её лице, на то, как ветер треплет её волосы, на то, как она стоит перед ним, живая, настоящая, прекрасная в своей усталости, в своей силе, в своей уязвимости.

[indent] — Сложно быть романтичным, когда кинотеатры больше не крутят фильмы на День Святого Валентина, — он любуется Долорес как любуются закатом, зная, что он скоро кончится, но именно поэтому он так прекрасен. — Цветочные не продают розы. Коробку конфет с трудом найдёшь, а рестораны закрыты. Романтику съели первой, наверное.

[indent] Она была слишком мягкой, слишком нежной, слишком хрупкой для этого мира.

[indent] — Но зато кое-что осталось, — продолжает Соломон, и голос его становится теплее. — Звёзды, — кивает он на небо. — Костры на двоих. Кто-то всё ещё читает стихи — слышал, как один парень на базе читал Байрона своей девушке. Есть старая музыка. И кое-что ещё…

[indent] Он обнимает Долорес за талию, прижимая к себе — не резко, не жадно, а медленно, нежно и драгоценно. Прижимается лбом к её лбу, закрывая глаза на секунду, просто впитывая это мгновение близости, тепло, дыхание, биение сердца. Дышит её дыханием, чувствует её тепло, её присутствие — пульсирующее жизнью.

[indent] Они больше не те импульсивные молодые копы, которыми были десять лет назад — те, что уединились в архиве между стеллажами с делами, прикрывая друг другу рты, чтобы не застонать слишком громко, смеясь от адреналина и страха быть пойманными. Те, что целовались в патрульной машине на парковке, не обращая внимания на камеры и коллег. Те, что занимались любовью в его квартире так громко, что соседи стучали в стену, а они только смеялись и продолжали. Они были молодыми, безбашенными, одуревшими от влюблённости и от жизни, которая казалась бесконечной.

[indent] Теперь они другие. Старше. Осторожнее. Измученные жизнью, концом света, потерями. Но они могут прочувствовать и пропустить через себя каждый миг, не вспыхивая мгновенно как спичка, а раздувая искру постепенно, смакуя тепло между ними, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым вздохом.

[indent] А потом Сол целует Долорес. В лоб — нежно, медленно, губы задерживаются на коже. В уголок губ — легко, обещающе, дразняще. Толкает её ненавязчиво в сторону каюты, руки на её талии, направляющие и ведущие. Там горит мягкий рыжий свет керосиновой лампы, там теплее, чем на палубе, там никого нет. Сол целует Дору в подбородок, в шею под челюстью — кожа тонкая, чувствительная, пахнет ею сильнее всего, а венка жизни бьётся сильнее. Руки сами скользят от её талии ниже, по бёдрам, чуть сжимают, чувствуют мышцы, силу, жизнь, тепло.

[indent] Он так по ней скучал.

[indent] Ты хочешь, чтобы она сегодня ни о чём не думала. Чтобы забыла про Мари, про Миротворцев, про мертвецов, про общую безопасность. Чтобы ничего не контролировала. Не была за что-то и за кого-то ответственной. Хочешь, чтобы она просто была. 

[indent] Ещё шаг в сторону каюты, ещё один поцелуй в ключицу. Его руки скользят под её верхнюю одежду, пальцы проводят по ткани футболки, чувствуют тепло тела сквозь материал, контуры рёбер, изгиб талии. Потом под футболку — кожа горячая, пульсирующая теплом. Пальцы проводят по позвоночнику медленно, считая позвонки, и по лопаткам, чувствуя каждый рубец и ожог старых шрамов — знакомых и новых. История её тела, записанная на коже. История боли и выживания, силы и войны.

[indent] Сол наслаждается этим процессом — медленным, методичным, почти ритуальным. Наслаждается тем, как Дора дышит под его руками, как прижимается ближе. Наслаждается тем, что она здесь, что она его, что он может прикасаться к ней, целовать её, раздевать её. Это почти нереально — после двух лет одиночества, после двух лет холода, после двух лет, когда он думал, что она потеряна навсегда. Аккуратно стаскивает с Долорес рюкзак, роняя на пол каюты — стук падения глухой и тяжёлый. Потом стягивает с  плеч Долорес куртку, аккуратно откладывая на один из ящиков. Руки скользят под одежду снова, на этот раз выше, к рёбрам, к груди. Подбирается свободной рукой к крючкам бюстгальтера — пальцы ловкие, привычные, помнящие и знающие каждое движение.

[indent] И внезапно останавливается.

[indent] Сол смотрит на Дору — долго, пристально, с игривым вопросом во взгляде, с усмешкой на губах, с той провокацией, которая говорит: я знаю, чего ты хочешь, и ты знаешь, чего хочу я, но я хочу это услышать.

[indent] — Или сперва ужин? — спрашивает он с притворной серьёзностью. — Правда, из ужина лишь вино. Но вроде оно бессмертно-романтично. Свечи, бокалы, можем включить джаз… Хотя, если честно, свечей у меня только одна, и бокалы железные. Но вино настоящее, красное сухое.

[indent] Ты дразнишься. Провоцируешь. Играешь. Хочешь, чтобы она сама попросила тебя не останавливаться. Хочешь слышать, как она говорит, что хочет тебя. Хочешь слышать, как её голос дрожит от желания. Хочешь видеть, как она сдаётся, отпускает контроль, позволяет себе хотеть.

[indent] Соломон смотрит на Долорес — в её тёмные карие глаза, почти чёрные в мягком свете лампы. На её губы, чуть приоткрытые и влажные от его поцелуев. На её лицо, разгорячённое, живое, прекрасное, обрамлённое растрепавшимися волосами. На её грудь, которая поднимается и опускается в учащённом ритме. Он сделает всё, что она потребует, о чём попросит, чего захочет. Но сначала хочет, чтобы она отпустила контроль, который держит её всё время, который не даёт ей дышать, жить, чувствовать.

♫

[indent] Сол останавливается.

[indent] Его руки замирают, и медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, он отрывает их от тела Долорес, оставляя в воздухе призрачное тепло там, где только что лежали его ладони. Несколько секунд он просто сидит рядом, впитывая её образ — блестящие тёмные глаза, дрожь в уголках губ, уязвимость, от которой сжимается сердце. А затем, одним плавным, почти незаметным движением, он опускается перед ней на колени, словно его тело само нашло единственно верную позицию, с которой можно быть услышанным и увиденным без тени превосходства, ведь теперь их глаза на одном уровне.

[indent] Она плачет. И это не те слёзы, которые можно сцеловать и забыть.

[indent] Керосиновая лампа мягко светит в углу каюты — рыжий, тёплый, почти медовый свет, который делает тени длинными и мягкими, превращает острые углы в плавные линии, окрашивает всё в золотистые и янтарные тона другой реальности, где ещё есть тепло, свет, покой. Пламя подрагивает от лёгкого сквозняка, отбрасывает живые танцующие тени на деревянные стены, на потолок, на лицо Долорес. Сол смотрит на Дору — на то, как она жмурится и утирает слёзы кулаком, как хлопает себя по щекам, пытаясь взять себя в руки, пытаясь быть сильной, пытаясь быть той, кем она должна быть — для Миротворцев, для сестры, всех людей, которые полагаются на неё, никогда не сомневающуюся, никогда не плачущую потому, что у неё нет на это права, нет времени, нет возможности.

[indent] Но не для него.

[indent] Долорес скована обязательствами перед каждым жителем поселения, её воля — это щит, заслоняющий их от тьмы, а её усталость — цена их спокойного сна. Её сила медленно превращается в прах под тяжестью этой бесконечной вахты. Соломон же приложил все усилия, чтобы остаться на задворках Альянса, с радостью изображая безобидного чудака. Его зона ответственности куда комфортнее — он сам и его попутчики во время рейса. А если всё полетит в тартарары, всегда есть козырь — море. Сол всегда может поднять паруса и исчезнуть. Открытая вода не знает мертвецов и людской иерархии, её угрозы — шторма и холод — куда проще для понимания в своей безжалостности. Сол прекрасно знает, что для Доры такой путь — неприемлем. Она не из тех, кто способен бросить других и сбежать. Она привязана к своему посту чем-то гораздо более прочным, чем виной, долгом и ответственностью — той сильной любовью, что остаётся к людям, даже когда мир кончается.

[indent] А ты — свободен. И это одновременно твоя сила и твоя вина, твой выбор, твоя победа, твоё поражение и твоё наказание.

[indent] — Ты права, — его голос глухой, слова выковыриваются из самой горечи, что годами копилась на дне. Сол говорит, глядя не на Долорес, а куда-то в сторону, на лампу, на стену каюты, на свои руки, на пальцы, которые чуть сжимаются и разжимаются, ищут что-то, за что можно ухватиться. — Всё было ужасно. Жестоко. Даже если я не хотел быть жестоким.

[indent] Разговаривать о том, что наболело, — это пытка. Настоящая, тихая и куда более изощренная, чем любая драка с мертвецами. Говорить о чувствах сложнее, чем допрашивать свидетелей и выбивать признания, сложнее, чем вести корабль в шторм, сложнее, чем выживать в конце света. Слова цепляются за горло едким комом, обжигают как спирт на ране. Сейчас есть только застарелая горечь того отчуждения и вечный страх — а вдруг Сол снова всё испортит, снова ранит Долорес. Но мир, который они знали, кончился, и, возможно, именно эти неумелые разговоры и есть новый единственно верный способ строить баррикады против хаоса. Он должен научиться этому. Должен, потому что его долг перед Дорой — это невыплаченная дань из несказанных слов, из объяснений, которые он когда-то заменил молчаливым уходом в себя. И сейчас, глядя на неё, Сол не может позволить себе снова отступить в тишину. Не может позволить, чтобы она хоть на секунду подумала, что в его прошлом равнодушии была её вина.

[indent] — Я не могу это исправить, — продолжает Сол, голос тихий, с лёгкой хрипотцой, с горечью, которую он не пытается скрыть, не пытается подсластить, не пытается сделать менее болезненной. — Не могу вернуться назад и сделать по-другому. Но ты всегда оставалась прекрасной. А я был проблемой.

[indent] Он усмехается — коротко, горько, без радости, без облегчения, просто констатируя абсурдность ситуации, абсурдность того, что он сейчас говорит то, что должен был сказать два года назад, когда ещё было время, когда ещё можно было что-то изменить.

[indent] — Паршивое утешение, конечно, но мне жаль. Больше, чем ты можешь представить.

[indent] Сол наконец поворачивается и смотрит на Дору — прямо, открыто, не отводя глаз, не позволяя себе привычной уловки — спрятаться за шуткой или уйти в сторону.

[indent] — И я тоже нервничаю, — признаётся он, и в голосе проскальзывает усмешка, обращённая внутрь, на него самого и на всю эту нелепую ситуацию. Два взрослых человека, проживших бок о бок целую жизнь, знающих запах утреннего кофе друг для друга и звук ночного дыхания, теперь сидят словно на первом свидании и боятся лишним словом или неверным движением раздавить этот хрупкий росток, что едва проклюнулся из пепла их общего прошлого. — Боюсь, что ты оглядишься, оценишь всё это и просто развернёшься со словами  «нахрен, у меня есть дела поважнее».

[indent] Они оба застряли в этом неуютном промежутке — между большим прошлым и неясным будущим. Сидят в этой каюте, два уставших человека в мёртвом мире, который давно отменил нежность и прощение, но ведь любовь не кончилась вместе с цивилизацией, она осталась — незаживающей раной, с которой приходится жить.

[indent] Соломон вздыхает, проводит рукой по лицу — устало, виновато, с тем жестом, который Дора видела сотню раз, когда он понимал, что облажался и теперь не знает, как это исправить, можно лишь устранять последствия.

[indent] — И да, я ужасно опоздал, — соглашается он, кивает, не пытается оправдаться, не пытается переложить вину на обстоятельства, на погоду, на течение, на что угодно. Хотя причина действительно была… уважительная. — Пришлось задержаться — иначе бы вообще не добрался. Но когда увидел тебя на берегу — это было... — Соломон замолкает, слова куда-то проваливаются, и он лишь бессильно машет рукой. — Лучшее, что я видел за весь день.

[indent] Он смотрит на Долорес, и его взгляд задерживается на её глазах — тёмных, глубоких, как ночное море, в которых плавают отражения его же вины и её усталости, ставшей уже частью её сущности.

[indent] — Ты такая красивая, — говорит Сол, и в голосе нет ни тени неуверенности, ни капли сомнения, только простая констатация факта, как если бы он говорил о восходе солнца или о приливе, о чём-то неизбежном и неоспоримом. —  Ты всегда была красивой. Даже когда я был слишком сломан, чтобы это замечать.

[indent] Сол протягивает руку, и его палец скользит по щеке Долорес, медленно и почти невесомо, стирая влажную дорожку слезы и размазавшуюся тушь. На мгновение на коже проступает чистая полоска — тёплая, живая, уязвимая. В этом жесте нет страсти, только знакомая, уставшая нежность, с какой вытирают слёзы человеку, который плачет не от конкретной боли, а от тяжести прожитых лет, от невозможности быть сильным ещё один день. Он берёт руку Доры в свои руки, и его большой палец медленно водит по костяшкам, ощущая подушечкой шершавые мозоли от оружия и грубую кожу от постоянной работы, шрамы — и старые, знакомые ещё из прошлой жизни и новые, появившиеся за время их разлуки. А ещё тепло, пульс под кожей, жизнь, которая бьётся, несмотря ни на что, несмотря на конец света, несмотря на смерть, несмотря на боль.

[indent] — Я хочу тебя, — говорит Сол, не поднимая глаз, глядя на то, как их руки сплелись, как будто сами ищут утешения. — Безумно. Сейчас. Но не хочу, чтобы для тебя это стало очередной обязанностью.

[indent] Его взгляд на мгновение задерживается на рюкзаке. Форма. Сол почти физически представляет её, свёрнутую аккуратным квадратом, последний оплот какого-то безумного порядка в мире, где не осталось ничего святого. Хотя Соломону слабо верится, что за полтора года хаоса и грязи Дора сумела сохранить этот кусочек старой жизни, этот символ порядка, отглаженный, с погонами. Но это же Дора. Она умеет находить способы совершать невозможные вещи, будто бросая вызов самому хаосу. И мысль о том, что она принесла форму сюда, чтобы надеть на голое тело, чтобы снова сыграть в их старую игру с наручниками и ролями... Сол видит не шутку, а её попытку проложить мостик к той лёгкости, что они когда-то знали. И он принимает это. Готов играть в эту игру, делать что угодно, если это хоть на минуту снимет с плеч Долорес груз той другой, настоящей формы, которую она вынуждена носить каждый день.

[indent] — А форма тебе действительно шла, с погонами особенно, — улыбается Соломон, и улыбка эта не насмешливая, не ироничная, а тёплая, почти ностальгическая, как будто он вспоминает что-то хорошее, что-то, что грело душу. — Самый строгий на свете офицер. Признавайся, ты и фуражку прихватила? Можем поиграть в инспекцию. Я буду стоять по стойке смирно, а ты будешь делать замечания о нарушениях на корабле.

[indent] Он делает паузу, усмехается шире, в глазах появляется игривый блеск, тот самый, который она помнит, который говорил, что сейчас он скажет что-то глупое, что-то, от чего она будет смеяться или закатывать глаза или всё и сразу одновременно.

[indent] — И наручники... — продолжает Сол, качая головой и загибая пальцы, чтобы перечислить, — тут вопросы: кто кого арестовывает? По какому обвинению? Можно ли пригласить адвоката? Потому что если ты собираешься меня задержать за опоздание, я буду настаивать на своих правах.

[indent] Соломон смотрит на на Дору, замирая в надежде, что его шутка, пусть и неуклюжая, станет тем самым крючком, который вытащит её обратно из глубины, что он увидит в её глазах знакомый огонёк, а не отражение собственной усталости. Потом его черты становятся мягче, а взгляд, прежде скользивший по поверхности, теперь становится пристальным и невероятно тёплым, словно он пытается согреть её одним лишь своим вниманием. Голос звучит уже без прежней бравады, становясь ровным и спокойным:

[indent] — Давай вот что, — предлагает он, и в этих словах слышно не желание продолжить игру, а искреннее, простое желание дать ей глоток покоя. — Мы открываем вино и делаем вид, что хоть немного цивилизованные и романтичные люди. Ты ложишься, закрываешь глаза — и я делаю тебе массаж. Ты ведь не отдыхаешь, Дора. Совсем. Тебе давно уже нужен хотя бы один день, прожитый не для всех, а просто для себя.

[indent] Быть ответственной — это её способ дышать. Ты давно это понял. Ты знаешь, что она не позволяет себе слабины, и эта стальная воля, которую все в ней так ценят, на самом деле — медленный яд, что это её сжигает, что это её убивает постепенно, день за днём, ночь за ночью, что рано или поздно она сломается, если не остановится, если не даст себе передышку.

[indent] — Ничего страшного не случится, если ты сегодня остановишься, — говорит Сол серьёзно, глядя ей в глаза, чтобы Дора ему поверила. — Всё худшее уже случилось. Мир рухнул. И сегодня у тебя есть полное право отдохнуть.

[indent] Сол сжимает её ладонь, и в этом жесте — не сила, а скорее упрямая настойчивость: вот он, вот его рука, вот его присутствие, которое не растворится, даже если всё внутри неё взбунтуется и выльется наружу ядом и болью.

[indent] — Хотя бы до утра, — добавляет Сол тихо, голос мягкий, почти шёпот, как будто он боится, что слова разобьются о воздух, если скажет их слишком громко. — Ладно?

[indent] Ты не ставишь себе цели исправить то, что сломано, или исцелить то, что оставило шрамы. Ты просто создаёшь вокруг неё небольшой вакуум, где отключаются все долги и обязанности. Где ей позволено быть не капитаном, не защитницей, не спасительницей — а просто уязвимой, уставшей, человечной Долорес, которую ты любишь со всеми её страхами, слезами, болью, храбростью и красотой.

♫

[indent] Сол смеётся — громко, от души, так, что плечи трясутся. Сначала на шутку Долорес про адвоката, потом на возмущение про яхту, будто та может услышать, обидеться и ревниво заскрипеть в ответ досками. Он смеётся, потому что это та Дора, которую он помнит — остроумная, способная одной короткой фразой выбить у него почву из-под ног и оставить без слов.

[indent] Они дурачатся, как десять лет назад, как два года назад, как те молодые идиоты, которые влюбились за день и не могли оторваться друг от друга ни на секунду. Целуются — коротко, легко, играючи, губы касаются губ, улыбки перемежаются со смехом. Шутливо пихаются — она толкает его в плечо, он толкает её в ответ, оба смеются. Дора треплет его по волосам, растрепывает пучок, вытаскивает пряди, которые падают на лицо. Соломон треплет её в ответ, запускает пальцы в её тёмные мягкие волосы, массирует кожу головы, слышит, как она вздыхает довольно. Она кусает его за ухо — не больно, но настойчиво, зубами цепляет мочку. Он целует её в щёку, в уголок губ, чувствует, как Долорес улыбается под его поцелуями.

[indent] А потом последний поцелуй — и это уже не игра, не шутка, не лёгкая проверка. Это долгий, глубокий и откровенный поцелуй, в котором нет места смеху, только жажда, голод и необходимость. Дора притягивает Сола к себе, руки на его щеках, пальцы зарываются в волосы, не давая отстраниться. Соломон нависает над ней, опирается на руки по обе стороны от её тела, чувствует, как куртка с тихим шелестом сползает с плеч, падает на пол каюты. Губы у Долорес горячие, мягкие, податливые, но одновременно требовательные. Поцелуй жаждущий и влажный, без стеснения, без робости — поцелуй людей, которые знают друг друга слишком хорошо, которые помнят каждую слабость, каждое слабое место, каждую точку, от которой срывается дыхание. Сол её хочет — прямо сейчас, прямо здесь, на этой койке, пока Дора держит его за волосы, пока они дышат одним вдохом на двоих.

[indent] Какая романтика, какие цветы, конфеты и фильмы, рестораны при свечах и прогулки под луной. Ты заводишься с пол-оборота от одного только поцелуя, как подросток на первом свидании, как идиот, как человек, который почти два года не трогал любимую женщину.

[indent] Но потом Дора отстраняется — резко, решительно, руки отпускают его волосы, губы отрываются от его губ, оставляя только пустоту, холод, разочарование.

[indent] — Иди отсюда, — командует она, и в голосе слышна усмешка, власть, игра, обещание чего-то большего. — За вином. Быстрей. Пока я тебя не съела. Дуй давай!

[indent] Соломон успевает лишь поострить в ответ:

[indent] — Кто здесь кого ещё съест — вопрос открытый.

[indent] Дора для скорости смачно шлепает его по заднице — Сол притворно-обиженно цокает языком, качает головой. Поднимается, выходит из каюты, прикрывает за собой дверь — доски скрипят, замок щёлкает.

[indent] И на пару секунд замирает на месте, прислонившись спиной к двери. Прикрывает лицо ладонями, делает очень глубокий вдох — воздух холодный, солёный, пахнет водой и деревом. Выдох — долгий, медленный, дрожащий. Ещё один вдох, ещё один выдох, пытаясь успокоить сердце, которое стучит в рёбра, как молот по наковальне.

[indent] Так. Ладно. Вино и массаж. Ты обещал вино и массаж. Ты можешь это сделать. Ты видел смерть, мёртвых, воскресших и тотальный пиздец всего мира. Ты справишься с одной женщиной. Может быть. Если повезёт.

[indent] Жар расходится по телу — медленно, густо, вязко как мёд, стекающий с ложки. Соломон идёт к складу — небольшому отсеку в трюме, где лежит всё добро, найденное, выторгованное или украденное по Нью-Йорку с методичной точностью торговца, который знает цену каждой мелочи. Открывает крышку деревянного ящика, перебирает вещи — ткани, консервы, инструменты, безделушки. Находит ту самую бутылочку красного полусладкого вина, припасённого на особенный день — Chвteau  Margaux пятнадцатого года, хорошее и дорогое, этикетка выцветшая, но всё ещё читаемая. Он вытащил её из какого-то отеля класса люкс в Манхэттене, в номере для гостей, которые сорили деньгами и спали на шёлковых простынях, пили дорогое вино и ели трюфели. Вернее, спали когда-то, пока их мозги не превратились в перегной, а тела — в пищу для червей.

[indent] Сол открывает бутылку штопором — металл скрипит, вгрызается в пробку, которая выходит с тихим хлопком, но он не выкидывает её, а просто кладёт на стол рядом — будет чем пробоины заделать в корпусе корабля, в тяжёлые дни ничего не выбрасывают просто так. Из другого ящика выхватывает два бокала — не стеклянных или хрустальных, а металлических. Стекло давно перебилось в качке, разлетелось на осколки, слишком хрупкое для жизни на воде. К тому же коты обожают разбивать хрупкие вещи — роняют их со стола и смотрят довольно, как они падают и разбиваются.

[indent] Где-то среди всего остального хлама — верёвок, инструментов, книг, пластинок — Сол находит флакончик массажного масла, небольшой, стеклянный, с этикеткой, на которой написано что-то на французском элегантными буквами. Придётся кого-то вычеркнуть из списка заказчиков, скажет, что не смог найти, извинится, пообещает поискать в следующий раз. Потом Соломон ещё пару секунд стоит над всем складом, пальцы барабанят по крышке ящика. Думает — брать или не брать тюбик смазки, который лежит в углу, наполовину спрятанный под стопкой книг. Отмечает иронию того, что вот он, бывший лейтенант, человек правопорядка, сейчас буквально барыжит лубрикантом для выживших людей. Но стыда нет — только смех, тихий, внутренний, горький и сладкий одновременно. В итоге берёт с собой, прячет в задний карман джинсов. На всякий случай. Пригодится — хорошо. Не пригодится — тоже хорошо. Лучше иметь и не использовать, чем нуждаться и не иметь.

[indent] А потом Соломон возвращается в каюту, толкает дверь плечом, потому что руки заняты — бутылка в одной, бокалы в другой, флакончик массажного масла зажат под мышкой.

[indent] И видит Долорес

[indent] Картина врезается в его память так глубоко, так ярко, так безвозвратно, что он её до конца жизни не забудет, даже если проживёт ещё сорок лет, даже если мир восстановится и всё вернётся на свои места.

[indent] Долорес. Обнажённая. Только офицерская рубашка наброшена на плечи — тёмно-синяя ткань, форменная и строгая, которая когда-то означала власть, порядок и закон, а теперь превратилась в эротический наряд. Рубашка расстёгнута, грудь приоткрыта маняще. И у Доры самая прекрасная грудь на свете — изящная, полная, идеально помещающаяся в его ладони, с тёмными сосками, которые Сол целовал тысячу раз и хочет целовать ещё тысячу, хочет касаться языком, зубами, губами, хочет слышать, как она вздыхает, когда он это делает.

[indent] Звёздочки капитана блестят на плечах в мягком рыжем свете лампы — как огоньки, переливаясь металлом, золотом и серебром, поблёскивая при каждом движении её тела. Фуражка на голове Долорес сдвинута набекрень — дерзко, игриво, возмутительно сексуально, козырёк отбрасывает тень на лицо, скрывает глаза, но не улыбку, довольную тем, какой эффект она производит. В руках Доры — наручники, и Сол узнаёт их мгновенно, с первого взгляда. Настоящие. Не те дешёвые подделки, что продают в секс-шопах как безобидный атрибут игр, с пушистыми манжетами и пластиковыми застёжками, а настоящие полицейские наручники из закалённой стали, которые они оба носили на поясе годами, которыми сковывали преступников, нарушителей, пьяниц и психов. Сталь поблёскивает, холодная и жёсткая, Дора крутит их на пальце — легко, небрежно, профессионально, как опытный фокусник крутит монету или карту. Одна нога согнута в колене, качается в такт вращению наручников — медленно, лениво, соблазнительно. Икры упругие, мускулистые, от тренировок, от бега, от постоянного движения. Лодыжки изящные, тонкие, с выступающими косточками, которые Соломон целовал столько раз, что сбился со счёта. Другая нога лежит в стороне, широко расставленная, бесстыдно и возмутительно открывая вид на то, что между бёдрами.

[indent] Соломон на секунду-две-три-четыре-пять забывает, что такое дышать, забывает, как работают лёгкие и зачем они вообще нужны в его бренном теле. В голове все разумные мысли испаряются мгновенно, остаётся только одна мысль, примитивная, животная, честная: хочу. Хочу её. Хочу сейчас. Хочу здесь. Хочу всю. Он не может оторвать от Долорес взгляда, будто её тело — магнит, а он — железо, притягиваемое неизбежно и безвозвратно. Кровь явно сейчас приливает не к мозгу, а совсем в другое место, южнее. Ощущение такое, что его сейчас ударили чем-то тяжёлым по голове — молотком, кувалдой, целым грузовиком, который на полной скорости врезался в него и оставил лежать на дороге, контуженного, дезориентированного и неспособного связать две мысли вместе.

[indent] Долорес смеётся победно, зная, что выиграла эту партию. Прищуривается, глаза тёмные, почти чёрные в тени козырька фуражки. Целится — будто бы из пистолета, большой и указательный палец образуют прицел. Стреляет из пальчика в его сердце.

[indent] В яблочко. Насквозь. Навылет. Как всегда.

[indent] Ты мёртв. Ты официально, окончательно, бесповоротно мёртв и даже не восстанешь. Она убила тебя одним взглядом, одной позой, одной улыбкой.

[indent] Сол всё же берёт себя в руки — с трудом, с очень большим трудом, с усилием воли, о котором он не подозревал, что оно у него есть. Отвечает усмешкой — чуть дрожащей, неровной, но довольной, предвкушающей и обещающей.

[indent] — Принёс вино, — говорит он, и голос звучит хрипло, ниже обычного, с придыханием, с дрожью. — Вино. Как ты и сказала. Я принёс. Вино.

[indent] Поздравляю. Твой словарный запас упал ниже среднего школьника, ниже первоклассника, который только-только учится читать. Браво. Овации. Занавес.

[indent] Соломон думает — с трудом, сквозь жар, который заполняет голову, — что обещал Доре чёртов массаж. И он сделает ей чёртов массаж, даже если это убьёт его, даже если он умрёт от напряжения, от неудовлетворённого желания. И посмотрим, кто первым сорвётся, кто первым сдастся, кто первым попросит прекратить игру.

[indent] Конечно же ты. Ты сорвёшься первым. У тебя сейчас терпение ни к чёрту — два года почти целибата хуево сказались на самообладании. Ты хочешь, чтобы она тебя трахнула. Или чтобы ты её трахнул. Без разницы, без предпочтений, просто хочешь Дору, хочешь быть внутри неё, хочешь слышать её стоны, хочешь чувствовать её тело под своим.

[indent] Сол заходит в каюту медленно, осторожно, словно боится спугнуть момент, разрушить иллюзию или превратить её в дым. Разливает вино по бокалам — аккуратно следит, чтобы каждый бокал был наполнен ровно до половины. Поразительно, что не пролил ни капли, учитывая, как хочется просто бросить всё к чёрту. Передаёт один бокал Долорес, пальцы касаются её пальцев — короткое прикосновение, электрическое и обжигающее. Ждёт, пока она выпьет глоток, смотрит, как её губы касаются металла, как язык слизывает каплю вина с края бокала. Присаживается рядом на койку, которая прогибается под весом, доски скрипят протяжно. Перехватывает из её рук наручники — сталь холодная, тяжёлая, знакомая, помнящая сотни арестов, сотни рук, которые она сковывала.

[indent] — Перевернись на живот, — просит Сол с усмешкой, игриво, обещая одним только тоном чего-то большего, чего-то долгого и приятного. — Я обещал тебе массаж — и это не было шуткой.

[indent] Делать массаж спины для той, кого сейчас хочешь до безумия, при этом мириться с собственным возбуждением в виде стояка, но специально растягивать удовольствие — в этом есть своё извращённое удовольствие. Физическое — чувствовать кожу Долорес под руками. Эстетическое — видеть её тело, изгибы, линии, тени и свет. Визуальное — наблюдать, как Дора расслабляется. Звуковое — слышать её стоны, тихие, протяжные, удовольственные, которые прошивают насквозь, хотя это всего лишь массаж, просто прикосновения, просто давление пальцев, а не секс.

[indent] Сол смазывает руки массажным маслом, растирает между пальцами — оно не маслянистое, не жирное, а лёгкое, шелковистое, приятное, ненавязчиво пахнущее чем-то цветочным и свежим, лавандой или жасмином, чем-то из спа-салонов и массажных кабинетов, где люди платили сотни долларов за час расслабления. Убирает с обнажённой спины Долорес волосы — тёмные и мягкие, пахнущие шампунем и ею самой. Собирает их в руку, поднимает, открывая затылок. Целует её в шею — не может удержаться и не хочет, не видит смысла в сдержанности.

[indent] А потом защёлкивает наручники на руках Долорес над головой быстрым профессиональным движением, отработанным за годы службы. Металл холодный, звук финальный как захлопывающаяся дверь.

[indent] — Чтобы ты точно не оказывала сопротивления отдыху, — шепчет Сол на ухо Доры. — Приказ капитана — расслабиться. И ты будешь ему подчиняться.

[indent] Ты искренне надеешься, что у неё есть ключи. Иначе вы два самых тупых перевозбуждённых копа в мире, заполненном ходячими мертвецами.

[indent] Сол отпускает запястья Доры и проводит руками по её плечам — с мягкой силой, но не как по фарфоровой кукле, а как по телу взрослой женщины, сильной и натренированной. Вдавливает пальцами в мышцы, в которых месяцами и годами копилось напряжение, всю жизнь после развода, всё время в Миротворцах, когда она тащила на себе ответственность за других, за сестру, за людей и за всю их безопасность. Он работает медленно, методично, чувствует, как мышцы постепенно расслабляются под его пальцами, как напряжение уходит, стекает, растворяется. Дальше — по лопаткам, ладони скользят по коже, большими пальцами проводит вдоль костей, чувствует под кожей твёрдость, структуру скелета. Массирует мышцы между лопатками — там, где они всегда болят у тех, кто носит тяжести, кто стреляет из винтовки и кто постоянно в напряжении. Потом по позвоночнику — позвонок за позвонком, от шеи до поясницы. Потом снова вверх, не торопясь и наслаждаясь каждым движением, каждым прикосновением. К плечам, к шее, где кожа самая тёплая, где пульс бьётся под пальцами. Массирует, гладит, ласкает — и это не просто механическое действие, не просто техника, а акт любви, способ сказать без слов: я здесь, я забочусь, я вижу твою боль и хочу её унять, хочу дать тебе отдых, хочу, чтобы ты забыла хоть на миг обо всём остальном мире.

[indent] Ты терпишь, сжимаешь зубы, дышишь глубоко и медленно. Потому что это того стоит. Слышать её стоны, чувствовать её тело под руками, знать, что она расслабляется, что ей хорошо.

[indent] Потом Соломон мягко, но настойчиво переворачивает Дору обратно на спину, не давая упасть. Его правая рука поднимается и хватает оба её запястья над головой, держит крепко, властно, не давая выбраться, не давая сопротивляться. Левая рука скользит от плеча ниже — медленно, дразняще, по ключице, чувствуя косточку под кожей. По груди, ладонь накрывает её, обводит пальцем ореол соска — медленно, по кругу в спирали, чуть сжимая между пальцами — не больно, но настойчиво, чтобы услышать, как она вздыхает громче, как дыхание сбивается.

[indent] Сол смотрит на Дору — на её лицо, на её тело, которое он знает наизусть, которое изучал годами, но которое всё равно каждый раз удивляет, возбуждает, завораживает, как будто он видит его впервые, как будто открывает заново.

[indent] — Арестуешь за мысли, которые сейчас у меня в голове? — спрашивает он с улыбкой, с лёгкой усмешкой, с игривым блеском в глазах. — За то, что я собираюсь с тобой сделать?

[indent] Он приподнимает Долорес свободной рукой за талию, рука под спиной, и берёт бокал с вином со стола, подносит к её губам, но не даёт взять в руки, не даёт контролировать. Специально поит сам, наклоняя бокал, наблюдая, чтобы не пролилось. Смотрит, как Долорес делает один глоток, второй глоток, третий — вино тёмное и красное стекает по подбородку тонкой струйкой, по шее, оставляет багряный след.

[indent] Соломон убирает бокал, ставит обратно на стол, не сводит взгляд с её губ Доры, мокрых от вина, блестящих в свете лампы. С того, как несколько струек вина стекают по коже, медленно, соблазнительно, приглашающе. Одной этой картины достаточно, чтобы окончательно, бесповоротно и безвозвратно попрощаться с самоконтролем, с терпением, с попытками держать себя в руках. К чёрту массаж. К чёрту игры. К чёрту всё.

[indent] Сол наклоняется и целует Дору — наконец-то, после всех этих мучительных минут, после всех отсрочек. Глубоко, долго, голодно, жадно, как будто это последний поцелуй в его жизни, как будто завтра не будет, как будто мир кончается прямо сейчас и остаётся только это — её губы, её вкус, её дыхание. Со вкусом вина на губах Долорес — сладким, терпким, горьковатым, пьянящим. Жарко, губы горячие, почти обжигают. Голодно, языки встречаются, переплетаются, исследуют. С тихим стоном, который вырывается из его груди против воли, честный звук желания. Потом целует в уголок губ, коротко и легко. Ниже, в подбородок, в шею, там, где бьётся пульс, быстро и учащённо трепещет голубая венка. Сол убирает капли вина с шки Доры — языком, медленно, смакуя вкус вина и её кожи вместе, соль и сладость.

[indent] Сжимает крепче руку на её запястьях, пальцы врезаются в кожу. Не хочет, чтобы Дора что-то сейчас контролировала, чтобы она думала, планировала, несла ответственность. Хочет, чтобы она просто была, просто чувствовала, просто отдавалась, наслаждаясь, забывая обо всём остальном мире, который ждёт её там, снаружи, на берегу.

[indent] И между поцелуями, которые спускаются ниже и ниже — шея, ключицы, острые косточки, которые Соломон целует, обводит языком, ямочка между ними, над грудью — зубами подхватывает край офицерской рубашки Долорес, оттягивает, стаскивает прочь ткань, открывая больше кожи. Капитанские звёздочки всё ещё блестят на плечах, поблёскивают при каждом движении как маленькие искры света в темноте. Сол целует грудь Доры, губами обхватывает сосок, мягко обводя языком по кругу и чувствуя, как он твердеет ещё сильнее под языком. Прикусывая его осторожно, слегка тянет, но через пару секунд отстраняется, выдыхает на влажную кожу — контраст температур, игра ощущений.

[indent] Другая рука скользит всё это время ниже, не останавливаясь, не медля — от груди к талии Доры, чувствует изгиб, впадину, где кожа самая мягкая. К пупку, к острым косточкам таза, к бёдрам, внутренняя сторона бедра. Пальцы сжимаются на коже — не больно, не до синяков, не до отметин, но не сдержанно, выдавая с головой его собственное возбуждение, жажду, нетерпение, голод, который Соломон больше не может и не хочет скрывать. А потом пальцы скользят между бёдер, туда, где жарко и влажно. Дразнят, размазывают смазку, чувствуют, какая она скользкая и горячая, как Дора дрожит под его прикосновениями, как дыхание учащается ещё сильнее, как стоны становятся громче.

[indent] Сол целует её снова — в губы, жадно, голодно, дыхание смешивается. В шею, где кожа горячая, пульс бьётся под губами быстро и отчаянно. В грудь, между грудей, чувствует, как сердце бьётся и стучит в рёбра. Перемежает поцелуи с движениями пальцев, с прикосновениями, с ласками, строя ритм, создавая напряжение. Собственные волосы растрепались, падают на лицо, лезут в глаза, но Соломон не убирает их, не обращает внимания. Желание кружит голову, затуманивает разум, заполняет всё, не оставляет места ни для чего другого. Но Сол останавливается с трудом и смотрит на Дору, впивается взглядом в её лицо. Спрашивает между поцелуями — голос хриплый, низкий, дрожащий:

[indent] — Чего ты хочешь?

[indent] Хочет услышать ответ. Хочет, чтобы Долорес сказала вслух, чтобы попросила, чтобы он знал наверняка, без сомнений, без догадок, что она хочет его так же сильно, как он её, что она готова, что она здесь, с ним, целиком и его без остатка.

[indent] — Скажи мне, — повторяет Сол, губы касаются её губ, дыхание смешивается с дыханием Доры, один вдох на двоих. — Я хочу услышать это от тебя.

♫

[indent] Каюта наполнена светом лампы — рыжим и дрожащим, а воздух вокруг густой, пропитанный запахами — массажным маслом с его цветочными нотами, вином с терпкой сладостью, морской солью, что просачивается сквозь щели в досках, и чем-то ещё, что заставляет кровь пульсировать быстрее, горячее, настойчивее.

[indent] Сол смотрит на Долорес — на её обнажённое тело, на скованные наручниками руки — металл холодно поблёскивает, создавая жёсткий контраст с тёплой кожей. Любуется тем, как Дора дышит — часто, прерывисто, грудь поднимается и опускается, рёбра проступают под кожей, создавая рельеф света и тени. На её глаза, блестящие и чёрные как бездна, в которую хочется нырнуть и не выныривать. На приоткрытые губы, из которых вырываются стоны — тихие, протяжные, умоляющие, наполненные желанием, которое отзывается в нём эхом.

[indent] Вот она — Долорес, Дора. Твоя жена. Бывшая жена. Будущая жена? Неважно сейчас. Она здесь, она хочет тебя так же сильно, как и ты её — может быть, даже сильнее.

[indent] Полтора года без неё — полтора года пустоты, одиночества, холодных ночей  и тёплых воспоминаний, которые жгли изнутри как раскалённые угли, полтора года воспоминаний о её теле, её голосе, её запахе, о том, как она смеялась, как стонала, как шептала его имя в темноте. И вот Дора здесь, под его руками, горячая, живая, настоящая, принадлежащая только ему.

[indent] Воздух между ними электрический, заряженный как перед грозой, когда волосы встают дыбом, а кожа покрывается мурашками. Сол спрашивает, чего Долорес хочет, и ждёт — Дора же замирает, не моргая смотрит ему в глаза, вздыхает томительно и шепчет с невинностью, которая режет своей неуместностью:

[indent] — Пони и раскраску с блёстками.

[indent] Актриса, принцесса, остроумная язва — только полюбуйтесь на неё.

[indent] Сол смотрит на Дору секунду, две, три, четыре — взгляд застывший, охреневший, мозг пытается обработать информацию и проваливается с треском. Он ожидал всё, что угодно — нежности, пошлости, умоляющих стонов, приказов, ругательств, чего-то, что выдают после двух лет отчуждения. Но точно не такого. Точно не этот идиотский, прекрасный, невозможный, совершенно в её духе ответ.

[indent] В этот чёртов эротический момент, когда ты был готов услышать самые развратные слова из её рта, когда ты мечтал, чтобы она сказала «хочу тебя» — она говорит про пони. И про раскраску. С блёстками. Господи ты блядский боже.

[indent] Видимо, у Соломона на лице написано такое дикое замешательство и абсолютный ступор, что Дора взрывается смехом — громким и заливистым, который разносится по каюте, заполняя всё пространство радостью, безумием и жизнью. Она падает на подушку, трясётся в смехе, наручники звякают, и видит выражение его лица — застывшее, ошарашенное, потерянное — и начинает смеяться сильнее. И Сол не может больше сопротивляться этому безумию — он тоже начинает ржать в голос вместе с ней, сначала тихо, с недоумением, с лёгкой обидой и непониманием, потом громче, а потом уже так, что плечи трясутся неудержимо, живот болит от спазмов и мышцы сводит судорогой. Он падает рядом с Долорес на койку, обнимает её крепко, притягивает к себе так, что чувствует каждую дрожь её тела, и они смеются вместе — два идиота в конце света, совершенно неспособные быть серьёзными даже в постели, дурачащиеся как подростки.

[indent] Нахрен серьёзную эротику. Секс с постными физиономиями — это скучно, это для тех, кто толком не знает друг друга. А вы никогда не были скучными в любви. Вы всегда были собой — напарниками, сообщниками, любовниками, лучшими друзьями. И хрена с два злоебучий апокалипсис это изменит.

[indent] Сол качает головой, вытирает выступившие слёзы тыльной стороной ладони, усмехается широко, пытаясь отдышаться и отсмеяться:

[indent] — Эй, вообще-то я тут за главного стендап-комика, это моя ниша и моя территория, не отбирай мой хлеб.

[indent] Он смотрит на Дору долгим взглядом — на её смеющееся лицо, на растрёпанные волосы, разметавшиеся по подушке тёмными волнами, на растянутые в улыбке губы, на щёки, покрасневшие от смеха и возбуждения одновременно — и говорит с таким теплом, которое разливается по груди густым мёдом:

[indent] — Обожаю тебя.

[indent] Два слова, но такие простые, честные, искренние, что больше ничего и не нужно.

[indent] Серьёзность момента упущена напрочь и безвозвратно, эротика убита в зародыше, вся атмосфера соблазнения разрушена до основания, но и хрен с ним, потому что это того определённо стоило.

[indent] Дора просит снять наручники — Сол лезет в её рюкзак, перебирает содержимое на ощупь: что-то мягкое, что-то твёрдое и угловатое, что-то шуршащее под пальцами, ткань, металл, пластик, пока наконец не находит ключи во внутреннем кармане. Соломон искренне благодарен судьбе и всем святым, что они всё же нашлись, что ему с Дорой не придётся искать болторез или пилить наручники напильником, или извращаться отмычками, или ещё хуже — объяснять какому-нибудь слесарю, как именно так вышло. Он расстёгивает наручники, металл падает на койку, освобождая наконец запястья Долорес и оставляя на коже тонкие красноватые полоски. Соломон берёт её руки в свои бережно — ладони с заметными мозолями на подушечках пальцев от постоянной работы со спусковым крючком, с маленькими шрамами на костяшках, руки настоящего бойца и выжившей — и поднимает их к своим губам, целует запястья нежно и благоговейно там, где кожа всё ещё чуть покраснела от металла наручников.

[indent] — Буду обращаться с тобой как с настоящей королевой, — говорит Сол с усмешкой, поднимая взгляд и встречаясь с глазами Доры, в которых весело пляшут отражения огоньков лампы. — Как с самой Марией-Антуанеттой, чтобы ты окончательно потеряла голову.

[indent] Чернушный каламбур, но вы оба с достаточно мрачным чувством юмора и тёмным пониманием этого мира, вы умеете смеяться над тем, над чем нормальные люди не смеются и не должны смеяться.

[indent] Дора резко поднимается с койки, садится прямо перед ним, так близко-близко, что Соломон чувствует исходящий от неё жар и её дыхание на своей коже. Она закидывает руки ему на плечи, и Сол прижимается к ней ещё ближе всем своим телом — её обнажённая грудь прижимается к его груди, её учащённое дыхание смешивается с его собственным дыханием, пахнущее вином и чем-то сладким, её распущенные волосы щекочут ему шею и падают на плечи тёмными шелковистыми волнами. Чёрные глаза Доры блестят прямо перед ним — с озорством, с неприкрытым желанием, с любовью, с чем-то глубоким и тёплым и вечным, что заставляет его поверить вопреки всему, что может быть всё ещё наладится и будет хорошо, что может быть они действительно справятся со всем этим дерьмом, что может быть у них есть какое-то будущее, несмотря ни на что происходящее вокруг.

[indent] Дора шепчет совсем близко к его губам, буквально на расстоянии поцелуя — про объятия, про прикосновения, про щекотку и царапанье. Про то, что он может с ней сделать и как именно может взять её. А ещё упоминает портовых шлюх — ведь какая же настоящая морская романтика может обойтись без них, верно?

[indent] Сол с нарочитым трагизмом качает головой так, что волосы падают ему на глаза:

[indent] — Даже не спрашивай. Серьёзно. Я увидел такое, что стоял и думал — поздравляю, Сол, ты теперь гей, это самооборона, организм решил всё за тебя. Секунд двадцать верил. Потом сбежал и отпустило, ура. Но впечатления остались — в тот порт ни ногой.

[indent] Ты шутишь сейчас, но в этой шутке кроется правда. Ты действительно особо не засматривался на других женщин за всё это время. Пресно, скучно, серо, совершенно не хотелось. Потому что они все были не такие, как она. И никто и никогда не сможет быть как она. Никто не сможет её заменить.

[indent] Дора опускает взгляд вниз и замечает кольцо на цепочке — её обручальное кольцо, всё ещё висящее на его шее. Потом она медленно поднимает глаза, встречается с его взглядом, и Солу чудится в её голосе что-то невероятно тёплое, благодарное, безмерно любящее:

[indent] — Я хочу тебя. Я люблю тебя. Я так соскучилась.

[indent] Сол целует её в ответ без промедления — долго, медленно, жарко и глубоко, со вкусом терпкого вина всё ещё остающимся на её губах. Целует в шею, чувствуя пульс, и шепчет между поцелуями:

[indent] — Я тоже. Так сильно. Иди сюда, давай ко мне.

[indent] Он мягко, но настойчиво толкает Долорес обратно на постель, руки лежат на её плечах направляюще, и прижимается своими губами к разгорячённой коже под её рёбрами — там, где можно ясно почувствовать биение сердца и пульсацию крови в венах. Прокладывает медленный путь поцелуев ниже к животу, языком игриво обводит пупок, затем смещается к внутренней стороне её бедра — касается сначала мягко, осторожно, потом чуть прикусывает, слегка прихватывает нежную кожу. Его губы продолжают скользить дальше — по коленке, по икре и наконец замирают на лодыжке Долорес.

[indent] — Помнишь, мы смотрели Тарантино? — неожиданно спрашивает Соломон, задумчиво хмурясь. — И я тогда говорил, что совершенно не понимаю его одержимости женскими ногами? Так вот, оказывается, я был полным идиотом. Абсолютным таким идиотом. А Тарантино был совершенно прав во всём.

[indent] Потом Сол спешно, почти лихорадочно избавляется от собственной одежды, мешающей им обоим — стягивает через голову проклятую гавайскую рубашку, пуговицы предательски цепляются за волосы и путаются. Соломон нетерпеливо дёргает эту проклятую рубашку (давно пора окончательно перейти на удобные свитера), наконец освобождается, небрежно бросает её на пол рядом с койкой. Джинсы тоже летят прочь вместе с бельём — он успевает разве что выудить из заднего кармана помятый тюбик смазки. Но вот форму Долорес он снимает с её плеч совершенно иначе —  почти церемониально, осторожно стягивает ткань с плеч, освобождает тело, постепенно обнажает разгорячённую кожу, стараясь не помять, не повредить и не запачкать ткань, иначе Дора совершенно справедливо оторвёт ему голову и будет абсолютно права в своём гневе. Он аккуратно складывает форменную рубашку, бережно кладёт её на один из деревянных ящиков рядом с койкой — капитанские звёздочки всё так же ярко и торжественно поблёскивают в мягком свете керосиновой лампы.

[indent] Сол нежно целует Дору в плечо, где замечает старый белёсый шрам — почти незаметный, давно затянувшийся, но память о ране навсегда осталась записанной на коже, и её уже невозможно стереть или забыть. Он искренне хочет поцеловать абсолютно каждый шрам и каждый рубец на теле Доры, все старые и все новые, каждую отметину выживания в этом жестоком мире, каждое живое доказательство того, что она боролась изо всех сил, страдала, но никогда не сдавалась и не ломалась. Особенно тот страшный ожог на боку, который стоил Долорес слишком многого и до сих пор болит той потерей, которую невозможно залечить временем и нельзя утешить никакими словами — но зато можно отомстить, забив виновного до смерти битой и сжечь тело дотла.

[indent] Сол медленно поднимает взгляд, смотрит на Долорес долгую тяжёлую секунду с полным пониманием в глазах, но намеренно ничего не говорит вслух о том, как именно она получила этот конкретный шрам и кого невосполнимо потеряла тогда, потому что понимает — этот шрам самый больной из всех, никакие слова здесь не помогут и не утешат, есть такие глубокие раны, которые не лечатся абсолютно ничем, кроме безжалостного времени и постоянного присутствия рядом, кроме того, чтобы просто крепко держать, искренне любить и ни за что не отпускать в темноту.

[indent] И может быть, этого в итоге окажется достаточно для исцеления. Может быть, со временем. Ты очень сильно на это надеешься.

[indent] Соломон снова подтягивается ближе к ней, нависает над Долорес всем телом, смотрит на неё с такой безграничной любовью, которая буквально разливается по его лицу тёплой улыбкой и делает его будто бы чуть моложе своих лет:

[indent] — Знаешь, что самое забавное во всём этом? — говорит он с широкой ухмылкой. — Я всё ещё продолжаю думать про пони и раскраску с блёстками.

[indent] Сол принимается за поцелуи и ласки с той же методичной сосредоточенностью, с какой когда-то давно, в прошлой жизни, тщательно изучал улики на месте преступления — внимательно, дотошно, не пропуская ни единой важной детали, потому что каждая мелочь имеет значение и может оказаться ключевой. Всё его разгорячённое тело плотно прижимается к Доре — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам соприкасаются, он остро чувствует каждый изгиб её тела, каждый её вдох, как грудная клетка расширяется и поднимается под его собственной грудью, и каждый выдох, тёплый и влажный на его разгорячённой коже. Чувствует каждое биение её сердца — учащённое, сильное, невероятно живое, стучащее почти в такт его собственному бешеному ритму.

[indent] Мягким, но настойчивым жестом Сол просит Дору расслабиться полностью, довериться ему, перевернуться на живот, повернуться к нему спиной. Он бережно подтягивает Долорес за талию к себе ближе, его руки крепко обхватывают её бёдра, большие пальцы впиваются в мягкую кожу. Устраивается на коленях позади, выдавливает холодную смазку на свою ладонь — гель прохладный, скользкий на ощупь, пахнет чем-то нейтральным. Растирает на себе медленно и методично, остро чувствуя, как возбуждение болезненно пульсирует под его пальцами, затем переносит внимание на Долорес — его пальцы уверенно скользят между её бёдер, аккуратно размазывают смазку, нежно ласкают, проникают совсем немного внутрь, явственно чувствуют исходящий жар, естественную влагу её тела, отклик на прикосновения. Потом Сол наконец входит в неё — медленно и осторожно, с глубоким стоном, который несёт в себе такое облегчение, такое острое наслаждение, такую искреннюю благодарность судьбе.

[indent] Срань господня, вот оно наконец. Вот именно то самое ощущение, к которому ты так отчаянно тянулся в своих редких хороших снах, что ты ясно видел за закрытыми глазами, когда оставался совершенно один, живо представляя Дору рядом. Она такая горячая, влажная, невероятно тесная, она обхватывает тебя настолько идеально, что одновременно хочется замереть полностью и никогда больше не двигаться, и в то же время хочется двигаться быстрее и жёстче, забывая абсолютно обо всём на свете.

[indent] Его рука решительно тянется к шее Долорес, пальцы находят её волосы, сжимают их у самого загривка, держат у корней — не причиняя боли, но достаточно крепко, властно, откровенно собственнически, ясно показывая, кто именно сейчас здесь главный и кто будет полностью всё контролировать. Сол наклоняется ближе, его губами легко касается уха Доры, шепчет с явной игривостью и лёгкой насмешкой:

[indent] — Ты сама об этом попросила, дорогая. С чего бы мне теперь с тобой спорить и отказывать?

[indent] Первые толчки размеренно медленные и предельно осторожные, почти нежные по своей сути, чтобы дать им обоим достаточно времени окончательно привыкнуть к этому забытому ощущению после такого мучительно долгого перерыва, чтобы сполна прочувствовать каждое малейшее движение. Упоительные, глубокие, откровенно влажные — звуки получаются пошлые и мокрые, абсолютно похабные, они смешиваются с их учащённым дыханием и протяжными стонами удовольствия. Сол низко наклоняется, горячо целует Долорес в обнажённое плечо, губами считает выступающие шейные позвонки — один, два, три, четыре, затем ощутимо прикусывает нежную кожу между её лопаток — это живое доказательство того, что всё это действительно происходит наяву, что это абсолютно реально, что это не сон, не пустая фантазия его измученного разума, не галлюцинация от одиночества. Он продолжает шептать хрипло между жаркими поцелуями и между всё убыстряющимися толчками:

[indent] — Если бы ты только знала... сколько раз я об этом думал, представлял тебя…

[indent] Соломон прекрасно понимает, что на открытой шее Долорес любые следы оставлять категорически нельзя — ей жизненно необходимо сохранять свой с трудом заработанный авторитет среди людей, а командир с россыпью откровенных засосов на шее совершенно не внушает должного уважения, выглядит несерьёзно и легкомысленно, моментально становится лёгким объектом для сплетен и двусмысленных шуточек, безвозвратно теряет свою власть и влияние. Но зато всё остальное её тело, особенно там, где кожа надёжно скрыта плотной одеждой — это полностью его личная территория и владения. Сол с наслаждением прикусывает её плечо, намеренно оставляет заметные следы на коже Доры — не слишком глубокие, чтобы не причинить настоящей боли, но достаточно видимые и ощутимые, такие, которые будут постоянно напоминать Долорес о нём и об этой ночи завтра утром.

[indent] Связных мыслей в голове практически нет — остаются только чистые ощущения. Дора стонет под ним, и этот звук её голоса заводит только сильнее, безжалостно разжигает и раздувает бушующий огонь желания где-то глубоко внутри, неумолимо заставляет двигаться всё быстрее, грубее и глубже с каждым толчком.

[indent] Немедленно замедлись, сейчас же. Играй с ритмом и скоростью. Сделай эту ночь по-настоящему незабываемой для неё. Будь щедрым, будь внимательным, будь хорошим, будь полностью достойным её.

[indent] Сол сознательно задаёт их общий темп — размеренный, тщательно контролируемый, несмотря на практически непреодолимое желание окончательно сорваться с цепи, просто жёстко трахать её до полного забвения и изнеможения, до того самого момента, когда они оба физически не смогут больше двигаться и будут просто лежать совершенно обессиленные и полностью опустошённые. Его рука на затылке Доры продолжает держать достаточно крепко, не позволяя ей подняться, не давая никакой возможности сопротивляться, наглядно демонстрируя свою безусловную власть, доминирование и абсолютный контроль над ситуацией.

[indent] Движения постепенно становятся ощутимо резче и грубее, Сол с нескрываемым восхищением любуется тем, как Долорес красиво выгибается под ним, как её спина прогибается изящной аркой, как все мышцы ритмично напрягаются в идеальный такт его собственным движениям, как буквально всё её разгорячённое тело активно откликается, живёт и существует вместе с ним в этот момент, дышит в полный унисон. Его свободная ладонь снова скользит вперёд и вниз, между её широко раздвинутых ног — он отчаянно хочет ясно чувствовать, как она сильно сжимается вокруг него, как мелко дрожит всем телом, окончательно забывая абсолютно обо всём остальном — о живых и мёртвых, о тяжёлой ответственности, о болезненном прошлом и неопределённом будущем. Хочет, чтобы Дора была только здесь и сейчас, исключительно с ним, полностью и целиком, без остатка. Хочет, чтобы она получала искреннее удовольствие никак не меньшее, чем он сам в этот момент, чтобы всё это было по-настоящему взаимно, абсолютно обоюдно, действительно общим и разделённым.

[indent] Потом Сол внезапно останавливается практически полностью — почти выходит из неё до самого конца, специально замирает на мгновение, откровенно дразнит и провоцирует Дору, отчётливо слышит всхлип, и только после этого входит обратно снова мучительно медленно. Методично и безжалостно разгоняя Долорес к самому краю, чтобы в последний момент резко замедлиться, нарочно оттягивая развязку, категорически не давая сорваться и растягивая удовольствие, намеренно делая почти физически невыносимым.

[indent] Ночь за бортом длинная и тёмная, им совершенно некуда торопиться, весь окружающий мир за бортом вполне может немного подождать, все живые и все мёртвые тоже могут подождать, абсолютно все и каждый могут подождать. У них сейчас есть драгоценное время — время исключительно друг для друга, время именно для этого, для настоящей близости, для того чтобы чувствовать себя по-настоящему живыми, настоящими, любящими и любимыми, для того чтобы хоть на один короткий миг забыть о том абсолютном ужасе и кошмаре, что постоянно творится в этом мёртвом мире.

[indent] Сол низко наклоняется ещё ближе, губами нежно касается разгорячённого плеча Доры, затем слегка прикусывает мочку её уха, шёпот переполнен собственничеством, безграничной любовью и совершенно бесконечным обожанием:

[indent] — Только моя навсегда. И я только твой.

[indent] Его рука на её тёмных волосах заметно сжимается ещё крепче, другая рука при этом продолжает ласкать между ног — влажные пальцы двигаются всё быстрее, настойчивее, требовательнее и безжалостнее, не давая Долорес передышки. Соломон остро чувствует, как напряжение стремительно нарастает и в нём самом, неумолимо приближаясь к критической точке, но он всё ещё отчаянно хочет, чтобы именно Дора достигла пика первой, он хочет услышать её по-настоящему громкий стон полной капитуляции.

[indent] Но определённо не прямо сейчас — потому что он искренне хочет видеть лицо Долорес в тот самый решающий момент оргазма.

[indent] Снова заметно замедляясь и полностью замирая на короткую секунду, сознательно давая им обоим возможность хоть немного перевести сбившееся дыхание и прийти в себя, Сол осознанно переходит на гораздо более мягкий и спокойный ритм — совершенно без спешки, без агрессивного напора, просто чистое наслаждение текущим моментом. Его дыхание горячее на коже Доры, он целует её между лопаток, проводит носом по позвоночнику. Его голос чуть задыхающийся, но всё ещё способный на шутку:

[indent] — А что там насчёт тех самых объятий и щекотки, которые ты мне так заманчиво обещала? Или уже успела забыть?

[indent] Ты намекаешь ей совершенно ненавязчиво и очень игриво. Потому что обнимать тебя, щекотать, гладить и царапать своими ногтями Дора сможет только в том случае, если повернётся к тебе лицом. Потому что это действительно важно для тебя — видеть её глаза, читать в них удовольствие и любовь. Потому что ты отчаянно хочешь видеть её лицо именно в тот момент, когда она кончает, хочешь запомнить это выражение блаженства.

[indent] Керосиновая лампа в углу каюты продолжает мягко светить, живое пламя внутри неё постоянно колеблется, отбрасывая на потемневшие деревянные стены длинные причудливые  тени. Окружающий мир продолжает существовать, совершенно равнодушный к их отчаянной попытке быть по-настоящему счастливыми здесь и сейчас, среди бесконечных толп мёртвых и умирающих. А они находятся именно здесь, живут в этом единственном драгоценном моменте — вместе, живые и дышащие, настоящие и осязаемые, безнадёжно потерянные друг в друге и одновременно найденные друг другом, одновременно целые и глубоко сломанные, искренне любящие и безмерно любимые в ответ.

♫

[indent] Всё вокруг перестаёт существовать, растворяясь на периферии сознания и оставляя только их собственное дыхание — прерывистое, учащённое и сбивающееся. Звук прикосновений кожи о кожу, влажный и откровенный, непристойно честный, смешивается с шорохом постельного белья, сминающегося под телами, с тихим звяканьем цепочки с кольцом на шее Сола, качающейся в такт движениям.

[indent] Сол смотрит на Дору — на её лицо, разгорячённое до румянца и влажное от пота, который блестит на висках, на скулах и стекает тонкими струйками по шее, исчезая в ямочке между ключицами. Растрёпанные волосы, тёмные и влажные, прилипли ко лбу и щекам, и ему хочется убрать их, но не хочется отрывать руки от её тела. Долорес обнимает его бёдрами, ноги обхватывают его талию и притягивают ближе.

[indent] — Вот так пощекотать? Вспомнил портовых шлюх и захотел стать геем, любимый?

[indent] Сол фыркает с притворной обидой и настоящим весельем. Ловит руку Доры, отводит в сторону и прижимает к койке над головой.

[indent] — Запрещённый приём, красную карточку тебе, — говорит он, глядя Долорес в глаза. — И вообще, вся эта ситуация, — он делает акцент движением, медленно и глубоко входя в неё, — не наводит тебя на мысль, что гей из меня самый неудачный в истории?

[indent] Он прижимается лбом к её лбу, усмехается:

[indent] — И я доволен таким исходом, если честно.

[indent] Сол целует Долорес — коротко, игриво, всё ещё улыбаясь в поцелуй, чувствуя, как смех растворяется в чём-то более глубоком, более серьёзном. Дыхание меняется, становится тише, медленнее, тяжелее. Шутки отступают, уступая место тишине, наполненной только звуком их дыхания. Игривость никуда не исчезла, она просто отступила на задний план, уступив место чему-то большему — нежности, близости, любви, которая не нуждается в словах, чтобы быть понятой.

[indent] Соломон замирает на мгновение, когда Дора гладит его по щеке, будто кто-то нажал на паузу во всей вселенной. Ладонь Долорес на его лице — мягкая, тёплая, чуть влажная от пота. Пальцы скользят по коже, оставляя за собой след тепла, убирают капли пота со лба и висков, приглаживают волосы, торчащие во все стороны. Это простое прикосновение, такое обыденное, такое домашнее, почему-то трогает его больше, чем самые страстные ласки. Она целует его нежно, губы мягкие и тёплые, слегка солёные от пота. Обнимает крепко, руки обвивают его шею и держат, не отпуская.

[indent] — Ты такой красивый, знаешь…

[indent] Она видит тебя. Не очередного выжившего, не капитана или торговца. Просто тебя. Сола. Человека с растрёпанными волосами и усталыми глазами, человека, который два года жил в полусне. Человека, которого она любит.

[indent] Сол целует Дору в ответ — медленно и нежно, благоговейно, губы мягкие на её губах, дыхание смешивается с её дыханием, вкус солёный от пота и сладкий от того, что она — его Дора, его любовь, его дом.

[indent] — Ты тоже, — шепчет он между поцелуями, голос дрожащий на краях слов. — Самая-самая красивая. С первого взгляда и до сих пор.

[indent] Долорес переворачивается на спину, подкладывает подушку под поясницу, устраиваясь поудобнее. Сол прижимается к ней всем телом — грудью к груди, чувствуя, как их сердца бьются вразнобой, животом к животу, мышцы напряжены и расслаблены одновременно. Бёдрами к бёдрам. Кожа к коже, скользкая от пота, липкая и горячая. Это ощущение — быть так близко, так прижатым, так слитым — одновременно успокаивает и возбуждает до дрожи. Они обнимаются — руки обвивают, сжимают и держат, пальцы скользят по коже, оставляя следы давления, которые побелеют через секунду и покраснеют снова. Целуются долго, медленно и глубоко, откровенно, жадно, без стеснения и без спешки. Языки скользят и переплетаются, исследуют, помнят, заново открывают знакомые территории. Дора впивается ногтями в его спину — не больно, но чувствительно. Царапает кожу, проводит линии от лопаток до поясницы. Соломон знает, что там останутся следы, тонкие красные полоски, которые он будет чувствовать завтра, когда будет натягивать рубашку или двигаться. И Соломону это нравится — знать, что Долорес оставила свой след на нём, что он принадлежит ей сейчас так же, как она сейчас принадлежит ему.

[indent] Воссоединение, возвращение домой после долгого, мучительного изгнания. Как заново собрать себя из осколков.

[indent] Сол входит в неё снова, их губы не разрываются, поцелуй продолжается, углубляется и становится частью движения. Руки скользят по телу Доры — по бокам, чувствуя каждое ребро под кожей и каждый изгиб талии, по бёдрам и спине, которую она выгибается навстречу ему, предлагая, приглашая и требуя больше. Одна его рука находит её ладонь, пальцы переплетаются и сжимаются крепко. Долорес сжимается вокруг него — горячая, влажная, невероятно тесная, Соломон чуть не теряет контроль сразу, прямо в первые секунды. Дора дрожит под ним, всё её тело отзывается на каждое движение, на каждый толчок и каждое прикосновение. Он чувствует это всем собой — как она принимает его, как её тело помнит его тело, узнаёт после двух лет разлуки.

[indent] Никаких больше шуток. Если ты сейчас, прямо сейчас посмеешь ляпнуть хоть одно остроумное замечание, она превратится в самку богомола, а твоя голова станет её ужином.

[indent] Волос Доры попадает ему в рот во время очередного поцелуя — длинный, тёмный, с привкусом пота. Сол фыркает, отстраняясь на секунду, убирает его рукой и тихо усмехается, и этот момент нелепости посреди страсти делает всё ещё более настоящим. Постельное неудобно сбивается под ногой, комок ткани давит. Сол поправляет одной рукой, не прерывая движения, снова прижимается к Доре. Тело потное, кожа скользит о кожу с тихим чавкающим звуком, не романтичным, но честным. Внезапно в колене что-то хрустит — не больно, просто неприятно, как напоминание о возрасте, о том, что им уже не двадцать пять и даже не тридцать.

[indent] Вы оба мокрые, будто искупались. Спина начинает ныть. Волосы лезут в глаза. Но тебе плевать. Абсолютно, категорически плевать. Ты можешь пережить что угодно ради ради неё.

[indent] Сол нависает над Дорой — встаёт на колени, выпрямляется и прижимает её таз к своему. Одну руку удерживает на её бедре, большой палец поглаживает внутреннюю сторону, чувствуя, как Долорес дрожит под прикосновением. Задаёт ритм — не медленный, а интенсивный, напряжённый и глубокий в каждом толчке, заставляющий её выгибаться сильнее. Левая рука скользит по телу Долорес  — по груди, ладонь накрывает полностью и сжимает мягко, обводит соски большим пальцем, чуть оттягивает. Сол слышит, как Дора вздыхает, как выгибается сильнее, и ведёт ладонью потом ниже, по животу, чувствуя, как её мышцы напрягаются и расслабляются под пальцами. К тому месту, где они соединяются, где их тела становятся одним. Соломон любуется Дорой, запоминает каждую деталь, как будто видит в первый раз, хотя видел тысячи раз за столько лет вместе. Смотрит, как Дора выгибается под его руками, как грудь поднимается и опускается в учащённом ритме дыхания, как дрожат бёдра, как Долорес сжимает простыню в кулаках. Её голос, её стоны — это самая красивая музыка, которую он когда-либо слышал. И вид такой Доры — растрёпанной, разгорячённой, стонущей под его руками — заводит до безумия. Сол сам уже на грани, чувствует, как напряжение растёт внутри, как собственное дыхание становится рваным. Он ведь не железный, и теперь она здесь, под ним, вокруг него, и ему сложно сдерживаться, сложно не сорваться прямо сейчас.

[indent] Держись. Потому что дамы вперёд — старое правило. Она первая, а ты должен подождать, потому что хочешь видеть её удовольствие и быть его причиной.

[indent] Движения глубокие, настойчивые, каждый толчок прочувствованный и точный. Сол не спешит к финалу, но и не медлит, задавая ритм, который заставляет Долорес задыхаться и выгибаться сильнее. Смакует каждое мгновение, каждое ощущение того, как она сжимается вокруг него, как принимает глубоко. Его пальцы между их телами, влажные, ласкающие и синхронные с толчками, с той точностью, которая приходит только от восьми лет изучения её тела. Соломон слушает дыхание Доры — как оно ускоряется, превращается в стоны, которые срываются с губы.

[indent] — Не сдерживайся, — просит он, голос низкий и сорванный от напряжения и желания. — Хочу видеть тебя. Всю.

[indent] И это ощущение — чувствовать, как Долорес приближается к краю, и знать, что это он доводит её до этого, его руки и его тело, его любовь — распаляет самого так сильно, что Сол едва держит себя в руках. Напряжение в собственном теле почти невыносимое, каждый толчок отдаётся волной жара, Соломон сжимает зубы, пытаясь продержаться ещё немного, ещё чуть-чуть, потому что Дора должна быть первой. Потому что она заслуживает этого — заслуживает чувствовать себя любимой, желанной, драгоценной и единственной. Заслуживает потерять тот чёртов контроль, который давит на неё каждый божий день, каждый час, каждую минуту.

♫

[indent] Сол смотрит на то, как Дора выгибается под ним — голова откинута назад, обнажая горло, где пульс бьётся быстро и отчаянно под кожей, маленький барабан жизни, который он мог бы поцеловать, но сейчас только смотрит, завороженно и жадно. Рот приоткрыт, губы яркие и припухшие от поцелуев, дышащие его именем. Её ноги обвивают его талию, пятки упираются в поясницу, подтягивая ближе, глубже, требовательно и жадно. Он внутри неё — и есть только жар, влажность, тесность, пульсация, которая откликается на каждое его движение.

[indent] Дора зовёт его нежно между вздохами, расцеловывая его лицо, шею, плечи — солнце, моё солнце.

[indent] Солнце. Ты снова солнце для неё. Ты снова светишь.

[indent] Сол слушает её стоны — протяжные, надрывные, честные, без притворства и стеснения. Каждый звук пронзает его насквозь и заставляет двигаться сильнее, глубже, настойчивее. Он смотрит на её лицо, на то, как оно меняется — от напряжения к удовольствию, от сосредоточенности к полной потере контроля. Видит, как её глаза закатываются, как губы шепчут что-то бессвязное, как на шее выступают жилки от напряжения. И когда она вспыхивает — когда её тело выгибается в последний раз, когда крик вырывается из горла громко и отчаянно, когда она сжимается вокруг него так сильно, что почти больно — и в то же время упоительно хорошо.

[indent] Тревожное и колючее чувство, что сидело где-то глубоко в сознании, на самой периферии, едва различимое, но постоянно царапающее изнутри — отпускает. Ненадолго. Ненамного. Но отпускает.

[indent] Ты не хочешь об этом думать. Не сейчас.

[indent] Её удовольствие — это его удовольствие. Видеть, как Долорес стонет под ним, слышать её голос, чувствовать, как она дрожит — это лучше, чем собственный оргазм. И это зрелище обрушивает последние остатки его самоконтроля. Сол заканчивает после неё. С долгим стоном, с судорожным вдохом, который обжигает лёгкие огнём, с ощущением, что весь мир концентрируется до этой каюты, до этой койки, до Долорес под ним, до этого единственного момента, когда он наконец-то позволяет себе взять удовольствие, а не только отдавать его.

[indent] Соломон падает на постель рядом с Дорой — тяжело и бессильно, как мешок с костями. Голова на подушку, ткань влажная от пота и прилипает к щеке, пахнет их обоими — солью, усталостью, близостью. Дыхание рваное и неровное, сердце колотится отчаянно — в висках, в шее, в рёбрах, словно пытается вырваться наружу.

[indent] Дора поворачивается на бок и привычным движением закидывает ногу на его бедро. Её ладонь скользит по его груди, поднимается к лицу, гладит влажную кожу успокаивающими движениями. Мурлычет что-то про то, что он лучший, что он её герой, что он так старался. Гладит по волосам, дарит невесомые поцелуи на виске, на щеке, на уголке губ — лёгкие  как дыхание. Спрашивает, что у него там с самочувствием, будто Сол пенсионер, жив ли он вообще или уже отправился в мир иной.

[indent] Соломон только стонет в ответ — звук где-то между смехом и выдохом. Поднимает руку с усилием, каждое движение даётся с трудом, и показывает большой палец вверх. Жест слабый и еле заметный, рука дрожит мелкой дрожью.

[indent] — Чувствую себя прекрасно, — выдыхает он хрипло. — Если не считать, что сейчас развалюсь по частям. Прямо здесь, на этой койке. Подлатаешь меня потом изолентой?

[indent] Дора наклоняется и целует его в кончик носа. Смешно. Мило. Неожиданно нежно Сол улыбается в ответ — слабо, устало, но искренне, уголки губ приподнимаются, глаза прикрыты и ресницы слипаются от усталости. Он смеётся тихо, когда она упоминает очерёдность оргазмов, да и что пальцы с языком её вполне устроят как альтернатива в следующий раз.

[indent] Сол фыркает — коротко, с лёгкой насмешкой над собой и над ситуацией.

[indent] — Это приглашение на второй раунд? — спрашивает он, голос насмешливый и с хрипотцой. — Хорошо, но только не сейчас. Потому что, честно говоря, я сейчас даже шевельнуться не могу.

[indent] Но ты бы попробовал. Если бы она попросила, если бы ей было недостаточно — ты бы попробовал. Выжал бы из себя последние силы.

[indent] Они лежат, обнимаются и нежатся в объятиях друг друга. Сол привычно гладит бедро Доры — медленно, рассеянно, пальцы скользят по коже и чувствуют её мягкость, тепло, которое исходит от неё Её ладонь на его плече гладит и утешает дрожащие мышцы, задевает шрам на правом плече — длинную неровную линию, белёсый рубец, который тянется от ключицы почти до локтя. Первые дни апокалипсиса, когда всё только рухнуло и мир превратился в хаос. Когда каждый день был лотереей, где выигрыш — это просто увидеть следующий рассвет. Рана была паршивая — много крови, всё плечо в красном, липкое и горячее, кровь текла между пальцев, когда он пытался зажать её. Сол тогда ещё думал, что повредил сухожилие, что рука вообще откажет, что больше никогда не сможет нормально двигать ею. Но повезло. А если бы всё кончилось плохо… тогда бы повезло, что он левша — видимо, это не учли, когда решили ткнуть колюще-режущим по несчастной правой конечности.

[indent] Сол рассеянно накручивает прядь волос Доры на палец — мягкие, тёмные, чуть влажные от пота и душа, шелковистые и пахнущие шампунем. Мысли лёгкие, как сахарная вата, расплываются и не держат форму. Не может сосредоточиться ни на чём. Да и не хочет думать. Сил нет. Желания нет. Сейчас просто хочется лежать, чувствовать Долорес рядом, дышать одним воздухом, верить, что всё хорошо, что она довольна.

[indent] Почему каждое твоё прикосновение должно что-то доказывать?

[indent] Сол целует Дору в плечо — нежно и легко, губами касается тёплой кожи, переплетает пальцы с её пальцами в ладони, сжимает и держит крепко. Становится её солнцем — обнимает, согревает своим телом, дышит в её волосы, улыбается, когда она что-то говорит сонно. Дора говорит, что сейчас уснёт, но ей надо в туалет, а там холодно. Сол думает о том, что где-то у него есть тёплые свитера — шерстяные, толстые, зимние. А ещё домашние спортивные штаны с начёсом внутри, мягкие и уютные. И тёплые носки — вязаные шерстяной нитью. Хочет сказать это, открывает рот, но не успевает.

[indent] — Горячая вода есть? — продолжает Дора, заворачиваясь в его объятия, прижимается теплом к теплу. — Пойдём в душ. Сэкономим, ммм?

[indent] Сол кивает вяло, голова тяжёлая, веки слипаются и ресницы склеиваются от усталости. Поднимает голову — усилие почти героическое, мышцы шеи протестуют — и смотрит на Долорес игриво-умоляющим взглядом.

[indent] — Ещё пять минут, — просит он сквозь усталость. — Иначе я отключусь в том же душе.

[indent] Ещё немного обнимаются. Лежат. Дышат — медленно, синхронно, в такт, грудь поднимается и опускается в унисон. Наслаждаются близостью и теплом. Все другие звуки приглушённые, далёкие, нереальные, как через вату — плеск воды за бортом, скрип досок, тихое мяуканье котов где-то на палубе. Но потом всё-таки поднимаются и идут в душ — маленький закуток, совмещённый с туалетом, пол холодный под босыми ногами, плитка влажная и скользкая. Тесная душевая кабина металлическая, чуть-чуть ржавая по краям, с трещиной в углу, заклеенной изолентой и герметиком. Вода нагревается от двигателя корабля, и она достаточно горячая, чтобы согреться, чтобы смыть пот, усталость, соль и липкость с кожи.

[indent] Вдвоём принимают душ. Тесно, скользко, плечом к плечу, бедром к бедру, кожа к коже. С лёгкими поцелуями — не интимными, просто милыми, тёплыми, уютными и домашними. В губы, в щёку, в плечо, в мокрые волосы. Смывают пот с тел и волос — медленно, тщательно, заботливо, как ритуал. Сол моет спину Долорес, пальцы скользят по позвоночнику и лопаткам, мыло пенится и белая пена стекает по коже ручейками, собирается у поясницы. Дора моет спину ему — массирует плечи и шею, там, где мышцы всё ещё напряжены.

[indent] Легко и тепло, как делали сотни раз раньше. В другой жизни, в другом мире.

[indent] Забота. Простая, тихая, обыденная. Это и есть любовь, помнишь? Она не всегда про грандиозные жесты, не цветы или подарки. Иногда просто нужно помыть друг другу спину. Проверить, не замёрз ли другой. Согреть своим телом.

[indent] Из душа — сразу в каюту, где можно замотаться в одеяло. Простыни мокрые и неприятные, прилипают к коже. Сол не хочет их менять, сил нет, желания нет, руки едва поднимаются. Поэтому он достаёт из ящика мягкий пушистый плед — тёмно-синий, тяжёлый, но приятный на ощупь — и стелет сверху на простынь перед тем, как упасть на койку и утянуть Долорес за собой. Успевает разве что покрутить фитиль лампы — пальцы поворачивают маленький винт, пламя уменьшается и скоро само погаснет, керосина почти не осталось, нужно будет заправить завтра.

[indent] Они лежат под тяжёлым мягким пледом и болтают — тихо и сонно.

[indent] — Как там в Кларке? — спрашивает Сол лениво, сквозь полудрёму, глаза уже закрыты. — У тебя были хорошие дни на этой неделе? Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста.

[indent] Он слушает, как Дора говорит, и её голос убаюкивает, обволакивает как тёплое одеяло. Слова расплываются в его сознании, но Соломон ловит обрывки — и улыбается, не открывая глаз.

[indent] — А я как-то наткнулся на бутик, — говорит Сол с сонной усмешкой, не раскрывая глаз, поглаживая Долорес по голове, перебирая мокрые после душа пряди между пальцев. — Армани, Гуччи, Дольче и Габбана, весь этот шик. Витрины целые, манекены в костюмах. Продал всё это барахло за канистру бензина и удочку со снастями. Где-то теперь есть модник-выживший — ходит в костюме за три тысячи и ловит рыбу с палки.

[indent] Ты шутишь про конец света. Потому что если не шутить — придётся признать ужас всего этого.

[indent] Они болтают о чём-то ещё — голоса тихие и сонные, слова путаются и мысли расплываются как акварель на мокрой бумаге. Веки тяжелеют, дыхание замедляется и становится глубоким и ровным.

[indent] Вот так. Тихо, мирно. Без драмы, без катастроф. Просто ты и она. Разговариваете и засыпаете вместе. Это счастье. Ты когда-то почти забыл, каково это, но сейчас вспомнил.

[indent] В какой-то момент Соломон не замечает, как сознание проваливается в дремоту. Просто закрывает глаза — всего на секунду, кажется, всего моргнул на мгновение. И проваливается в сон.

~

♫

[indent] Темнота.

[indent] Холодная, давящая и абсолютная. Соломон в воде — солёной, ледяной, заполняющей рот и нос и уши. Жидкость тяжёлая и вязкая, тянет вниз неумолимо и жадно. Он пытается дышать, но вода заливает горло, он давится и захлёбывается, кашляет, но звука нет. Из лёгких выходят только пузыри воздуха — крупные и серые которые поднимаются вверх и лопаются на поверхности, которую он не видит, которая слишком далеко, недостижимо далеко.

[indent] Четыре ржавые стены, металл холодный и шершавый, покрытый наростами ракушек и водорослей, слизистый и скользкий под пальцами. Грузовой контейнер на дне. Стены давят и сжимаются, становятся ближе с каждой секундой, душат как кулак вокруг горла. Нет выхода. Двери захлопнулись — глухой металлический лязг, окончательный и безапелляционный, как приговор, как удар молотка судьи.

[indent] Ты здесь умрёшь. Ты это знаешь. Всегда знал. С того самого раза. Сгниёшь здесь, вместе с остальными.

[indent] Тусклый свет фонарика — луч дрожащий и слабый, жёлтый и больной, батарея садится и медленно умирает. Но он не помогает, только высвечивает тени по углам — движущиеся и колышущиеся,. Движения стеснённые, сквозь воду, медленные и отчаянные, как в замедленной съёмке. Руки не слушаются, пальцы скребут по металлу, ногти ломаются. Ноги словно свинцовые, не поднимаются, не двигаются.

[indent] Паника. Чистая, животная, первобытная паника, которая взрывается в груди и заполняет всё сознание. Нужно выбраться. Нужно найти выход. Нужно дышать. Но выхода нет. Воздуха нет. Есть только вода и тьма.

[indent] И лица. Вокруг. Везде. Со всех сторон.

[indent] Искажённые и сгнившие. Серые, зеленоватые, бледные Плоть отпадает клоками, обнажая кости и хрящи — белые, жёлтые, чёрные от гнили. Тела раздутые от воды, вздувшиеся, неестественно большие и прогрызенные рыбами и крабами — дыры в животах, рваные края, пустые глазницы, чёрные провалы в ничто. Открытые рты, полные водорослей и ила, зубы торчат кривые и обломанные, некоторые выпали, оставив чёрные дыры в дёснах.

[indent] Сол пытается двигаться, отстраниться, уплыть, но тела хватают его. Руки холодные и скользкие, с кожей, которая сползает, как мокрые перчатки, обнажая кости. Пальцы цепляются и впиваются, ногти царапают кожу, оставляют борозды. Тянут вниз. Глубже. В темноту, где даже фонарик не достаёт, где только абсолютная, беспросветная чернота и ржавый металл. Он кричит, но звука нет — вода поглощает голос, заполняет рот, горло, лёгкие. Никто не слышит. Он один. Совершенно, абсолютно один в железной коробке на дне океана. Холод ледяной, пронизывающий до костей, до самой души. Вода высасывает тепло из тела быстро и жадно. Пальцы немеют, ноги тяжелеют, мысли замедляются.

[indent] Ты заперт в контейнере на дне океана с десятками трупов. Видишь их лица. Чувствуешь их руки. Они мёртвые, но они тебя держат. Не отпустят. Потому что ты один из них теперь, ещё один труп в коллекции.

[indent] И одно лицо особенно ярко выделяется среди остальных.

[indent] Чёрные волосы, длинные и развевающиеся в воде, как водоросли, как щупальца. Глаза чёрные и пустые, как провалы в ничто, как колодцы без дна. Губы полные, но синие и восковые. Черты, которые он знает наизусть. Которые целовал тысячу раз. Которые любил больше всего на свете.

[indent] Но мёртвые.

[indent] Нет. Нет. Не она. Пожалуйста, не она. Кто угодно, что угодно, но не она.

[indent] Бледное лицо, кожа восковая и прозрачная, вены проступают под ней тёмными чернилами, паутина смерти. Оно плывёт к нему медленно и неумолимо, не торопясь, зная, что он никуда не денется. Руки тянутся — пальцы длинные и костлявые, ногти обломанные и чёрные. Рот открывается медленно, челюсть отвисает с тихим хрустом. Из него льётся вода — чёрная как кровь, густая и вязкая, с кусками чего-то гниющего.

[indent] Дышать нечем. Совсем. Лёгкие в агонии, горят и разрываются изнутри, пытаются вытолкнуть воду, но она продолжает поступать, заполнять, душить, убивать. Грудь сдавлена, рёбра трещат от напряжения. Выхода нет. Совсем. Двери захлопнулись и заржавели. Стены сжимаются. Потолок опускается. Пространство уменьшается с каждой секундой. Животный ужас перед смертью, перед темнотой, перед пожирающим само себя пространством, из которого невозможно выбраться. Перед одиночеством — полным, абсолютным, окончательным.

[indent] Ты здесь умрёшь. В темноте, в железной ловушке. Никто не вытащит. Ты сам не выкарабкаешься. Полностью бессильный, полностью беспомощный, полностью один.

[indent] И в какой-то момент, посреди этого ужаса, сквозь шум воды в ушах и стук собственного сердца — всё медленнее, всё тише — он слышит голос. Далёкий и искажённый, как сквозь километры воды. Но настоящий. Живой. Знакомый. Зовущий его обратно.

~

[indent] Сол просыпается с резким, судорожным вдохом — хриплым и болезненным, со свистом в горле, воздух режет дыхательные пути как осколки стекла. Воздух врывается в лёгкие жадно и обжигает их огнём, наполняет до боли в рёбрах, до ломоты во всей груди.

[indent] Темнота. Абсолютная. Лампа погасла полностью, керосин кончился.

[indent] Полная дезориентация. Мир перевёрнут, искажён, нереален. Холодный пот покрывает всё тело — липкий, ледяной, противный. Голая кожа мокрая, плед прилип к спине, к груди, к животу, тяжёлый и удушающий. Мышцы напряжённые и дрожащие, каждая клетка вопит от адреналина и ужаса. Сознание всё ещё немного в кошмаре — в замкнутом пространстве, в воде, среди мёртвых лиц и рук, которые тянут вниз. Глаза привыкают к темноте медленно и мучительно, зрачки расширяются болезненно. Каюта. Он в каюте. Койка под ним. Плед, сбившийся в комок у ног.

[indent] И наконец он разглядывает её.

[indent] Долорес. Рядом. Близко. Её лицо в полумраке, едва различимое.

[indent] Она его разбудила. Голос вытащил из кошмара.

[indent] Живая. Настоящая. Тёплая. Дышащая — грудь поднимается и опускается ровно и спокойно.

[indent] Ты в безопасности. Она в безопасности. Это был только сон. Твой любимый старый кошмар. Скучал по нему? Конечно же скучал.

[indent] Соломон дышит тяжело и прерывисто, грудь вздымается и опускается неровно. Пытается успокоиться и замедлить ритм, но сердце не слушается, паника сидит глубоко и не отпускает. Руки дрожат мелко и неконтролируемо, пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, и разжимаются. Лицо мокрое от пота, холодное и липкое, волосы прилипли ко лбу, к вискам. Горло сухое и саднит, язык прилип к нёбу, во рту привкус металла и страха.

[indent] Он смотрит на Дору и не моргает, боится моргнуть, боится, что она исчезнет. Пытается сфокусироваться на её лице — на живом, тёплом и настоящем. Не может говорить. Ещё не может. Рука тянется к Доре медленно и неуверенно, дрожит так сильно, что путь до её плеча кажется бесконечным. Касается наконец её плеча, чувствует тепло кожи, мягкость, пульс под пальцами — ровный, спокойный, живой.

[indent] Сол сглатывает с трудом и болезненно, комок в горле почти непреодолим. Пытается что-то сказать, губы шевелятся, но голос не слушается. Наконец выдавливает из себя:

[indent] — Прости, — голос ломаный, едва слышный шёпот. — Просто кошмар. Старый. Я думал… я думал, что ты…

[indent] Не может договорить. Слова застревают, обрываются.

[indent] Тянется к Долорес сильнее и обнимает резко, отчаянно, почти грубо, как утопающий хватается за спасательный круг, как последнюю надежду. Прижимает к себе и зарывается лицом в её волосы. Руки обхватывают её спину и сжимают, держат крепко, почти до боли, как будто боится, что она исчезнет, растворится, окажется частью кошмара.

[indent] — Приснится же такое, — шепчет он в её волосы, голос дрожит и ломается. — Ненавижу эти сны.

[indent] Попытка убедить себя и вернуться в реальность. Отпустить кошмар — отпустить воду, мёртвые лица и контейнер. Вернуться к ней. К свету. К солнцу. К жизни.

[indent] Он держит Долорес. Просто держит и дышит вместе с ней, синхронизирует дыхание с её дыханием. Пытается успокоиться и поверить, что всё хорошо. Что кошмар — это только кошмар, а не пророчество. Постепенно паника отступает — медленно, неохотно, оставляя после себя холодную дрожь в мышцах и тяжесть в груди. Дыхание выравнивается, становится глубже и ровнее, сердце замедляется до почти нормального ритма. Но ощущение замкнутого пространства не уходит полностью. Стены каюты всё ещё слишком близко. Потолок всё ещё слишком низкий. Воздух спёртый и тяжёлый.

[indent] Соломон отстраняется чуть-чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть Доре в глаза. Темнота почти абсолютная, но он видит её силуэт, чувствует её дыхание на своём лице — тёплое, ровное, успокаивающее.

[indent] — Спасибо, что разбудила, — шепчет он, уже спокойнее, тише. — Не знаю, сколько бы ещё… там пробыл.

[indent] Он проводит рукой по лицу, вытирает пот, вытирает глаза, пытается сфокусироваться на настоящем моменте, на реальности, а не на призраках прошлого.

[indent] — Можем… можем выйти на палубу? — спрашивает Соломон, и в голосе слышна не просьба, а что-то большее — потребность, почти отчаянная нужда в воздухе. — На пять минут. Только найду что-нибудь тёплое надеть.

[indent] Если выйдешь — станет легче. Всегда становилось легче.

[indent] Сол поднимается первым — медленно, с усилием, ноги ватные, тело всё ещё дрожит мелкой дрожью. Достаёт из ящика одежду — тёплые свитера, спортивные штаны, толстые вязаные носки. В других ящиках находятся шарфы и шапки, перчатки без пальцев. Конец октября, на палубе холодно, но нужно выбраться из этой коробки. Сол помогает Доре натянуть свитер, поправляет шарф на её шее, целует в лоб — быстро, легко, благодарно.

[indent] Они выходят на палубу, и холод обрушивается сразу — резкий, колючий, но отрезвляющий и живой. Ветер треплет волосы, хватает за одежду, свистит в снастях и верёвках. Соломон вдыхает глубоко — полной грудью, жадно, как после долгого погружения, как после удушья. Воздух холодный и солёный, пахнет илом и речным песком, водорослями и свободой, пространством и жизнью. Паника окончательно отступает, оставляя после себя только усталость.

[indent] Соломон стоит у борта и смотрит на воду, на отражение огней Кларка в тёмной глади. Дышит. Просто дышит, медленно и глубоко. Потом поворачивается к Доре, улыбается ей слабо, благодарно. Обнимает за плечи, притягивает к себе, делится теплом. И горько усмехается, глядя на огни на берегу, далёкие и тусклые:

[indent] — Я рассказывал, какие в Альянсе архитекторы работают? — спрашивает он с лёгкой иронией, но без злобы. — Нет-нет, там неплохо, конечно. Если не считать военные порядки. И то, что даже травку не покурить — сразу под трибунал отправляют за нарушение дисциплины.

[indent] Сол делает паузу, закрывает глаза, сдувает с лица прядь волос..

[indent] — Умники-командующие построили целый город из контейнеров. Представляешь? Муравейник из грузовых контейнеров, всё как в Китае. Один на другом, штабелями утрамбованы. Мечта, а не жильё. Живёшь в железной коробке, а за стеной — ещё десять таких же коробок. Романтика.

[indent] Ирония судьбы. Ты выбрался из одного контейнера много лет назад, только чтобы попасть в город, построенный из сотни таких же. Вселенная издевается над тобой.

[indent] — Не особо хочется обратно плыть ради таких архитектурных видов, — признаётся Соломон, качая головой. — Сюда кое-как добрался вчера.

[indent] Просто рассказываешь. Как будто это обычная история. Как будто ты не провёл несколько часов в таком же контейнере среди трупов. У неё — Мексика и федералы. У тебя — железная коробка и утопленники. У каждого свой ад.

[indent] Сол поворачивается к Доре, смотрит на неё в темноте. Силуэт знакомый, любимый, успокаивающий, якорь в реальности.

[indent] — Извини, что разбудил, — говорит тише, голос мягче. — И спасибо, что согласилась выйти.

[indent] Протягивает руку, ищет её ладонь в темноте. Находит, тёплую и живую, переплетает пальцы с её пальцами. Держит крепко. Якорь. Свет. Солнце. Дом.

♫

[indent] Соломон стоит на палубе и дышит — медленно, глубоко, осознанно, попытается выровнять ритм. Воздух холодный и пронизывающий до костей, обжигает лёгкие ледяными иглами и оставляет привкус металла на языке, но это хорошо. Это — жизнь, а не та мёртвая тишина, где воздуха не было вообще.

[indent] Качка — лёгкая, почти незаметная, мерное покачивание яхты на воде — успокаивает так же эффективно, как любое лекарство. Древесина скрипит под ногами в ритме волн, палуба слегка наклоняется то вправо, то влево, и этот танец, эта древняя колыбельная моря всегда умела вытаскивать Соломона из самых тёмных углов его сознания. Вид на открытый горизонт — там, где небо сливается с рекой в одну тёмную бесконечность без границ, без стен, без потолка — спасает лучше любой терапии. Открытое небо над головой, усыпанное холодными звёздами, которые мерцают и дрожат, как будто сами замерзают в октябрьской ночи. Голос Долорес — тихий, спокойный и живой, её дыхание рядом превращается в пар, белые облачка в холодном воздухе. Тепло её тела в его объятиях, её прикосновение к его руке — мягкое, уверенное и заземляющее, пальцы переплетены с его пальцами и держат крепко.

[indent] Становится легче. Постепенно, медленно, но становится. Стены исчезли, потолок исчез. Остались только небо и вода. Пространство, свобода и дыхание.

[indent] Сол кладёт подбородок на макушку Доры и чувствует мягкость её волос под щекой. Обнимает сильнее и прижимает к себе, согревает её собой и сам греется об неё — об её тепло, об её присутствие, об то, что она здесь, живая и настоящая, а не призрак из кошмара с пустыми глазами и чёрной водой, льющейся изо рта.

[indent] Неловко, правда, немного. Как ребёнку, который увидел страшный сон и разбудил родителей посреди ночи, испугавшись теней на стене или воображаемого монстра под кроватью. Неловко и горько от того, что Дора теперь с трудом заснёт обратно — она всегда плохо засыпала после пробуждения, ворочалась часами, считала овец или волны, или что там ещё считают люди с бессонницей. Что вот такие игры его подсознания заставляют её не спать и крадут у неё силы, которые ей нужны завтра, послезавтра, каждый день в этом мире, где усталость убивает не хуже пули или зубов мертвеца.

[indent] Но стыда нет. Нет того стыда, который шептал бы, что она увидела его — опору, стену, мужчину — дрожащим и испуганным после дурного сна. Потому что ночные кошмары, истощающие душу и напоминающие о старых ранах, всегда были частью жизни. Профессиональные травмы, шрамы на психике, которые иногда болят, ноют, кровоточат — особенно ночью, когда все защиты спят.

[indent] Вы никогда не стыдили друг друга за кошмары. И слишком поздно начинать сейчас.

[indent] Сол слушает, как Долорес говорит про фавеллы, и усмехается — коротко, с горечью на языке, уголок рта дёргается вверх в кривой усмешке.

[indent] — Китай, Индия, Бразилия, Нью-Йорк, — говорит он тихо, голос спокойнее, чем был в каюте, но всё ещё хриплый от недавнего страха и царапает горло. — Квадратные метры везде одинаковые. Какая, по сути, разница — из металла эти коробки, бетона или из картона.

[indent] Ветер усиливается, треплет его волосы и хватает за одежду, задувает под воротник куртки холодными пальцами. Где-то скрипит мачта, звенят снасти, металл бьётся о металл — тонкий и резкий звук, который режет тишину ночи. Вода плещется о борт — мягко, убаюкивающе, как колыбельная, которую поёт река.

[indent] — В одиночку становилось опасно, — продолжает Соломон после паузы, смотрит на огни поселения вдали, маленькие жёлтые точки в темноте, как светлячки в летней ночи. — Везде. Поэтому и нашёл людей, которые предложили работу в обмен на то, что не пристрелят и не отнимут всё до последней нитки. Иногда прикроют спину, если повезёт. Выгодная сделка, в общем-то.

[indent] Говоришь как о сделке. Потому что так легче, чем признать правду — что ты просто устал быть один. Что устал каждый день просыпаться и знать, что если тебя убьют сегодня, никто не заметит. Просто ещё один труп, ещё одна статистика в море статистики.

[indent] Сол поворачивается к Доре, обнимает её крепче и прижимает к себе всем телом, чувствует, как её спина прилегает к его груди, как её затылок упирается в его плечо, как его дыхание замедляется и синхронизируется с её дыханием, как два метронома, которые нашли общий ритм. Силуэт знакомый, любимый, тёплый в холодной ночи.

[indent] — У вас здорово, — говорит Сол искренне, с настоящей радостью — не наигранной, не вежливой, а живой и тёплой, прямо как тот свет на берегу. — Я успел понаблюдать издалека. Рад, что ты здесь. Наверное, летом вообще замечательно будет — зелень, тепло, может быть даже цветы вырастут.

[indent] Он наклоняется и отвечает на её поцелуй — мягко, нежно и благодарно. Её губы тёплые и живые, и это — то, что держит его здесь, в реальности, а не там, в контейнере, в ледяной воде, среди мёртвых лиц. Долорес спрашивает, почему он опоздал, и Сол замолкает, думает и подбирает слова, как монеты — осторожно, взвешивая каждую. Слушает, как Дора говорит, что отпросилась на пару дней. Что готова заняться всем, чем он захочет. Что готова на всё.

[indent] И Соломон уже открывает рот, чтобы на сказать, что нет, всё в порядке, он сам справится, не беспокойся, забудь. Но останавливает себя — насильно, мысленно затыкает этот голос. Старая рана начинает пульсировать, напоминая о том, как Долорес протягивала руку — раз, другой, третий, десятый, сотый. Как Сол её отталкивал — каждый раз. Как она вкладывалась в него, а он только высасывал из неё силы, как вампир, как паразит, как чёрная дыра, которая поглощает свет и ничего не отдаёт взамен. И чем в итоге всё это кончилось.

[indent] Просить Дору о помощи… Сол знает — трезво, реалистично знает — что скорее всего справится сам, если хорошенько всё спланирует. Он достаточно уверен в своих навыках как бывшего копа и как достаточно опытного выживальщика, который прожил полтора года в этом аду и не сдох, не спятил и не превратился в животное. Он может решить эту проблему сам. Он способен. Но он также осознаёт, что помощь ему нужна — не потому что он слабый, не потому что он бесполезный, а потому что вдвоём проще, безопаснее, эффективнее.

[indent] Но ... Но проблема ведь не в работорговцах. Он снова просит, снова требует внимание, время и силы Долорес — вот это пугает Соломона намного больше, чем любые налётчики с ножами, пистолетами, кастетами, битами и верёвками. Потому что они — просто люди, которых можно убить. А просьба — это риск снова стать обузой, снова высосать из Доры всё, что у неё есть, снова утопить её в своих проблемах и нуждах.

[indent] Снова, снова, снова — только и умеешь, что потреблять. Смотри, что ты делаешь. Отнимаешь её сон, её силы, её время. Сейчас попросишь помощь — и что дальше? Снова заставишь жертвовать собой ради тебя? Снова превратишь её жизнь в ад?

[indent] Соломон почти готов сказать: «Не, всё хорошо, пойдём спать». Но стопорит себя — жёстко, как тормоза в машине на полной скорости, с визгом и дымом. Потому что если сейчас скажет это — снова сделает то же самое. Снова молчание, ложь, отталкивание и разрушение того, что они пытаются построить заново, по кирпичику, по осколку.

[indent] Я же никогда не пожелаю тебе ничего плохого, Сол.

[indent] Скажи ей. Будь храбрым и честным хотя бы сейчас. Иначе зачем вообще всё это? Зачем секс, объятия, разговоры, воссоединение? Если снова будешь прятаться и отталкивать её?

[indent] Сол делает глубокий вдох, выдыхает паром в холодный воздух, облачко белое и быстро растворяется в темноте.

[indent] — Опоздал не из-за контейнеров, — говорит Соломон наконец, голос тихий, но твёрдый. — По пути возникла одна… проблема. Пришлось отсидеться пару часов в тени, переждать. Не переждал бы — и сейчас был где-нибудь на плантациях. Или в местах похуже.

[indent] Он делает паузу, чувствует тепло её ладони в своей ладони, костяшки пальцев, пульс в запястье.

[indent] — Встретил старых знакомых, — продолжает Сол с сухой иронией, уголок рта дёргается в кривой усмешке. — Однажды напоролся на них в первые месяцы, когда ещё не знал всех правил новой игры. Повезло, что ушёл живым, хотя без царапин не обошлось, — Соломон неосознанно проводит рукой по шраму на правом плече, пальцы скользят по неровной линии через ткань свитера. — Думал, одного ублюдка ранил достаточно и тот сдохнет где-нибудь в канаве. Но нет, сегодня издалека увидел — живой, здоровый и злой как сто чертей. Видимо, у него запас прочности как у таракана.

[indent] Сол поворачивается к Доре, смотрит на неё лицом к лицу в темноте, его глаза ищут её глаза.

[indent] — Они не в вашем периметре, — говорит он быстро, чётко, голосом копа, который докладывает факты начальству или напарнику. — А в Картерете, на другом берегу. Река вообще перекрывает им кучу территории, им сюда не добраться без лодок, а лодок у них, судя по всему, нет.

[indent] Трезвая оценка опасности — ты понимаешь, что на Долорес ответственность за безопасность людей, что если бы угроза была близко к Кларку, ты сказал бы ей сразу, немедленно, без раздумий, потому что жизни людей важнее романтики и секса.

[indent] Соломон отводит взгляд, смотрит на воду, на отражение луны, разбитое рябью на мелкие осколки света, которые дрожат и танцуют на тёмной поверхности.

[indent] — Не сказал сразу, потому что хотел… — он замолкает, подбирает слова, как осколки разбитого стекла — осторожно, чтобы не порезаться. — Хотел провести с тобой вечер нормально. Без работы, без дерьма, которое преследует нас каждый день. Просто мы вдвоём и ничего больше.

[indent] Разве вы не имеете права хотя бы на одну ночь покоя? Без крови, смерти и опасности? На несколько часов, когда вы просто двое людей, которые любят друг друга?

[indent] Но на обратном пути в Альянс проблема может появиться снова — тот же риск, только может так не повезти в следующий раз. Соломон расскажет штабу Альянса о проблеме… но только если вообще доберётся до штаба живым и невредимым. А это не стопроцентная гарантия, не в этом мире, где каждая поездка — лотерея, где за каждым углом может ждать смерть в сотне разных форм.

[indent] Сол смотрит в глаза Долорес — лицо серьёзное, но в уголках губ мелькает что-то мрачно-ироничное, почти весёлое.

[indent] — Захочешь устроить охоту на охотников? — спрашивает он почти с чёрным юмором, брови приподнимаются. — Или это слишком не романтично? Не самое традиционное продолжение свидания, признаю.

[indent] Его большой палец поглаживает её костяшки пальцев медленными круговыми движениями.

[indent] — Если нет — всё хорошо, — добавляет Сол тише. — Я буду аккуратнее, не буду лезть на рожон, рисковать и прочее, сама знаешь. Найду обходной путь или подожду, пока они сами уйдут. Но если да…

[indent] Он не договаривает. Смотрит на неё и ждёт, задерживает дыхание. Держит её руку в своей, как единственную верёвку, которая связывает его с землёй, с реальностью, с жизнью. Знает, что Долорес не осудит его за такое предложение, у неё никогда не было проблем с профессиональным насилием — но что-то во всей этой ситуации кажется… ироничным? Абсурдным? Смешным в самом мрачном смысле слова?

[indent] Ты буквально предлагаешь ей поучаствовать в убийстве, спланированном как полицейская операция. И предлагаешь так обыденно, будто приглашаешь на барбекю или на пробежку в парке, даже не моргнув. «Дорогая, хочешь пойти убить пару людей? Можем устроить соревнование — кто быстрее, кто точнее. Тир на раздевание, а кто попадёт в голову, тот первый в очереди на оргазм». Что это, блядь, вообще говорит о вас обоих?

[indent] Убийство само по себе — это не новость для Соломона. Полтора года апокалипсиса сняли предохранители со многих моральных табу, размыли границы между «можно» и «нельзя», между «правильно» и «неправильно» — оставили только «эффективно» и «неэффективно». Убить живого человека уже доводилось. Ещё до того, как мир стал жрать сам себя, ещё на службе, когда стрелял в преступника, который угрожал жизни заложников — и самым сложным тогда было потом заполнять бумаги, таскаться по судам, доказывать свою психологическую вменяемость, профессиональную пригодность, необходимость того выстрела. Свидетельства напарника, психологические тесты, комиссии — десять кругов ада бюрократической рутины.

[indent] Стыда нет. Мук совести тоже нет. Только отстранённое удивление и наблюдение за собой будто со стороны, как будто смотришь фильм про чужую жизнь. Кто он был — и кем стал? Копом, который защищал жизни — а теперь капитаном-торговцем, который предлагает бывшей жене поохотиться на людей как на дичь.

[indent] Но Сол не отводит взгляд. Смотрит на Дору и думает трезво, аналитически. Это предложение — риск для неё. У Долорес есть обязательства перед своими людьми, перед поселением. Если с ней что-то случится — они останутся без её защиты, без человека, который знает, что делает, который умеет командовать и который может спасти жизни. Соломон не хочет ставить Дору в эту ловушку выбора — рисковать его потерей, если она не поможет, или рисковать собой и безопасностью своих людей, если она решит ему помочь. Это нечестно. Это манипулятивно. Это эгоистично.

[indent] Но говорит ей всё же. Потому что не хочет больше врать, потому что уважает Долорес — и любое решение, которое она примет, будет правильным. Потому что она заслуживает знать правду, всю правду, а не приукрашенную версию. Потому что она не ребёнок, которого нужно защищать от реальности. Она взрослая женщина, глава службы безопасности, бывший коп, его бывшая напарница и бывшая жена. Сол смотрит на неё, и в его взгляде — уязвимость, которую он редко показывает кому-либо. Страх. Надежда. Усталость. И что-то глубокое, старое и неразрывное, что связывает их, несмотря на всё — на годы разлуки, развод, апокалипсис и все раны, которые они нанесли друг другу.

[indent] — Я… — Соломон замолкает, подбирает слова, и это даётся ему трудно, каждое слово вытягивается клещами из груди. — Я буду очень рад, если поможешь.

[indent] Он сжимает её руку сильнее, пальцы впиваются, как будто боится, что она уйдёт, исчезнет и растворится в ночи.

[indent] — Сам бы справился, наверное, — продолжает Сол, тихо, но с мрачной уверенностью — не высокомерием, а трезвой оценка своих возможностей. — Не в первый раз разбираюсь с проблемами. Но… — голос срывается на секунду, Сол прочищает горло, сглатывает комок, который застрял где-то между гортанью и сердцем. — Но легче будет вместе. Намного.

[indent] Вы умеете превосходно вместе работать — это неоспоримый факт, проверенный годами. Знаете сильные и слабые стороны друг друга. Знаете, как двигаться, как прикрывать спину, как одно целое. Годы партнёрства не стираются апокалипсисом, не стираются разводом, не стираются временем.

[indent] Ветер свистит в снастях и рвёт воздух, вода плещется о борт с тихим шёпотом, где-то вдали кричит ночная птица — протяжно, жалобно, одиноко. Сол смотрит на Дору, на её лицо в тусклом свете луны, на её глаза, которые блестят в темноте, как два тёмных озера.

[indent] — Только если сама хочешь, — добавляет Соломон тише, почти шёпотом, губы едва шевелятся. — Не потому что жалко меня или потому что должна. А потому что… — он не находит слов, они не формулируются в предложения.

[indent] Потому что вы команда. Были когда-то — лучшей командой в участке, говорили все. Может быть, всё ещё есть что-то от той команды. Может быть, можно снова стать. Если ты не облажаешься и не оттолкнёшь её снова, как отталкивал все эти годы.

[indent] Сол обнимает Долорес ещё крепче, прижимает к себе всем телом, чувствует каждый изгиб её тела, каждое дыхание, каждый удар её сердца под рёбрами. Греет её собой и сам греется об неё. И любит её — так сильно, что иногда больно дышать, как будто в груди застряла заноза размером с нож. Благодарен ей за то, что вытащила из кошмара, позвала обратно в реальность. За то, что… просто за то, что она — это она.  Смотрит на звёзды, на воду, на горизонт, где небо сливается с рекой в бесконечность. Держит Долорес и дышит. Свободно. Без стен. Без контейнеров. Без мёртвых лиц. И, может быть — может быть — впервые за долгое время позволяет себе надеяться, что справятся, что не один, что вместе. Что это «вместе» ещё что-то значит. Что оно ещё возможно.

♫

[indent] Сол смотрит на Дору и чувствует, как что-то внутри, у самого сердца — тугой узел, который он даже не замечал, настолько привык к его присутствию, к его тяжести, к его колючести, к тому, как он сжимает грудь и мешает дышать полной грудью — медленно, осторожно, почти недоверчиво распутывается. Не сразу, не полностью, но постепенно, петля за петлёй, нить за нитью, словно кто-то терпеливо и бережно разбирает клубок. Оказывается, если попросить Долорес о помощи, она не будет смотреть с жалостью. Не будет хмуриться устало, с тем выражением лица, которое Соломон так хорошо помнил, когда она пыталась помочь, а он отталкивал.

[indent] Он просит о помощи и становится уязвимее в её глазах — это страшно, это против всех инстинктов, против всего, чему его учила жизнь. Показывать слабость значит рисковать, значит открывать горло, значит признавать, что не справляешься сам, что ты не самодостаточный. Но Долорес не выражает разочарования его нуждой, не выглядит уставшей и затравленной, как выглядела тогда, в Нью-Йорке, когда каждый день был битвой за то, чтобы вытащить его из той бездны пустоты, а он сопротивлялся каждому шагу, каждому слову, каждому прикосновению. Его слова её не отталкивают. Наоборот — Дора наклоняется ближе, она слушает внимательно и сосредоточенно, она хочет помочь. И это такое странное чувство — странное и одновременно правильное, как будто мир немного сдвинулся на своей оси и встал в положение, в котором должен был находиться всегда, но почему-то не мог, словно застрял в неправильной конфигурации.

[indent] Сол вроде как понимает умом, что Дора любит его и что не откажется помочь, что она принимает решение сама, по своей воле, без принуждения и без давления, без чувства долга или вины, без ощущения, что она должна это делать, потому что когда-то дала клятву или потому что иначе будет виновата. Это акт любви — свободный, осознанный, добровольный. И он ценит это безумно, до дрожи в пальцах, и это такое облегчение — видеть, что его просьба не причиняет ей ещё больше боли, чем его молчание когда-то причиняло. Чем попытка не втягивать её в свои проблемы снова. Что она не ломается под тяжестью слов, не сгибается, не теряет свет в глазах, умирая заживо в безанёждности.

[indent] Что она хочет этого. Сама. Просто потому что это ты. Потому что она всё ещё выбирает тебя, даже зная, каким ты можешь быть.

[indent] Кажется, это было правильным решением — сказать о причинах опоздания и даже больше — попросить о помощи, протянуть руку и не отдёргивать её в последний момент, как делал раньше, из страха, из гордости, из убеждения, что должен справляться сам. Но теперь нужно как-то понять, где начинаются границы злоупотребления помощью, где проходит та тонкая, почти невидимая грань между «просить о поддержке» и «становиться обузой». Это всё равно что заново учиться ходить после переломов — движения знакомые, тело помнит их на уровне мышечной памяти и знает, как это делается, но они даются с трудом, с болью, с осторожностью. Каждый шаг — это труд и риск сломать кости заново, снова оказаться на полу, снова не встать, снова провалиться в ту же яму, из которой с таким трудом выбирался.

[indent] Сол улыбается — тепло, искренне и почти удивлённо, как будто сам себе не верит, что может улыбаться сейчас, после кошмара, после паники, после того, как чуть не захлебнулся в собственных воспоминаниях и страхах — улыбается тому, как Долорес называет его жандармом. Она растягивает «м», имитируя мягкий французский акцент, и это их старая шутка. Задержанный флиртовал с Соломоном в участке, называя «жандарм» с придыханием и томным взглядом, наклоняясь через стол и улыбаясь так, будто был на свидании, а не на допросе, будто между ними что-то есть. А Сол не сразу это понял — думал, что это просто странное обращение, культурная особенность, иностранец же или просто чудак с необычным чувством юмора. Зато Дора ухахатывалась рядом, пока Соломон сидел озадаченный и слегка оскорблённый, не понимая, что смешного.

[indent] А потом она начала называть тебя так — нежно, с иронией, с любовью, с этим растянутым мурчанием в конце, которое превращало слово в ласку. И ты начал называть её жандармом в ответ. Маленькая глупая шутка, которая стала вашей, частью вашего личного языка, вашего маленького мира.

[indent] — Спасибо, — говорит Сол тихо, и голос его искренний, идущий откуда-то из самой глубины груди. — От всего сердца. Правда.

[indent] Он смотрит ей в глаза — тёмные, внимательные, живые — и позволяет себе на мгновение быть полностью открытым, без масок, без защиты, без стен. Просто благодарным. Просто счастливым, что Долорес здесь с ним, что она не сказала, что это слишком сложно, слишком тяжело, слишком больно.

[indent] — Пойдём, — добавляет Соломон, и голос его чуть более лёгкий, почти беззаботный, с нотками той привычной иронии. — Иначе наше «в здравии» станет сейчас «в болезни». Не будем добавлять к списку проблем ещё и пневмонию. И бронхит. И что там ещё бывает.

[indent] Они заходят обратно в каюту, где тепло и пахнет деревом, керосином, морской солью и чем-то домашним, чем-то уютным, чем-то напоминающим о тех временах, когда у них была общая квартира, общая жизнь, общее будущее, которое казалось таким ясным и понятным, таким достижимым.

[indent] Каюта небольшая, тесная даже, но здесь царит практически идеальный порядок — абсолютно контролируемое пространство, где каждая вещь на своём месте, каждая мелочь продумана и разложена с педантичностью. Места не так уж много, поэтому чистота и порядок в некотором смысле вынужденная мера по экономии пространства, способ не захлебнуться в хаосе вещей, не потерять нужное в критический момент, когда счёт идёт на секунды. На полке у стены карты рассортированы по содержанию и размеру — морские, речные, общий ландшафт, городские, пригород, штат, побережья, карта мира и его океанов. От самых малых закутков до планетарных масштабов, от улиц до континентов, от конкретного дока до всей планеты, словно он хранит здесь весь мир в миниатюре. Книги на другой полке стоят по категориям — развлекательное чтиво, чтобы занимать мозги в штиль, книги по навигации и мореходству, техническая литература, чтобы не остаться с пустой головой (что равносильно голой заднице) в случае экстренного ремонта. Одежда убрана на полках и свёрнута аккуратными стопками — футболки, штаны, свитера, куртки Тёплые вещи убраны рассортированы по сезонам, обувь стоит ровным рядом у стены — от лёгких кроссовок до тяжёлых резиновых сапог. Инструменты на полке разложены методично и с точностью до миллиметра — отвёртки, гаечные ключи, молоток, пассатижи, изолента, каждый на своём месте. Рядом висит лист с списком и учётом — что есть, чего нет, расход — изолента, гвозди, провода, масло, керосин, спички.

[indent] У тебя здесь дисциплина похлеще армейской, но на воде порядок — это выживание. Одна потерянная вещь, один забытый инструмент, одна незакрытая крышка — и можно попрощаться с жизнью.

[indent] Соломон заправляет лампу керосином, лья его осторожно и медленно, наклонив бутылку под правильным углом, чтобы не пролить ни капли, потому что керосин на вес золота сейчас и каждая капля на счёту. Поворачивает винт фитиля и зажигает свет спичкой, чиркнув ей о коробок. Пламя разгорается медленно, сначала слабое и дрожащее, едва видимое в темноте, потом крепнет, становится рыжим и тёплым.

[indent] Дора раздевается до колготок и футболки, укладывается под одеяло и подхватывает Мачете на руки — кошка мурлычет довольно и устраивается на её груди, сворачиваясь тёплым пушистым клубком. Сол стягивает обувь и аккуратно ставит её у стены, снимает шапку и шарф, вешает на крючок, свитер складывает и убирает на полку — остаётся в футболке и штанах. Забирает с полки карту — старую, потрёпанную, с кучей своих пометок карандашом, с загнутыми краями и пятнами от воды, кофе и чего-то ещё, что он уже не помнит.

[indent] Он устраивается рядом с Долорес на постели, ложась почти полностью и облокотившись на её колени, упираясь подбородком в ладонь. Карта лежит рядом на постельном, расправленная и помятая, испещрённая стрелками, крестиками, обозначающими места, где он бывал, где находил припасы, где встречал опасность, где чуть не погиб. Сол чувствует тепло тела Доры под собой, живое присутствие, её дыхание, её запах, и это настолько непривычно комфортно, что у него мурашки бегут по коже.

[indent] Ты обсуждаешь потенциально опасное дело в таких расслабленных условиях, и от этого диссонанса твоё тело не верит в происходящее. Обычно вы планировали операции за столом в участке, в свете ярких ламп, с запахом кофе, с шумом принтеров и голосами коллег. А сейчас — на мягкой постели, в тепле, с кошкой, мурлыкающей рядом, с тёплым светом лампы, создающим уют. Странно, но хорошо, даже очень хорошо.

[indent] Сол показывает на карте, где именно заметил работорговцев, проводя линию по улицам, по пометкам, по знакомым местам, которые он изучил за эти годы.

[indent] — Здесь, — говорит он, и голос деловой, но тихий, почти интимный в тишине каюты, где только скрип досок и плеск воды за бортом.

[indent] Около двух часов дня, солнце ещё было высоким, видимость хорошей, а тени короткими. Сол заметил их первым, ещё издалека — они двигались не скрытно, не осторожно, как будто владели территорией и не боялись никого, как будто были уверены, что им никто не угрожает. Сол сразу скрылся, до того как они его увидели — за углом здания, где просидел часа четыре, пока не стемнело и они не ушли. Видимо, они не охотятся вечером — слишком темно, слишком рискованно, добыча может скрыться или дать отпор, а ещё можно не заметить мертвецов или принять их в темноте за собственных союзников.

[indent] Четверо мужчин, все вооружены до зубов. Пистолет у каждого — Сол видел кобуры на поясах, тяжёлые и потёртые, явно не новые, часто используемые. У одного охотничья двустволка, у другого винтовка, плюс наручники на поясе у каждого. Средство передвижения — два небольших фургона. Старые, но на ходу, двигатели работали ровно, без сбоев, без лишних звуков, которые могли бы привлечь внимание. Оба с крытым кузовом — туда можно запихнуть человек пять-шесть, если постараться, если не заботиться об их комфорте, если связать и уложить штабелями, как груз.

[indent] — Ушли в этом направлении, — продолжает Сол вслух, проводя линию пальцем дальше по карте, медленно и точно. — Район полный мертвецов, но с хорошими укрытиями.

[indent] Он хмурится, вспоминая детали, восстанавливая картину в голове, прокручивая сценарии.

[indent] — Они на фургонах, есть база, — рассуждает он, голос тихий и задумчивый, почти размышляющий вслух. — Место, где можно хранить товар, оружие, припасы. Склад, может быть. Или старый гараж, заброшенный завод, складской комплекс. Что-то с запирающимися дверями, с окнами, которые можно заколотить досками, или с толстыми стенами, чтобы крики не были слышны снаружи.

[indent] Либо ты устраняешь угрозу, либо она устраняет тебя. Это простая математика жизни и смерти, которую вы оба знаете наизусть.

[indent] Внезапно, посреди речи о планах и тактике, о фургонах и базах и оружии, Сол останавливается и смотрит на Дору. В его глазах мелькает что-то мягкое и заботливое, что-то тёплое и почти нежное, что-то совершенно не вяжущееся с разговором о работорговцах и насилии и смерти.

[indent] — Хочешь грог? — спрашивает он неожиданно, и голос меняется — становится легче, мягче, домашнее, почти игривым. — И вообще поужинать? Позавтракать? Не знаю, как правильно, может, это второй ужин или ранний завтрак, или что-то среднее.

[indent] Ты не только просишь помощи, но и предлагаешь её в ответ. Баланс. Взаимность. Равновесие. Не только брать, но и отдавать. То, чего тебе так не хватало.

[indent] Сол наклоняется и целует Дору в запястье — нежно, легко, почти игриво. Губами касается кожи, чувствуя тепло, которое успокаивает его больше, чем что-либо ещё.

[indent] — Нам стоит согреться, жандарм~, — говорит Сол с лёгкой усмешкой, растягивая последнее слово, как Дора делала пару минут назад, имитируя её интонацию, её мягкость, её игривость, и в этот момент он чувствует себя почти счастливым, почти целым, почти таким, каким был когда-то — до пустоты, до апокалипсиса, до всего, что разорвало их на части.

♫

[indent] Сол лежит, облокотившись на колени Долорес, и карта рядом с ним кажется чем-то далёким и нереальным —  они действительно планируют операцию, лежа вместе в тепле каюты. Доски корабля чуть слышно скрипят под качкой, размеренной и убаюкивающей, а Мачете мурлычет на груди Доры, будто мир за бортом не рухнул, будто всё ещё существует что-то кроме выживания. Это и есть апокалипсис, да? Когда смерть и жизнь, любовь и насилие, планирование убийства и нежность — всё смешивается в одну кашу, где границы стираются, и уже не знаешь, где заканчивается одно и начинается другое.

[indent] Сол чувствует ладонь Доры на своих волосах, и это простое прикосновение посылает мурашки вниз по позвоночнику. Соломон закрывает глаза на мгновение и впитывает это ощущение, запоминает каждую деталь — потому что не знает, сколько ещё таких моментов у них будет, сколько раз он сможет просто лежать вот так, пока она гладит его по голове, как будто он не сломленный выживальщик с кошмарами и шрамами, а просто человек, достойный нежности.

[indent] Боишься напортачить. Ошибиться. Оттолкнуть. Не понравиться. Что она увидит, с каким трудом ты склеил себя по трещинам, но какие-то осколки старого «я» безвозвратно потерялись. Боишься не оправдать её доверие, подвести её снова. Ты хочешь быть достойным её любви, взглядов, улыбок, прикосновений. Потому что любишь всем сердцем, всегда любил, даже когда не было сил показать.

[indent] Соломон не сопротивляется, когда Дора зажимает его голову коленями — позволяет ей делать с собой что угодно и даже специально подыгрывает, качается из стороны в сторону вместе с её движениями как маятник. Он чувствует давление её бёдр сквозь одеяло, напряжение мышц, и это странно успокаивает — ощущение, что кто-то может держать тебя, контролировать, и это не угроза, а близость.

[indent] Ты в её власти. И это не страшно. Просто забавно. Баланс, игра, в которой вы оба выигрываете.

[indent] Когда она отпускает его, Сол приподнимает голову — шея затекла слегка, мышцы ноют от неудобного положения — и смотрит на Долорес с беззлобной улыбкой, в которой читается что-то тёплое и домашнее:

[indent] — Наигралась? — спрашивает Соломон, и в интонации слышится лёгкая ирония, как будто он наполовину шутит и наполовину серьёзен.

[indent] Он поднимается чуть выше, устраивается удобнее и смотрит на Дору — на её лицо в мягком свете лампы, на глаза, тёмные и сверкающие как два уголька, отражающие огонёк лампы. Когда Дора спрашивает про время, Соломон качает головой, не отрывая от неё взгляда, пальцы рассеянно постукивают по краю карты:

[indent] — Спроси что-нибудь полегче, пожалуйста, — произносит он с усмешкой. Волосы падают на лоб, лезут в глаза — приходится искать среди постельного резинку, бесстыдно одолженную у Доры, и убрать волосы в пучок, чтобы не мешались. — Где-то между «пора спать» и «до утра целая вечность». Так что у нас есть время. На всё, что захочешь.

[indent] Сол поднимается ещё чуть выше, пальцы скользят по карте, по линиям улиц и пометкам, которые он делал месяцами, изучая местность, запоминая каждый поворот и каждый тупик.

[indent] — У меня примерно то же самое, — отвечает он на вопрос об арсенале, и пальцы всё ещё барабанят по бумаге. — Плюс старый дробаш, — Соломон чуть кривится, вспоминая ту крайне неприятную перестрелку, где оружие подвело. — Скрипит хуже, чем колени по утрам. Ещё есть гарпун в трюме. Топор. Монтировка. Не густо, конечно, но как-то хватало всё это время.

[indent] Достаточно, чтобы не умереть. Недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Самый хреновый, но работающий баланс на свете.

[indent] — Можно попробовать проникнуть внутрь, убить кого-то и сбежать, через двадцать минут он станет зомби и всех сожрет, — Дора предлагает свою идею, а потом и смеётся, как будто это абсурдная шутка.

[indent] Но Соломон отнюдь не смеётся. Он задумчиво чешет подбородок и вполне серьёзно рассматривает такой вариант, прищуривается, как будто видит перед собой не карту, а реальное место действия — склады, тени, мёртвые лица в темноте, выманенные в ловушку.

[indent] — Это не так глупо, как звучит, — произносит он медленно, обдумывая каждое слово и каждую возможность, взвешивая риски. — Если выманить парочку мертвецов вот сюда, — Соломон показывает на ту зону на карте, которую Долорес забраковала, обозначив как слишком открытую и просматриваемую для стрельбы, — а под шумок зайти в слепую, пока они будут заняты зачисткой территории, можно ударить изнутри.

[indent] Классическая тактика отвлечения внимания, где враг моего врага — не друг, но мой инструмент. Да и зомби не просят зарплату и не предают. Зомби — предсказуемая угроза, люди — нет. Но если использовать одно против другого, это становится шахматной партией против смерти.

[indent] Дора двигается ближе, усаживается удобнее, и улыбается нахально и дразняще — улыбка, которую Сол помнит с тех времён, когда они беззастенчиво флиртовали на работе, дома, в спортзале, на прогулке, на отдыхе и вообще везде, где не требовали от них тишины. Мачете сбегает, только рыжий хвост мелькает за край койки, и Сол этому почти рад — теперь между ними с Долорес нет никаких преград, только тёплый воздух каюты.

[indent] — А ты накормишь меня с ложечки? Жанда~гггммм…

[indent] Она флиртует с тобой. Открыто,без стеснения, без страха быть отвергнутой. И это дар, который ты чуть не потерял навсегда, который ты почти выбросил своими руками.

[indent] Сол чувствует, как в груди тает тот последний остаток напряжения, который он нёс в плечах, в шее, в каждой клетке тела с того момента, как проснулся от кошмара.

[indent] — С ложечки? — переспрашивает он, приподнимая бровь с лёгкой иронией. — Могу и с ложечки. И с рук. И как захочешь, хоть с закрытыми глазами. Я весь к твоим услугам.

[indent] Долорес берёт его руку своими двумя и оставляет поцелуй на его пальцах, на тыльной стороне ладони, прикладывает щеку, признаётся, что как будто опять в него влюбилась.

[indent] — А если бы я так и уехала в Америку?.. Думал об этом? Кошмар.

[indent] Сол сперва отшучивается — прикрывает серьёзность лёгкостью, как всегда делал, выкраивая себе время подумать над настоящим ответом:

[indent] — Это всё моя седина, — поясняет он, проводя рукой по волосам, пальцы скользят по вискам, где серебро особенно заметно. — Придаёт солидности, грех в такого не влюбиться. Плюс шрамы, загар, акцент, мускулы от гребли… полный комплект морского волка.

[indent] Он делает паузу и смотрит на Дору — внимательно, самым тёплым взглядом, с которым почти перестал смотреть на мир вокруг, потому что мир давно перестал заслуживать тепла.

[indent] — А моя молодая версия испугалась бы нынешней тебя. Влюбился бы, конечно, но и был бы в ужасе одновременно, — добавляет Соломон, и слова выходят мягче, чем планировалось, почти нежно. — Такая строгая мадам, глава охраны. Я бы говорил только «да, мэм», «нет, мэм» и «будет сделано, мэм». А потом бы шёл домой и думал о тебе до утра безнадёжно влюблённо.

[indent] Но ты не боишься её сейчас потому, что знаешь: под этой строгостью — она, твоя Дора. Которая раскидывает вещи по каюте. Которая смеётся с тобой над идеями использовать зомби как оружие. Которая любит тебя, несмотря на все твои ошибки, на все раны, которые ты ей нанёс.

[indent] Потом Сол перестаёт шутить. Лицо становится серьёзнее, взгляд фокусируется где-то плечом Долорес, словно он видит ту альтернативную жизнь — ту, которая могла быть, но не случилась, ту, где он остался один в Сиднее, в пустой квартире, где радио — единственный собеседник.

[indent] — Да, иногда думал, — признаётся он просто без попыток скрыть правду. — Я бы просто закопался в работу. Брал бы двойные смены, жил бы в участке. Может, завёл рыбку или птицееда дома для компании. Неплохой вариант, наверное. Говорил бы себе, что счастлив, что всё хорошо, что так и надо. Но всё было бы… пусто и скучно. Как будто живёшь, но не по-настоящему.

[indent] Он смотрит на Долорес — на её лицо, на изгиб шеи, на то, как её волосы лежат по плечам тёмными локонами, на то, как она смотрит на него — и что-то в груди сжимается и одновременно расширяется, словно сердце не знает, что делать с этим чувством, а грудная клетка слишком мала, чтобы вместить всё это.

[indent] Самый удачливый мужчина на свете — вот кто ты. И плевать, что ты застрял посреди ебучего апокалипсиса. Что тебя вчера утром чуть не угнали в рабство. Что у тебя кошмары, от которых невозможно спать. Что сейчас вы вместе с бывшей женой планирует убийство четверых человек. Всё это — ничто. Потому что сейчас она смотрит на тебя так, будто ты кто-то заслуживающий всей её любви.

[indent] Сол пододвигается ближе — медленно, как будто боится спугнуть момент резким движением, пальцы скользят по руке Долорес от запястья к локтю.

[indent] — И я не смог бы делать вот так, — шепчет Сол и целует её ладонь Доры, потом пальцы — каждый по отдельности, костяшки, запястье.

[indent] Он поднимается выше, нависает над ней и целует в лоб — нежно, медленно, ласково.

[indent] — И так.

[indent] Ещё один поцелуй в щеку — мягкий, тёплый, затяжной. Губы задерживаются на коже, чувствуют тепло и её запах — чистый, с лёгким ароматом мыла и чего-то её, неповторимого, что он узнал бы в темноте.

[indent] — И вот так.

[indent] И наконец — поцелуй в губы. Медленный и глубокий, как если бы у них была вся вечность и они не в апокалипсисе, не на качающейся яхте, не в окружении мёртвых и живых врагов, а где-то в той реальности, где всё ещё можно просто любить друг друга без страха потерять.

[indent] Ты целуешь её, и это ощущается единственным правильным в этом сгнившем мире. Ты докажешь ей, что можешь быть тем, кто ей нужен. Что можешь любить её так, как она заслуживает.

[indent] — И особенно так, — шепчет он и проводит рукой по щеке Долорес, убирает прядь волос с лица. Пальцы задерживаются на лице, гладят, изучают и вспоминают каждую мелочь, каждую деталь — родинку, шрам, текстуру.

[indent] Сол отстраняется чуть-чуть, ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Доры — тёмные, глубокие, как океанский шторм, что заставляет сердце биться быстрее и напоминает о том, почему он так любил смотреть на воду.

[indent] — Сам месяца сейчас бы не продержался как напарник в профессиональных границах, — признаётся он с лёгкой самоиронией, уголки губ приподнимаются. — Так что мы оба провалились, дисциплина нулевая.

[indent] Он делает паузу и смотрит на Долорес с чем-то дерзким во взгляде, с лёгкой провокацией в интонации:

[indent] — Хотя, если подумать… — продолжает Сол тише, и в голосе появляется что-то виноватое, но с искрой игривости. — Я натворил кое-что похуже, чем просто нарушил профессиональные границы. Разбудил тебя посреди ночи, например.

[indent] Он пододвигается ближе — медленно и целенаправленно, каждое движение обдуманное. Карта всё ещё лежит между ними, но Сол убирает её в сторону одним плавным движением, не отрывая взгляда от Доры.

[indent] Ты действительно чувствуешь вину. Она спит чутко, с трудом засыпает обратно. И ты отнял у неё сон. Вытащил на холод. Заставил мёрзнуть и беспокоиться о тебе, когда она сама могла бы отдыхать. Но может быть, ты можешь исправить это, сделать так, чтобы она не жалела.

[indent] — Так что я в долгу перед тобой, — произносит Соломон, и голос становится ниже. — И поскольку я человек ответственный, то должен возместить ущерб.

[indent] Сол наклоняется ближе, не спеша и давая ей время отстраниться, если захочет. Его рука скользит под футболку Доры, касаясь рёбер и ощущая её тепло, сердцебиение под его прикосновением. Чуть смещается, нависая над Дорой, вес тела частично переносит на руку, впечатывая её в постель.

[indent] Адреналин смешивается с желанием. Пульс учащается. Кровь горячит тело. Ты хочешь её, и каждое прикосновение только это усиливает

[indent] — У меня есть несколько идей, как загладить вину, — шепчет Сол, наклоняясь к её шее и целуя Долорес, продолжая улыбаться. — Компенсировать тебе каждую минуту потерянного сна

[indent] Его рука под футболкой поднимается выше, пальцы скользят по коже — изучают, вспоминают каждый изгиб, каждую линию, каждое место, где она особенно чувствительна. Соломон целует дорожку от шеи к ключице — не торопясь, смакуя каждый сантиметр кожи. Зубами слегка прикусывает в том месте, где пульс бьётся особенно отчётливо.

[indent] — Очень тщательно, — шепчет он между поцелуями, опускаясь к плечу Доры, стягивая футболку чуть в сторону и обнажая больше кожи, больше возможностей. — И очень внимательно.

[indent] Сол приподнимается и смотрит Долорес в глаза — его взгляд тёмный, полный намерений, обещаний и едва сдерживаемого голода. Рука скользит выше, сжимает и притягивает её ближе к себе.

[indent] — Вопрос только в том, примешь ли ты мои извинения? — произносит Соломон, и губы растягиваются в лёгкую усмешку, игривую, но с чем-то более серьёзным в глазах. — Или мне нужно постараться получше?

♫

[indent] Есть что-то завораживающе-болезненное в том, чтобы думать, как бы всё сложилось где-то там, в другой жизни. В жизни, где они приняли другие решения и пошли по другим дорогам. Учёные-физики говорят, что наша вселенная — не единственная, что она относительна и изменчива, что существуют её альтернативы, вероятности и параллельные измерения, где монетка падает не орлом, а решкой, где одно маленькое решение меняет всё.

[indent] Где-то в одной из тех вселенных Соломон Вайс не ушёл из дома и не поступил в полицейскую академию, работал бы на доках или в баре, живя обычной жизнью без адреналина и выстрелов. Где-то в той вселенной Долорес Крюгер не сбежала в Нью-Йорк и не пробилась в полицию. И они никогда не встретились. Два параллельных мира, две жизни, которые никогда не пересекались, проходили мимо друг друга в космической пустоте, даже не зная о существовании другой половины.

[indent] Или же они работали бы вместе ровно месяц — всего один короткий месяц, наполненный шутками и кофе в участке, допросами и погонями — и потом всего один выстрел, и всё заканчивается, даже не успев начаться. Никаких поцелуев. Никаких объятий. Никаких признаний. Только смерть и сожаление о том, что не успели, не сказали, не сделали.

[indent] Есть ещё одна альтернатива — где они переспали в первый же день, импульсивно и необдуманно. Сразу после первого поцелуя, не дав себе времени подумать или остановиться, послали бы к чёрту все принципы о том, что работа на первом месте, что нельзя смешивать личное с профессиональным. И скорее всего всё бы развалилось быстро и глупо, ведь они стали любовниками, жадными до прикосновений и страсти, но не успели стать друзьями. Страсть выгорела бы как спичка — ярко, жарко и коротко, оставив только пепел и неловкость на работе.

[indent] Или наоборот? Зеркальная жизнь, противоположная, где они друзья, но не возлюбленные, где граница не была пересечена. Где Долорес пишет Соломону сообщения, пока он спит на другом конце света, и где Сол отвечает, пока она спит — проклятые часовые пояса, которые крадут синхронность. Болтали бы по видеосвязи, кто-то засиживался до утра, жертвуя сном ради разговоров, делились бы историями с работы и личной жизни, не понимая, что у них был шанс — и они его упустили, похоронили под грузом расстояния и страха. Дора рассказывала бы о других мужчинах, смеясь и жалуясь, а Сол бы скрипел зубами и делал вид, что не ревнует, что ему всё равно. И она злилась бы на него за то, что он не попросил её остаться.

[indent] Но ведь есть ещё одна вселенная — идеальная, безупречная, где нет ни боли, ни слёз, ни совершённых ошибок, ни осколков стекла в сердце, которые режут изнутри каждый день. Где они всё ещё в солнечном Сиднее, пьют текилу санрайз на пляже под закатным небом, а мир не заражён вирусом и не рухнул в хаос, и там они вечно молодые и счастливые, застывшие в лучшем моменте своей жизни. Там Сол не теряет себя в пустоте, не тонет в отчаянии, не отталкивает её. Там Дора не плачет в ванной по ночам, думая, что он не слышит, не разрывается между любовью и болью. Там всё просто и легко, как должно было быть с самого начала.

[indent] Где-то существует ещё бесконечное множество вселенных — триллионы вариаций, миллиарды развилок судьбы, где нет этого момента с болью и счастьем одновременно.

[indent] Но в этой  единственной реальности, что имеет значение, они лежат вместе на койке в каюте посреди разрушенного мира, полного живых мертвецов, и целуются нежно, улыбаются с такой любовью во взглядах, что ей можно согреть весь космос, в котором все эти бесконечные вселенные плавают в темноте.

[indent] — К лучшему, наверное, что тогда мы почти месяц тянули со всем, — произносит Сол тихо, почти философски. — Успели познакомиться, подружиться, узнать друг друга. 

[indent] Ты не веришь в душу — атеист неисправимый, и это и хорошо, и плохо одновременно, потому что даёт тебе рациональность, но отнимает утешение. Но было бы грустно узнать тело и не узнать душу. Было бы пусто и бессмысленно — секс без связи, без понимания, без того фундамента, который вы строили, работая бок о бок, спасая друг друга от смерти и от одиночества, смеясь над глупыми шутками и деля последний приличный кофе в участке.

[indent] — Рад, что всё сложилось именно так, — продолжает он, смотря на Дору с теплотой, которая разливается в груди и согревает изнутри. — Само собой. Естественно.

[indent] Поцелуй — медленный и нежный, и в нём всё то, что не выразить неуклюжими словами. Завтра ведь всё может закончиться одним выстрелом, одним укусом, одной ошибкой. Да и вообще её жизнь, его жизнь может оборваться в любой момент — всегда так было. Работа накладывала риски, превращала каждый день в лотерею. Всегда в сознании был этот леденящий душу факт, эта статистика смертности, просто сейчас возросла вероятность потери в десятки раз. Сейчас смерть не абстракция в отчётах, не цифры на бумаге. Она реальна, близка и дышит в затылок каждый день

[indent] И поэтому сейчас… сейчас им требуется жизнь — вдохнуть её полной грудью, прочувствовать каждым нервом, насытиться ею сполна, пока есть возможность. Согреться в огне, чтобы отпугнуть холодный страх завтрашнего дня. Они заслуживают покоя, крох счастья, украденного у мира наглостью и дерзостью — и мир не простит такое и заметит кражу, возместит сполна, жестоко и беспощадно. Но не сегодня и не сейчас. Не в этот момент.

[indent] Сейчас Соломон наслаждается тем, как Долорес под его прикосновениями выгибается дугой, дышит тяжело и прерывисто, улыбается ему. И просит сказать, что он её любит. Просит услышать эти три простых слова вслух.

[indent] Сол удивляется — в шутку, с лёгкой иронией, приподнимая бровь и изображая озадаченность:

[indent] — Как так? — выдаёт он, и в его тоне слышится игривость. — Я не сказал? Странно. Видимо я совсем старикашка, память подводить начинает, склероз подкрадывается. Окончательно из ума выжил.

[indent] Тем временем его руки не останавливаются — одна стаскивает с коленей Доры плед, обнажая её ноги в колготках, другая скользит по её рёбрам, щекочет — лёгкие и быстрые прикосновения. Да, Сол злодей, который хочет щекотать Дору, даже если это против всех правил, даже если она будет возмущаться и пытаться оттолкнуть его руки, смеясь сквозь протест.

[indent] Ты хочешь слышать больше её смеха — смеха, который стал таким редким, который ты когда-то почти забыл, потому что заставлял её плакать. Хочешь видеть, как она улыбается широко и искренне, что она сейчас счастлива несмотря ни на что — ни на апокалипсис, ни на кошмары, ни на завтрашнюю опасность.

[indent] Сол перестаёт щекотать и смотрит на Дору — серьёзно, внимательно, с чем-то глубоким и невысказанным во взгляде, который скользит по её лицу, изучая каждую черту.

[indent] — Я тебя люблю, — произносит он просто, и слова идут откуда-то из самой глубины сердца.

[indent] Он смотрит ей в глаза — чёрные как жемчуг, ночные и глубокие, угольно-тёмные и самые красивые из всех, что он знал за свою жизнь. Сол никогда не лгал Долорес в этих простых трёх словах. Даже когда всё было плохо и рушилось, даже когда он умирал в пустоте и не мог дышать, даже когда не мог сказать это вслух — но всегда любил, с первого дня, с первого взгляда, с первой улыбки.

[indent] — Я тебя люблю, — повторяет он снова, и на этот раз вдумчиво, медленно и ласково, пытаясь в интонацию вложить всё то чувство, которое невозможно вместить в такие слабые человеческие слова. Они слишком маленькие, слишком примитивные и простые для любви во всём её масштабе, для всего, что Сол чувствует прямо сейчас, глядя на Долорес — на женщину, которая спасла его столько раз, что он сбился со счёта.

[indent] Второй поцелуй — такой же долгий, нежный и любовный, потому что одних слов недостаточно. Никогда не было и никогда не будет достаточно. Слова — это просто звуки, выдыхаемые в воздух и растворяющиеся в темноте. Но прикосновения, поцелуи, взгляды — это язык, который говорит правду без слов, который проникает глубже, чем любая речь.

[indent] Соломон отстраняется от Доры тяжело, с трудом, словно разрывая невидимую нить, с тёплым дыханием на губах и бьющимся громко сердцем в груди, и шепчет в третий раз,:

[indent] — Я тебя люблю.

[indent] И после добавляет игриво, с откровенным желанием во взгляде:

[indent] — И хочу тебя.

[indent] Открыто, прямо и без полунамёков, которые уже ни к чему, потому что время игр прошло. Без притворства, без стыда. Просто честность — сырая, незащищённая и уязвимая, какой она должна быть между любящими людьми. Сол дарит Долорес поцелуй в живот, вжимается лбом в её кожу, трётся шутливо и нежно одновременно. Его руки скользят вниз по её бёдрам, пальцы цепляются за край колготок и стягивают их вместе с бельём, осторожно и бережно, сантиметр за сантиметром. Соломон целует Дору в коленку — лёгкий поцелуй, губы задерживаются на секунду, и смотрит на неё снизу вверх лукаво:

[indent] — Если бы мне год назад сказали, что я буду счастлив посреди апокалипсиса, я бы не поверил. А вот сейчас… сейчас я самый счастливый человек в радиусе тысячи миль. Спасибо.

[indent] Он целует её в бедро — медленно и нежно, губами скользя по внутренней стороне. Устраивается между её ног, переносит вес тела удобнее. Его ладонь ложится поверх ладони Долорес, переплетая пальцы в замок, поглаживая кожу там, где раньше было кольцо, где виднеется светлый ободок от долгого ношения металла и остался след прошлого. Бессознательное движение, привычка после всего, что было, и жест надежды о том, что может быть снова.

[indent] Сол смотрит на Дору — и в этот момент, он чувствует себя самым любимым человеком во всех бесконечных параллельных вселенных, во всех возможных реальностях. Потому что в этой — в единственной реальной — она рядом с ним.

[indent] Сол целует Долорес в косточку таза — нежно и почти благоговейно, губами скользя по коже, которая тёплая и гладкая под его прикосновениями. Прислоняется щекой к её бедру, чувствуя тепло, которое исходит от её тела. Думает на мгновение, что дом это ведь не место на карте, не адрес, который можно записать на конверте. Дом — это человек, с которым можно быть собой, без масок и притворства. И его дом — Дора — прямо здесь, под его руками и губами, дышащий его именем и доверяющий себя полностью.

[indent] Это близость. Настоящая. Не просто физическая, а что-то большее и глубже. Доверие, которое даётся с трудом и принимается с благодарностью. Уязвимость, которую можно показать только тому, кто не воспользуется ею против тебя.

[indent] Он ведёт ладонь Долорес к своему затылку — медленно и мягко, направляя её пальцы в свои волосы, которые снова растрепались. Соломону всегда нравилось чувствовать прикосновения Доры, ощущать, как её пальцы зарываются в пряди и сжимаются в моменты страсти, как ногти слегка царапают кожу. И то, что он одалживал её резинки для волос так же, как она его футболки, всегда было забавным — маленькая бытовая интимность. Близость в мелочах, как та, где её зубная щётка стояла рядом с его в стакане над раковиной. Что Сол знает, какой она любит кофе — эспрессо, лёд, апельсиновый сок. Что Дора знает, как он спит — до победного, раньше полудня сам не проснётся. Это и есть нежность в деталях, в мелочах, в повседневности.

[indent] Сол целует Дору между бёдер — влажно и тепло, мягко и осторожно, так, как помнит, как ей нравится. Интересно, есть ли мышечная память тела в таких интимных вещах? Годы разлуки ничего не стёрли, словно время остановилось и не тронуло этих воспоминаний.

[indent] Твоё тело помнит, как она реагирует на прикосновения, что заставляет её дышать чаще и громче. Мышечная память, записанная в нейронах и синапсах. Или просто любовь, вплетённая в каждую клетку твоего существа.

[indent] Сол вслушивается в первый стон Долорес и не может не улыбнуться. И это странное ощущение — улыбаться в такой момент, но он не может сдержаться, потому что это звук, который он думал, что больше никогда не услышит. Звук её удовольствия, её доверия, её отдачи себя ему полностью и безоговорочно. Сол подтягивает Дору к себе ближе — обеими руками за бёдра, чтобы было удобнее им обоим. Чтобы держать её покрепче, чтобы она чувствовала себя в безопасности даже в такой уязвимой позе. Чтобы она знала, что он здесь, что он никуда не денется, он полностью с ней — не витает мыслями где-то в прошлом или будущем. Не отвлекается, не думает о завтрашнем дне, о работорговцах, о кошмарах с мёртвыми лицами, о контейнерах на дне океана. Только она, только этот момент, который может быть последним или первым из многих — Соломон не знает, но сейчас это не имеет значения.

[indent] Новое прикосновение языка — неторопливое и распаляющее, томительное и дразнящее, каждое движение продуманное и целенаправленное. Никакой быстрой разрядки, никакой спешки, никакого желания побыстрее закончить. Только растянутое удовольствие, нарастающее с каждой лаской, с каждым движением, с каждым вдохом и выдохом. Сол хочет довести Долорес до полной капитуляции — слушать, как она стонет всё громче, как её голос поднимается и срывается, как она просит продолжать, не останавливаться. Её удовольствие — его удовольствие, её счастье — его счастье сейчас. Это не альтруизм, это эгоизм особого рода. Потому что видеть Дору вот так, слышать её вот так — это наполняет сердце чем-то жарким и живым, чем-то, что Соломон потерял и думал, что больше никогда не найдёт.

[indent] Сол продолжает, внимательно вслушиваясь в язык тела Доры — сбившееся дыхание, попытка сдвинуть ноги от слишком интенсивных ощущений, дрожь пробегает по телу — и это самая честная реакция, которую можно получить. Потом — пальцы, ласковые круговые прикосновения, пока он сам он целует Долорес во внутреннюю сторону бедра — нежно, с лёгким прикусыванием зубами, просто чтобы поддразнить. Затем — аккуратное проникновение, медленное и бережное, и пауза, чтобы дать привыкнуть к новому ощущению, чтобы самому насладиться звуком её вздоха и стона.

[indent] Этот стон. Боже, этот стон, который ты слышал сотни раз и каждый раз он как в первый. Ты скучал по нему больше, чем думал. Больше, чем готов признать даже самому себе. Больше, чем по чему-либо ещё в этом разрушенном мире.

[indent] И снова продолжает — язык, губы, пальцы работают в тандеме, ритм без пауз и перерывов, но с постепенно нарастающей интенсивностью и настойчивостью. Сол чувствует, как Дора реагирует на каждое его действие — мышцы сжимаются вокруг его пальцев, стоны чуть громче, и самое лучшее во всём этом — можно не сдерживаться. Можно быть громкими и шумными, страстными и любящими абсолютно, без оглядки на кого-то ещё. Никаких соседей за стеной, которые могут пожаловаться на шум. Никаких других выживальщиков рядом, которые не поймут важности момента. Весь опасный мир за пределами может подождать. Хотя бы ненадолго, хотя бы на эту ночь. Сол продолжает — настойчиво и терпеливо, любовно и самозабвенно. Хочет растянуть этот момент на как можно дольше, запомнить каждую дрожь, пробегающую по телу Доры, каждое напряжение мышц под его ладонями, каждый вздох, который срывается с её губ. Потому что не знает, сколько ещё таких моментов у них будет впереди.

♫

[indent] Соломон вслушивается в стоны Доры, чувствует, как её пальцы сжимаются в его волосах крепко и почти болезненно, как её бёдра дрожат под его руками, как всё её тело напрягается в преддверии оргазма — струна, натянутая до предела.

[indent] В мире, который не несёт в себе ничего хорошего, где каждый день — это борьба за выживание, а каждая ночь может стать последней, такие физиологические радости ощущаются куда острее и желаннее. Выживание остудило пыл либидо у большинства людей, превратив секс из удовольствия в механический способ забыться на несколько минут. Безопасные вечера и ночи стали редкими гостями в жизни, и возможность наслаждаться друг другом по полной — это роскошь, которую мало кто может позволить себе часто. Почти никогда. Поэтому сейчас это ощущается как краденое счастье, как награбленное у мира удовольствие.

[indent] Когда волна оргазма проходит через её тело и Долорес наконец расслабляется, обмякая в его руках, Сол не отстраняется сразу. Дарит последний нежный поцелуй — лёгкий, почти благоговейный, губы задерживаются на секунду. Потом подтягивается выше, устраивается рядом с Дорой и прижимает её к себе ближе, обнимая одной рукой за плечи и чувствуя, как её грудь поднимается и опускается в неровном ритме. Слушает её дыхание, которое постепенно выравнивается, гладит по плечам успокаивающими движениями. Целует в макушку — нежно, благодарно, с улыбкой на губах, которая не сходит с лица.

[indent] Когда Дора называет его ювелиром, Сол смеётся:

[indent] — Ювелир? — переспрашивает он с усмешкой, приподнимая бровь. — Серьёзно?

[indent] Память мгновенно и беспощадно предоставляет тот вечер — Дора показала ему отрывок мемного видео, которое она нашла в каких-то закоулках интернета. Фраза-оригинал была на русском и переведена через гугл-переводчик так абсурдно и нелепо, что они ржали потом долго. Контекст был откровенно пошлым — вырезка из порно — но смешным именно своей идиотской нелепостью перевода и смысла.

[indent] — Зачем ты это вспомнила сейчас? — говорит Сол с притворным укором, качая головой. — Ужасно. Я так надеялся навсегда это забыть, а ты напомнила в такой момент. Спасибо большое, жестокая ты женщина.

[indent] Дора тянется к нему, цепляет зубами его нижнюю губу игриво и оттягивает, а пальцы уже стягивают с него бельё, уверенно и без стеснения.

[indent] — Примешь мои извинения?

[indent] — Приму, — отвечает Сол с лёгкой улыбкой. — Извинения за ужасное чувство юмора и идеальный тайминг.

[indent] Он ложится, как она велела, позволяя Доре окончательно стянуть с него одежду. А вот похищенную с головы резинку для волос Соломон провожает тоскливым взглядом, словно прощается с другом, которого больше не увидит:

[indent] — Утром мы её не найдём. Как обычно, — замечает он с притворной грустью, вздыхая театрально. — У тебя есть запасная?

[indent] Резинки для волос имеют свойство исчезать. Это константа вселенной, непреложный закон физики. Положишь на тумбочку — утром её нет. Оставишь на полке — через час испарилась. Возможно, существует параллельное измерение, заполненное исключительно потерянными резинками для волос, носками без пары и ручками, которые перестали писать.

[indent] Он смотрит на Дору снизу вверх — на то, как она убирает волосы в хвост, открывая лицо и шею, обнажая линию скул и изгиб плеч. На то, как она наклоняется к нему, и её взгляд полон обещаний и чего-то хищного. Сол любит разогревать Долорес медленно, любит долгие прелюдии и растянутое удовольствие, любит смаковать каждый момент. Дора предпочитает переходить сразу к делу, без церемоний и лишних слов. Так было со многими вещами: он любит порядок в быту и вещах — Дора привносит в эту скуку хаос и бодрящую непредсказуемость. Дора ведёт допросы, не отказывая себе в том, чтобы отметелить ублюдка кулаками и отпинать ногами по почкам — Сол предпочитает удары моральные, психологические пытки, чтобы сломать хребет изнутри. Дора любит действие, движение и скорость, адреналин в крови — он предпочитает созерцательный покой и неторопливую размеренность. Не конфликтуют, но уравновешивают друг друга, как две половины целого. И в постели тоже.

[indent] И когда её губы касаются его члена, Сол закрывает глаза и отдаётся ощущению полностью, без остатка.

[indent] Долорес не играется с ним, не тянет время и не дразнит — берёт сразу и глубоко, до горла, заставляя Соломона задохнуться от неожиданности и удовольствия, которое разливается в теле горячей волной, расползается по нервам как огонь. Сол чувствует тепло её рта, влажность языка, давление губ на члене, и это слишком много, почти невыносимо, на грани между удовольствием и сенсорной перегрузкой.

[indent] — Боже… — стонет он сквозь улыбку, которая не стирается с лица, и интонация хриплая, ломаная, едва узнаваемая.

[indent] Рука непроизвольно зарывается в волосы Доры — не толкает, не торопит, не пытается контролировать, просто держится, ищет опору в этом шторме ощущений, который накрывает с головой. Другой рукой он прикрывает лицо ладонью, дышит тяжело и прерывисто, грудь вздымается. Дора работает языком — медленно, дразняще, с издевательской неторопливостью, которая заставляет мышцы судорожно сжиматься. Каждое касание посылает разряд удовольствия вниз по позвоночнику как удар электричества. Сол чувствует, как у него дыхание сбивается окончательно и превращается в рваные вдохи. Пульс бьётся в висках, в шее, в паху. Он сейчас сплошной оголённый нерв, чувствительный к каждому прикосновению, к каждому её дыханию.

[indent] Пальцы скользят от волос Долорес к затылку, ведут по шее медленно, к челюсти, касаются её губ — ощущают тепло и влажность. Потом рука безвольно падает на плечо Доры и сжимает пальцами — крепко, почти судорожно, когда она продолжает ласкать его ртом, не останавливаясь ни на секунду.

[indent] — Дора… чёрт… — выдыхает Сол, и слова путаются, ломаются на полуслове, ругань смешивается с комплиментами и просьбами в бессвязную речь. — Ты… ты невероятная… так хорошо… твою мать… не останавливайся… пожалуйста.

[indent] Он подаётся ей навстречу непроизвольно, бёдра двигаются сами по себе, без контроля сознания, ищут больше контакта, больше трения, больше удовольствия. Голова откинута назад на подушку, шея напряжена и обнажена, адамово яблоко ходит ходуном, когда Сол глотает воздух жадно.

[indent] Удовольствие накатывает волнами, каждая сильнее предыдущей, и ты знаешь, что не продержишься долго. Не с ней. Не когда она смотрит на тебя этими глазами — тёмными, полными триумфа и желания.

[indent] — Я… я сейчас… — предупреждает он хрипло, пытаясь дать ей знать, но она не останавливается и даже не замедляется.

[indent] Сол заканчивает с именем Доры на губах — стон вырывается из груди низкий и протяжный. Кончает себе на живот, чувствуя, как тело сотрясается в разрядке, как оргазм оставляет после себя пустоту в голове и сладкую истому, которая не проходит несколько секунд.

[indent] Она придушила бы тебя сейчас, попади ты ей на волосы. Знаешь это наверняка, видел однажды, когда это случилось, тот убийственный взгляд. Поэтому постарался контролировать себя даже в этот момент, даже когда контроль почти потерян.

[indent] Когда удовлетворение наконец стихает и мир возвращается в фокус, Сол лежит, тяжело дыша и пытаясь вернуть сознание в тело. Сердце колотится в груди как молот по наковальне. Рука всё ещё на плече Доры, пальцы дрожат мелкой дрожью. Другой Сол тянется к полке у койки, вслепую нащупывает упаковку бумажных салфеток. Вытаскивает одну и убирает следы на животе — аккуратно, методично, стараясь не размазать. Потом комкает салфетку и кидает в мусорную корзину на другом конце каюты. Промахивается — салфетка падает на пол рядом.

[indent] — Баскетбол не моё, — констатирует Сол, глядя на промах. — Потом уберу.

[indent]  Сол притягивает Дору ближе к себе, обнимает, утыкается лицом в её волосы, целуя её шею и плечи. Просто дышит — медленно и глубоко, наслаждается близостью и теплом, которое разливается между ними.

[indent] — Я тебя люблю, — шепчет он в её макушку, и слова выходят сами, как дыхание, без раздумий. — Так сильно. Так долго. Всегда.

[indent] Они лежат в тишине, обнимаются и дышат в такт. Каюта наполнена запахом их тел, мерная качка убаюкивает, доски скрипят тихо над водой. Потом Сол медленно приподнимается на локте и смотрит на Дору:

[indent] — Предложение о гроге, кстати, не было шуткой, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Сегодня наш вечер полностью. Нужно расслабиться всем, чем можем.

[indent] Он с неохотой выползает из-под одеяла и из объятий Доры, чувствуя, как холодный воздух каюты касается разгорячённой кожи, и натягивает кое-как спортивные штаны, не заморачиваясь с бельём — движения неловкие, потому что ноги всё ещё немного дрожат.

[indent] — Сейчас всё будет, — обещает Сол через плечо, направляясь к кухонной части каюты босиком по холодному деревянному полу и по пути выкидывая салфетку в мусорку.

[indent] Кухня — это громко и претенциозно сказано для того, что есть на самом деле. Просто часть каюты, пара квадратных метров с деревянными полками, ящиками разных размеров и небольшой столешницей, на которой можно что-то резать или готовить. Но для яхты это уже роскошь. Сол наливает остывший чай из термоса в два стакана — толстое стекло, которое не бьётся от качки, закидывает в каждый по маленькому кипятильнику.  Наконец-то пригодился второй запасной, который валялся в ящике без дела. Мысленно отмечает, что нужно будет потом проверить топливо — сколько осталось в баке, сколько ещё протянет генератор. Он жрёт дизель жадно, как алкоголик водку, чтобы было хоть какое-то электричество на борту.

[indent] Когда вода нагревается, Соломон добавляет в горячий чай сахар — две ложки в каждый стакан, размешивает до растворения. Ложка звенит о стекло — тихо, мерно, успокаивающе. Вновь считает, сколько сахара осталось в банке — граммов двести, так что нужно в следующем рейде посетить парочку квартир в жилых районах, чтобы пополнить запасы. Из ящика Сол достаёт бутылку тёмного рома — Appleton Estate Reserve Blend, шестнадцатого года, хороший ямайский, крепкий и дорогой, который Сол нашёл в заброшенном баре месяцев шесть назад, когда обследовал прибрежный район. Добавляет ром в чай щедро, не скупясь и не проливая мимо ни капли. Из заначки в другом ящике, где он хранит специи и приправы за тайной выдвижной панелью, вылавливает то, что нужно для настоящего грога — гвоздику, палочку корицы и высушенную апельсиновую цедру, последнюю в банке. Через месяц, может два, её не будет.

[indent] Чёрт возьми, да ты вообще богато живёшь, если подумать. Кто-то соли не видел с начала глобального пиздеца, питается безвкусной кашей и дождевой водой, а у капитана Вайса специи, сахар, чай и ром. Ты чувствуешь себя чуть ли не европейским мореходом пятнадцатого века, который привозил королям пряности с Востока и жил безбедно как князь. Эпоха Великих географических открытий, только наоборот — мир схлопнулся, а не расширился.

[indent] Соломон знает, откуда эта роскошь берётся. Его ценность как выживальщика строится на способности проникать туда, куда другие люди не сунутся — через лабиринты рек и каналов акватории, мимо скоплений заражённых и территорий враждующих банд. Яхта даёт ему доступ к местам, отрезанным от остального мира водой, и это делает его полезным. Его навыки навигации, умение планировать маршруты и обходить опасности, способность читать карты и течения — вот на чём держится его выживание. Мало кто согласится заплыть в заражённый прибрежный квартал ради того, чтобы обчистить рок-бар и вытащить оттуда бутылки абсента и банки с коктейльными специями. Ещё меньше тех добровольцев, кто полезет в жопу мира только потому, что в старой журнальной вырезке мелькнуло упоминание о бутике с обувью из крокодильей кожи или объявление о распродаже шёлкового постельного белья.

[indent] Но роскошь не вечна. Сроки годности истекают неумолимо, плесень пожирает ткани, ржавчина разъедает металл, влага разрушает бумагу и дерево. Рано или поздно всё, что осталось от старого мира, превратится в прах и труху — и тогда вся его уникальность испарится вместе с последней банкой корицы и последней бутылкой качественного алкоголя. Соломон станет обычным выживальщиком без преимуществ, без того, что отличает его от десятков других людей, цепляющихся за жизнь на краю пропасти. Или — что ещё хуже — начнёт совершать всё более рискованные вылазки, пытаясь достать невозможное, ту самую звезду с неба, гоняясь за призраками былого изобилия, пока одна из этих попыток не окажется фатальной.

[indent] Это ведь всё временно.

[indent] Соломон останавливается на мгновение, рука застывает над ящиком. Смотрит перед собой стеклянными глазами несколько секунд. Неприятная мысль цепляется за край сознания и тянет за собой другие — холодные, знакомые, нежеланные. Что тогда? Когда закончатся специи, ром, чай и прочие вещи? Когда старый мир растает окончательно?

[indent] Пальцы слегка сжимаются на краю ящика.

[indent] Нет. Ты знаешь, куда ведут эти вопросы. Ты знаешь, как быстро всё скатывается, если дать им ход.

[indent] Глубокий вдох — воздух пахнет чаем, ромом и корицей. Выдох, считая про себя. Здесь и сейчас — тепло кружки в руке, пряный аромат корицы и гвоздики, который уже начинает заполнять воздух, мерная качка под ногами, далёкий плеск воды за бортом. Грог. Специи. Дора в постели, ждущая его. Здесь и сейчас. Вот что реально и важно. Остальное — потом. Или никогда. Или когда случится, тогда случится, и будет решать проблемы по мере их поступления — самая лучшая тактика всех времён и народов. Нет смысла биться головой о стену вопросов, на которые сейчас нет ответов. Придёт время — найдёт другую цель, займёт мозги чем-то новым, чтобы не заржаветь.

[indent] Сол делает вдох глубже, отпускает напряжение из плеч и пальцев. К чёрту это всё. Не сегодня. Не сейчас.

[indent] Он заглядывает в ещё один из ящиков, там банка консервированных персиков — китайского производства, с непонятными иероглифами на этикетке и сроком годности до двадцать пятого года. Он хотел предложить их на ужин, но забыл. Вскрывает банку ножом, аккуратно отгибая жестяную крышку. Движения размеренные, успокаивающие своей рутинностью.

[indent] Соломон возвращается в постель с двумя кружками ароматного грога, от которых поднимается пар с запахом рома и специй, двумя вилками и банкой персиков, которую держит в сгибе локтя.

[indent] — Нужно восполнить баланс жидкости в теле, — говорит он шутливо, легко, без той тяжести, что давила на грудь, но уже отступила, растворившись в тепле момента, и протягивая одну кружку Доре. — Научный подход к восстановлению после физических нагрузок.

[indent] Он устраивается рядом с ней удобнее, прижимается всем телом, обнимает одной рукой и целует в плечо легонько.

[indent] Они нежатся в объятиях и пьют ароматный грог, который обжигает горло приятным теплом. Едят персики прямо из банки, по очереди накалывая скользкие кусочки вилкой — сладкие, сироп иногда капает на кожу. Довольные, расцелованные, распалённые и измотанные сексом, с влажными волосами и покрасневшими губами. Сол чувствует, как становится меньше сил нет держать глаза открытыми и что сейчас идеальный момент, чтобы снова заснуть, и поднимается в последний раз, с усилием преодолевая притяжение постели. Гасит лампу, поворачивая винт на основании. Пламя уменьшается, дрожит и гаснет, оставляя только тёмное пятно на фитиле и запах горелого керосина. Темнота обрушивается на каюту мягко, окутывая их. Сол возвращается в постель, укрывает их обоих пледом — тяжёлым, мягким, тёплым — и прижимается к Доре, обнимает её руку, которая лежит у него на груди, переплетает пальцы.

[indent] — Разбуди меня утром, пожалуйста, — просит он сонно, и голос уже наполовину растворяется в дремоте, слова размазываются. — Я приготовлю что-нибудь на завтрак.

[indent] Смелые слова из уст совсем не ранней пташки, а полной её противоположности, совы до мозга костей. Соломон сам не проснётся до полудня, его нужно будить настойчиво, иначе он глаза откроет только к обеду. Дора это знает, Сол сам это знает. Но обещание дано, и он постарается его выполнить. Хотя это будет подвиг, сравнимый с восхождением на Эверест.

[indent] Сол закрывает глаза, чувствуя тепло Доры рядом — её дыхание на своей шее, размеренное и спокойное, её руку на своей груди, тяжесть её ноги, закинутой на его бедро. И в этой темноте, в этом тепле, в этих объятиях он засыпает — спокойно, без кошмаров, без страха перед мёртвыми лицами в давящей темноте. И сейчас мир за бортом может катиться к чёрту.

♫

[indent] Первое, что Сол ощущает, ещё не открывая глаз и балансируя на той зыбкой грани между сном и явью, где реальность размытая и неопределённая — это приятная тяжесть пледа на плечах, которая давит мягко и успокаивающе. Тепло постели со всех сторон и тепло тела Доры рядом — живое, настоящее, ощущаемое каждой клеткой кожи, каждым нервным окончанием. Её тихое дыхание над ухом — размеренное, спокойное и почти гипнотическое, как убаюкивающая мелодия, которую он слушал бы вечно. Это всё настолько хорошо и правильно, что сон оказывается спокойным и глубоким, каким не был уже очень-очень давно — месяцы, годы, с тех самых пор, как они расстались. Кошмаров нет — есть только тепло, только покой и только она рядом. Тело отдыхает по-настоящему впервые за долгое время. Мышцы расслаблены, дыхание ровное, сердце бьётся спокойно и размеренно. Нет напряжения, нет готовности вскочить при первом шорохе.

[indent] Соломон просыпается с трудом — не с первого раза и без особого желания, словно его сознание яростно сопротивляется возвращению в реальность и цепляется за остатки сна всеми возможными способами. В первый раз он просто шевелится, поворачивается на бок, но не открывает глаза, всё ещё находясь в том приятном и тягучем состоянии полудрёмы, где время не существует и не имеет власти. Кажется, Долорес пытается ему что-то сказать — голос доносится откуда-то издалека, но слова доходят как сквозь вату и совершенно неразборчиво. Он просто притягивает Дору к себе ближе неосознанным движением руки, обнимая и прижимаясь всем телом, ища тепло в её близости. Бормочет что-то невнятное — даже сам не помнит потом что именно, может быть традиционное «ещё пять минут» или «угу» или просто мычание, похожее на согласие с чем-то, чего он не понял. И снова отключается, проваливаясь обратно в тёплую темноту сна, где нет обязательств, тревог, опасностей и необходимости быть начеку хотя бы сегодня.

[indent] Второй раз Соломон просыпается уже более осознанно — что-то в мозгу наконец-то щёлкает, включая сознание на четверть мощности, как старый генератор, который сопротивляется запуску, чихает, кашляет и коптит, но всё-таки начинает работать со скрипом. Сол приоткрывает глаза с огромным усилием воли, пытается сфокусировать сонный и мутный взгляд на чём-то перед собой, но видит только размытые пятна света и тени, которые плывут и расплываются, отказываясь принимать чёткие формы и очертания. Тяжело моргает несколько раз подряд, пытаясь прогнать пелену с глаз и заставить зрение работать нормально, но это не помогает сразу — мир остаётся туманным, как будто он всё ещё наполовину во сне. Сол снова закрывает глаза на секунду и тянется ближе к Доре уже более осознанным действием, хотя и медленно, каждое движение требует усилий и концентрации. Прижимается лбом к её плечу, чувствует тепло кожи под губами, вздыхает сквозь сон, улыбаясь ей — такой знакомой и домашней. Сонно целует её в шею, губами едва касаясь кожи — скорее намерение, чем сам поцелуй.

[indent] — Доброе утро, — бормочет Соломон тихо, хотя сам понятия не имеет который час и вообще утро ли сейчас, или уже день, или ещё глубокая ночь за бортом. Время стало абстракцией без телефонов и будильников, без расписания и дедлайнов, без того привычного ритма жизни. Есть только свет и темнота, и где-то между ними — этот момент, когда пора возвращаться в мир, хочешь ты того или нет.

[indent] Соломон с трудом снова открывает глаза, шевелится медленно, пытается приподняться на локте — затёкшие мышцы протестуют, а ласковая ладонь Долорес в его волосах множит на ноль любое желание куда-то двигаться. Он присаживается в постели, проводит рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна. Зевает так широко, что челюсть хрустит, и смотрит на Долорес рядом — тёплую, растрёпанную после сна, немножко помятую, но совсем не сонную. Бодрую даже, готовую к новому дню, к действию, к жизни, с ясными глазами.

[indent] — Столько лет прошло, — бормочет Сол с притворным страданием, — а я так и не понял, как ты это делаешь. Рано встаёшь и при этом прекрасно выглядишь.

[indent] Ты всегда был совой, а она жаворонком. Это было одним из ваших источников как шуток, так и раздражения — она вскакивала ни свет ни заря, готовая покорять мир, полная энергии и планов на день, уже одетая и собранная. А ты ползал по квартире как коала, натыкаясь на мебель, роняя вещи и пытаясь найти смысл своего бытия в семь утра. Зато ночные смены — о да, там ты чувствовал себя великолепно, полным сил, когда весь мир спал или страдал от недостатка сна.

[indent] Сол заглядывает через плечо Доры — видит разложенную карту, которую она уже изучает с утра. Их будущий план этого тяжёлого дня, который уже наступил и ждёт за бортом, терпеливо и неумолимо. Сол никак не комментирует карту — потому что слишком сонный, потому что мозг ещё не включился полностью и работает на минимальных оборотах, потому что не хочет думать прямо сейчас о работорговцах, об опасности, о том, что сегодня придётся убивать, пока ещё можно не думать и позволить себе несколько минут покоя и нормальности.

[indent] — Нужно умыться, — говорит он вместо этого, рассеянно поглаживая плечо Долорес ладонью, наслаждаясь её теплом и гладкостью кожи. — Я чувствую себя как… как что-то, что долго лежало под солнцем и слегка умерло.

[indent] Он целует Дору в затылок нежно, с сонной улыбкой на губах, и с трудом выползает из постели, словно отрываясь от магнита, от тепла и комфорта, которые так не хочется покидать. Встаёт, пошатываясь слегка на непослушных ногах, натягивает спортивные штаны. По пути останавливается у кухонной части каюты, наливает воду в маленькую кастрюльку из скромных запасов посуды и опускает туда оба кипятильника, которые начинают свою работу с тихим шипением. Вода постепенно начинает нагреваться, пузырьки воздуха поднимаются со дна, булькая и бурля.

[indent] Соломон не помнит толком, как доползает до душевой — ноги двигаются сами, мозг всё ещё в режиме энергосбережения, глаза полузакрыты. Плещет холодной водой в лицо несколько раз, пока шок от холода не заставляет его наконец-то начать осознавать реальность и просыпаться по-настоящему. Несколько долгих сонных секунд роется в ящике под раковиной, перебирая вещи, и находит запасную зубную щётку — новую, ещё в упаковке, которую выменял месяца два назад на пачку сигарет у какого-то типа на берегу. Он протягивает Доре её вместе с резинкой для волос, стягиваемой с собственного запястья, пока сам собирает волосы привычным потёртым шнурком, завязывая в пучок. Чистит зубы, глядя на своё отражение в маленьком зеркале — помятое лицо, со слипающимися глазами и тёмными кругами под ними, с отпечатком подушки на щеке, с волосами, торчащими во все стороны как у сумасшедшего.

[indent] Красавчик. Просто мечта, а не мужчина. Дора точно влюбилась в тебя заново, глядя на эту картину утром. Если она сейчас, видя тебя сонного и основательно помятого, потребует второй развод — ты даже не удивишься и не будешь спорить... ах да, вы не женаты.

[indent] Конец света уравнял не только людей — всех сделал выжившими, стёр классовые различия, превратил банкиров и бомжей в одинаково отчаянных искателей еды и безопасности, — но и дни недели. Понедельник теперь не эксклюзивный утренний враг человечества, не тот день, когда все ненавидят возвращение на работу. Теперь каждый день может быть как паршивым и смертельно опасным, так и относительно нормальным и спокойным.

[indent] Сол оборачивается к Доре и с чуть виноватой улыбкой произносит:

[indent] — Я обещал завтрак… — делает паузу и зевает снова, прикрывая рот ладонью. — Но если возьмусь прямо сейчас, мы либо отравимся, либо сгорим заживо. Дай мне три минуты, пожалуйста, окончательно в себя прийти. И буди сразу, как сама встанешь, не слушай мои протесты или что там было... Я не обижусь.

[indent] Просто будешь страдать, но молча, с достоинством, бесконечно зевая и готовя овсянку с закрытыми глазами.

[indent] Соломон пытается сообразить спросонья, что приготовить на завтрак из того скромного набора, что есть в запасах. Во-первых, кофе. Кофе у Сола есть — молотый, растворимый, в пакетиках, зерновой, разных сортов и степеней обжарки. Он торгует им на берегу, это ценный товар, который люди готовы менять на многое. Но для себя и для Доры запасы неприкосновенные и священные. К сожалению, для любимого кофе Доры не хватает свежего апельсинового сока и льда, да и вообще летнего настроения и беззаботности. Придётся довольствоваться им обоим либо крепким горьким эспрессо, либо мягким латте с молоком. Есть сухое молоко в жестяной банке, которое можно развести до приемлемого состояния. Для того чтобы взбодриться — уже неплохой набор.

[indent] Соломон возвращается к кастрюльке — вода уже почти закипела, пузырьки активно поднимаются со дна и лопаются на поверхности с тихим бульканьем. На ощупь на полке находит френч-пресс — старый, стеклянный, с металлической рамкой, чуть поцарапанный временем и использованием, но всё ещё рабочий и надёжный. Засыпает молотый кофе на дно щедрой горкой — не экономя и не жалея, потому что сегодня им с Долорес нужна колоссальная бодрость и ясность ума для того, что предстоит. Заливает кофе кипятком, наблюдая, как вода темнеет, впитывая цвет и аромат, и оставляет настаиваться, накрыв сверху крышкой. Терпкий аромат постепенно заполняет каюту — тёплый, насыщенный, обволакивающий, обещающий пробуждение и возвращение в реальность.

[indent] Пока кофе заваривается и набирает крепость, Сол разводит сухое молоко в отдельной металлической ёмкости, добавляя горячую воду небольшими порциями и размешивая тщательно до однородности белой жидкости без комков. Достаёт из ящика два пакетика риса — те самые удобные, которые целиком помещаются в кипящую воду и варятся без лишних хлопот, манипуляций и грязной посуды. Опускает оба пакетика в воду, засекает время по внутренним часам, хотя сбоят они по утрам страшно и лгут безбожно. В закромах выуживает банку мясного паштета и пачку крекеров, которые выменял у Миротворцев в прошлый раз: солёные, хрустящие, не отсыревшие и вполне съедобные, без плесени и неприятного запаха. Среди приправ на полке наконец-то свой звёздный час встречают сушёные вяленые томаты — тёмно-бордовые, сморщенные, концентрированные по вкусу и аромату, сухие и жёсткие на вид, но в сочетании с мягким паштетом и рисом будут отлично дополнять друг друга. Сол несколько секунд стоит перед полками, смотрит перед собой, пытаясь додумать мысль до конца — что ещё есть, что можно добавить. Мозговые шестерёнки крутятся с трудом и со скрипом ржавых механизмов… В ход идёт последняя банка детского питания — фруктовое пюре, яблочно-грушевое, с яркой этикеткой и сроком годности, который истечёт через два месяца, пора доедать.

[indent] Не королевский завтрак и не шведский стол, но вполне себе приличный и даже богатый по нынешним меркам. Многие бы убили тебя за такой набор. Буквально перерезали горло и не моргнули бы глазом, не почувствовав угрызений совести.

[indent] Сол забирает от постели две вчерашние кружки, в которых они пили с Дорой грог — липкие от сахара и персикового сиропа, с остатками жидкости на дне, пахнущие ромом и чаем, цедрой, корицей и гвоздикой. Несёт их к рукомойнику и моет тщательно, методично и с педантичностью, потому что Соломон тот ещё зануда, который всегда мыл посуду за них с Долорес обоих, убирал их вещи по местам, раскладывал всё по полочкам и мог бы стать идеальным домохозяином, если бы не непомерные карьерные амбиции и одержимая любовь к работе. То, что он сейчас порой носит разномастные носки, нисколько не убило бытовую привычки к порядку.

[indent] Он возвращается к кофе, нажимая поршень френч-пресса вниз медленно и равномерно, с постоянным давлением, отделяя кофейную гущу от жидкости и наблюдая, как она опускается на дно. Разливает кофе по чистым кружкам, которые ещё тёплые от мытья, добавляет молоко небольшими порциями, наблюдая, как чёрный кофе светлеет. Получается подобие латте — не ресторанного качества с красивой пенкой и рисунком на поверхности, но горячего и бодрящего, с приятным ароматом, который заставляет мозг включаться быстрее и эффективнее.

[indent] Соломон наполняет котам миски свежей водой из запасов, даёт им сушёную рыбу — ту, что недавно сам рыбачил и сам сушил на палубе под солнцем, разложив на чистой ткани и периодически переворачивая. Кольт и Мачете набрасываются на еду с жадным энтузиазмом, мурлыкая довольно и громко, хвосты трубой. Если задуматься, эти коты живут лучше, чем большая часть выживших людей в стране. Регулярная еда, чистая вода, тёплое место для сна, защита от мертвецов.

[indent] Сол собирает завтрак на маленький деревянный поднос с потёртыми краями — две кружки с кофе, из которых поднимается пар, банку паштета с ножом, крекеры аккуратно разложенные на тарелке, вяленые томаты в миске с рисом, фруктовое пюре в банке с ложками. Несёт всё это обратно в постель осторожно, стараясь не расплескать горячий кофе и не уронить ничего на пол, и устраивается рядом с Долорес, ставя поднос между ними на одеяло.

[indent] — Завтрак в постель, — объявляет он с ироничной гордостью, которая звучит в каждом слове. — Как в отеле на пять звёзд. Правда, отель на плаву, в персонале один человек, меню нет, шампанского и омаров тоже нет, но детали не так важны, верно?

[indent] Снова это ощущение — неназванное, но знакомое чувство, которое шепчет, что малейший промах обернётся катастрофой, которую не исправить, и что права на ошибку у тебя нет.

[indent] Они начинают завтракать неспешно и параллельно возвращаются к карте, которая всё ещё лежит рядом на постели, слегка смятая и помеченная.

[indent] — Ладно, — начинает Сол, попивая кофе маленькими глотками и прищуриваясь на карту, пытаясь сфокусировать всё ещё сонное зрение на линиях и пометках. — Что мы там вчера напланировали, пока не отвлеклись на… более приятные вещи.

[indent] Они обмениваются мнениями и размышлениями, перебирают одну тактику за другой, рассматривая варианты с разных сторон и взвешивая риски. Отсекают всё, что слишком опасно и рискованно, всё, что работает только на удаче и везении без гарантий, всё, что занимает много времени и ресурсов, которых у них нет. Отмечают, что если противники услышат шум раньше времени и поднимут тревогу, они попадут в ловушку и окажутся в западне без путей к отступлению. На другой вариант замечают, что это займёт часов десять минимум, а у них нет столько времени и дневного света, чтобы рисковать. Попутно Кольт и Мачете пытаются украсть что-то с подноса — Кольт тянется чёрно-белой лапой к крекеру со сосредоточенностью хищника, Мачете нюхает паштет, облизываясь и выжидая момента для нападения.

[indent] — Эй! — прогоняет их Соломон, легонько отталкивая мягкими движениями руки. — Идите охотиться, заработайте свой обед честным трудом.

[indent] Коты обиженно фыркают, но отступают с достоинством и гордостью, устраиваясь неподалёку на полу и продолжая внимательно следить за едой голодными немигающими глазами.

[indent] В процессе обсуждения Сол откусывает крекер с паштетом, жуёт задумчиво и отмечает серьёзно, возвращаясь к делу и проводя пальцем по карте:

[indent] — Я видел четверых вчера, но кто-то точно должен был остаться внутри для контроля.

[indent] Они продолжают обсуждать детали, взвешивать риски, спорить о мелочах и нюансах, которые могут стоить жизни. И наконец останавливаются на тактике, которая кажется наиболее реалистичной и выполнимой без самоубийственных рисков: без шума убрать четверых увиденных противников, используя скрытность и внезапность. Запихнуть их тела в фургон, чтобы они обратились в зомби, и отправить этих мертвецов прямо на базу, чтобы они развлекали местную охрану и создавали хаос, панику и неразбериху, давая Солу и Доре возможность зайти с тыла незамеченными и ударить изнутри. Использовать транспорт против хозяев, их же людей натравить на товарищей — есть в этом жесте поэтическая ирония.

[indent] Сол поворачивается к Доре, задумчиво смотрит на неё несколько секунд:

[indent] — А что мы собираемся делать с людьми, если там кто-то будет живой?

[indent] Он допивает кофе до дна, чувствуя, как тепло разливается в груди, и продолжает:

[indent] — Ты говорила, что у вас врачей не хватает катастрофически. Может, найдётся медик среди них…

[indent] Соломон оставляет фразу незаконченной, но смысл ясен без дополнительных слов и объяснений. Если среди пленных окажется кто-то полезный — медик, инженер, механик, электрик, химик, коп, пожарный, фермер, учитель, кто-то ценный с нужными навыками и знаниями — может, стоит забрать человека с собой в Кларк и дать шанс на нормальную жизнь. Он не говорит о спасательной операции или героической миссии освобождения, ведь они идут в первую очередь устранить угрозу, которая чуть не погубила Сола вчера и может погубить завтра — его или кого-то ещё. Вот в чём причина, главная и единственная, остальное — второстепенно. А если кого-то полезного и найдут в процессе и смогут вытащить без риска для себя — это будет скорее приятным дополнением, не больше. Сол даже не рассматривает это как благотворительность или альтруизм с риском собственной жизни и жизнью Долорес ради незнакомцев. Это здоровый прагматизм — один хороший врач может спасти десятки жизней в будущем, один инженер может восстановить электричество, один механик может починить генератор. Инвестиция в выживание, где каждое спасение — это риск для них обоих, дополнительная переменная в уравнении, но один хороший специалист может изменить многое для целого поселения.

♫

[indent] Завтрак проходит в атмосфере, которая балансирует на грани между двумя мирами.

[indent] Рис с вялеными томатами лежит на тарелках горкой, источая терпкий аромат специй, а кофе дымится в кружках и наполняет каюту густым запахом, который обволакивает и обещает бодрость. Коты кружат вокруг стола, словно акулы вокруг добычи, пытаясь урвать кусочек хитрыми манёврами и жалобными взглядами, которые должны растопить самое чёрствое сердце. И кажется, что прямо сейчас, в этот самый миг, существует кусочек прежней нормальности — той, что была до всего этого безумия. Утро, завтрак, разговоры, коты, которые пытаются украсть еду. Почти как раньше, почти как в другой жизни, которая теперь кажется далёким сном.

[indent] Но это новая нормальность мира, которая года полтора уже перестала удивлять и шокировать, став такой же привычной, как восход солнца или смена времён года. Планирование операции за завтраком, когда ложка риса чередуется с обсуждением точек входа в здание и путей отступления. Разбор потенциальных угроз между глотками горячего кофе, пока пар поднимается над кружкой и рассеивается в воздухе. Готовность замараться в крови до локтей, чтобы выжить и защитить тех, кого любишь, потому что другого выбора просто нет. Это уже перестало проходить какую-то моральную оценку — хорошо или плохо, правильно или неправильно, допустимо или за гранью. Теперь это просто факт, такой же неоспоримый и нейтральный, как гравитация или течение реки за бортом. И Соломон живёт с ним, приняв как новую норму, к которой нужно было приспособиться, чтобы увидеть следующий рассвет и встретить его не в виде ходячего мертвеца. Просто иногда отмечает с иронией эту разницу между «тогда» и «сейчас»

[indent] Когда Долорес упоминает тот хот-дог — тот самый, с их свидания, купленный в забегаловке на углу, где продавец смотрел на них с ленивым безразличием, — Сол посмеивается тихо, и уголки губ приподнимаются в ностальгической улыбке, которая освещает его лицо изнутри.

[indent] — Да, было дело, — соглашается он, и в интонации слышится тёплая ирония, смешанная с чем-то нежным. — А ещё тот молочный коктейль, помнишь? Сплошной лёд, зато сироп точно собрал всю таблицу Менделеева. Я потом ещё думал, что отравился химикатами, и ждал, когда начну светиться в темноте.

[indent] Но Долорес всё равно выбрала Соломона и выбирала каждый раз — со свиданием в той дешёвой забегаловке и хот-догами с горчицей, с его неловкими шутками и попытками произвести впечатление, которые порой выглядели скорее нелепо, чем романтично. И они были счастливы — по-настоящему, искренне, без притворства и без масок.

[indent] Она смеялась над твоими глупостями, и ты смотрел на неё как на восьмое чудо света, и всё было просто и правильно.

[indent] Так что дурного в том, что Сол сейчас хочет дать Доре что-то большее, чем какой-то дурацкий хот-дог с горчицей? Чтобы она была счастлива не вопреки обстоятельствам, а благодаря им? Что хочет дать ей то, чего не дал в последний год, пока они были вместе — внимание, заботу, присутствие, любовь в действиях, а не только в словах, которые ничего не стоят без подтверждения? Он должен быть тем человеком, которого Дора заслуживает — всегда заслуживала, с первого дня, с первого взгляда, с того самого хот-дога и клубничного коктейля — и показать ей это, доказать не только словами, но и делами, каждым жестом, каждым усилием.

[indent] Но почему постоянно это тревожное чувство, что что-то не так? Этот зуд под кожей, это ощущение, что ты упускаешь что-то важное, что-то очевидное, но не можешь разглядеть?..

[indent] Сол переключается на беседу о пленных, чтобы не погружаться снова в эти мысли, которые затягивают, как трясина. Сейчас не время и не место разбирать собственные мозги на запчасти, раскладывая каждую шестерёнку их по полочкам в поисках неисправности.

[indent] — Может быть, у них найдётся что-то из лекарств. Если у них бизнес, то вряд ли они станут продавать продукцию, которая умрёт через час после покупки. Никому такое качество не нужно, это плохая репутация и потеря клиентов, которые пойдут к конкурентам. То есть какой-то минимальный схрон медикаментов у них точно должен быть.

[indent] Дора упоминает о девушке, которую выручили Миротворцы, — о том, через что та прошла, о её состоянии, когда её нашли, о том, как она теперь работает. Сол слушает внимательно, подперев подбородок ладонью, и рассказ оставляет в нём смешанные чувства, которые он не может до конца разобрать и рассортировать по привычным категориям. Он видит и слышит, как Дора рассказывает — с участием в голосе, которое невозможно подделать. И эта способность сочувствовать не может не откликнуться в Соломоне эхом, не может не затронуть что-то внутри, какую-то струну, которую он давно считал порванной.

[indent] Но если бы вместо Долорес об этой девушке рассказывал бы кто-то другой — незнакомец, случайный выживший, человек без лица и имени, с которым Сола не связывает ничего, кроме факта совместного существования на этой умирающей планете? Соломон не уверен, что смог бы посочувствовать так же искренне. Потому что все они, без исключений и без особых случаев, пережили свои кошмары — кто до апокалипсиса, кто после — и все они не в порядке, все сломаны по-своему, каждый несёт свой груз. Так что тут никто не особенный, никто не уникален в своём страдании, и история той девушки или его самого или Доры не более трагична, чем история любого другого выжившего.

[indent] Но хорошо, что та девушка приносит пользу — работает на ферме, чинит электронику, выхаживает больных или занимается чем-то иным, внося свой вклад в общее дело выживания. Значит, её не зря выходили, не зря тратили драгоценные ресурсы и время, которых и так катастрофически не хватает. Это была инвестиция, которая окупилась с процентами, вложение, которое принесло дивиденды.

[indent] А остальные люди, которые не могут принести пользу? Которые сломались окончательно и бесповоротно, и не смогли склеить себя обратно, собрать осколки в нечто функциональное? Значит, они не прошли естественный отбор нового мира, и тот их отбраковал безжалостно и равнодушно, как природа всегда отбраковывала слабых и неприспособленных. Природа не знает жалости и не делает исключений, она просто работает — методично, неумолимо, без эмоций. Это не хорошо и не плохо — просто это такой же факт, как тёплое солнце летом или холодный снег зимой, как приливы и отливы, как смена дня и ночи. Объективная реальность, которая не спрашивает чужого мнения и не ждёт человеческого одобрения.

[indent] Сдаёшься, не можешь примириться с новыми законами мира, который больше не играет по старым правилам? Умираешь. Не обязательно ведь быть сильным физически — можно быть быстрым или хитрым, или полезным, или просто достаточно умным, чтобы найти способ выжить. А чтобы стать частью сообщества, нужно что-то предложить взамен — навыки, знания, рабочие руки — иначе ты просто голодный рот, лишняя нагрузка на и без того скудные ресурсы, балласт, который тянет всех на дно.

[indent] Сол не лжёт себе о том, что жестокий мир требует быть жестоким в ответ, иначе сожрёт с потрохами и даже не поморщится, потому что у мира нет лица, которое могло бы поморщиться. И Соломон равноценно жесток в ответ. Убийство в ответ на желание убить. Месть в ответ на жестокость. Зеркальный ответ на попытку уничтожить, задавить, сломать, отнять свободу. Он не причиняет кому-то зла первым, но и не обязан помогать, если это угрожает его жизни и здоровью. Да, он бы с горечью и тяжёлым сердцем бросил бесполезного человека — юриста, который умеет только составлять контракты, которые больше никому не нужны, или хронически больного программиста, который не может пробежать и ста метров без приступа. Всех не спасти — и попытки это оспорить влекут гибель тех, кого можно было бы спасти.

[indent] Но в какой момент ты стал таким жестоким — или был всегда?.. Ты всё ещё хороший человек? Или уже нет? Или это неправильный вопрос, и ответа на него просто не существует в этом новом мире?

[indent] Как не перейти ту черту, которая отделяет достойного любви человека от полнейшего отморозка и конченого мудака, который заботится лишь о собственной шкуре? Или можно быть и тем, и другим одновременно? Любить искренне и убивать хладнокровно, заботиться о любимой женщине нежно и бросать незнакомца без сожалений? Соломон ведь не хочет превращаться в полное моральное ничтожество, в бездушного урода, у которого за душой ничего не осталось, кроме инстинкта выживания. Но он не может предугадать тот момент, когда до этого превращения однажды останется всего один шаг — один выбор, одно решение, одна секунда, когда он перейдёт точку невозврата и даже не заметит этого. И когда перестанет задавать себе вопросы, ответ будет уже неважен — потому что будет очевиден.

[indent] И тут же другая мысль — холодная и острая, как нож под рёбра, как осколок льда в сердце.

[indent] А если Дора станет тем самым бесполезным человеком, которого он так легко списывает со счетов? А если с ней случится что-то, что отнимет её силы, её волю, её способность бороться и не сдаваться? Что сложит её в постель на недели, на месяцы, навсегда? Будет ли работать всё та же безупречная логика о том, чтобы дать миру сожрать того, кто не может сопротивляться?

[indent] Соломон с ужасом представляет такой возможный сценарий — Долорес, слабая и беспомощная, с потухшими глазами и дрожащими руками. И смотрит на неё сейчас — пьющую кофе, бодрую и живую, здоровую и сильную, с ясными глазами и уверенными движениями, с той внутренней силой, которая всегда его восхищала — и знает с абсолютной, кристальной, мгновенной ясностью — нет. Он не сможет следовать своим же принципам, если дело коснётся её. Вся его логика, весь его прагматизм, вся его тщательно выстроенная система ценностей рассыплется как замок из песка под волной.

[indent] — Да, посмотрим по обстоятельствам, — говорит Сол вслух, но про себя думает совсем другое.

[indent] Можно просто предложить тем, кто слишком слаб, уйти куда захотят — и дальше они сами, их судьба в их собственных руках, их жизнь и их смерть. А тем, кто сможет предложить Кларку что-то полезное — навыки, знания, рабочие руки, хоть какую-то ценность — можно дать шанс выжить, можно привести к Миротворцам, которые поставят их на ноги.

[indent] Предложение Доры о свидании застаёт Сола врасплох — его несколько выбивает из колеи такая резкая смена хода беседы, этот неожиданный переход от обсуждения убийств и судьбы пленных к чему-то настолько… нормальному, настолько человеческому. Соломон слегка зависает, моргая несколько раз подряд, не совсем понимая, что происходит и почему Дора это говорит. Сол хочет сказать, что всё в порядке, что он ничуть не суетится, что ему совсем не сложно всё такое организовать — романтические вечера с вином и горячим грогом, завтраком в постель и уютную атмосферу посреди апокалипсиса.

[indent] Но это ложь, которая застревает в горле рыбьей костью. Та бутылка рома чуть не стоила Солу руки. Те специи и рис заставили не спать часов семнадцать. Тот чай — причина, почему нырял в холодную воду, ремонтируя дно, потому то дало течь прямо у порта, рядом с которым была не разграбленная чайная лавка. Всё, что есть на кухне, в трюме, что записано в учёте, что отправляется на торговлю, что создаёт иллюзию нормальности жизни и не даёт надежде, теплу, комфорту и человечности в них умереть — всё это риск, боль и труд.

[indent] И Сол не позволяет себе солгать, глядя Доре в глаза — не сейчас, не ей, не после всего, что между ними было и есть, не после того, как он обещал себе быть честным хотя бы с ней.

[indent] — Давай, — говорит он просто, и в интонации слышится что-то мягкое, почти удивлённое, как будто он сам не ожидал от себя такого ответа. — Я согласен, второе свидание с тебя. Будет при свечах и почитаем вслух Шекспира друг другу? Или устроим танцы под воображаемый оркестр?

[indent] Он улыбается — легко, с насмешливыми искорками во взгляде:

[indent] — Почувствую себя настоящим альфонсом — давно мечтал о такой беззаботной жизни содержанца за красивые глаза.

[indent] Потом они снова возвращаются к обсуждению плана, к картам и тактике, к деталям, которые могут спасти или погубить, к мелочам, на которых строится разница между жизнью и смертью.

[indent] — Вопрос с шофёром вполне решаем, — говорит Сол, проводя пальцем по карте и отмечая маршрут невидимой линией. — Если посадить его за руль и направить на минимальной скорости, охрана может пропустить по инерции. А если включить фары на полную, они не смогут как следует рассмотреть лицо — жив он там или нет.

[indent] Он замолкает на секунду, постукивая пальцем по карте, обдумывая детали и просчитывая варианты:

[indent] — Ещё лучше сделать всё на закате, чтобы солнце било им в глаза.

[indent] В итоге план составлен — детально и пошагово, с учётом возможных осложнений и путей отступления, с запасными вариантами и точками встречи на случай, если всё пойдёт не так. Завтрак съеден — тарелки пустые, кофе допит, даже крошки из постели убраны. Сол собирает посуду привычными движениями, которые его тело помнит лучше, чем разум, и относит к рукомойнику. Моет тарелки и кружки методично и тщательно, как делал тысячу раз до этого — дома в Сиднее, когда Дора оставляла грязные чашки на журнальном столике, а Сол ворчал беззлобно, где же его зарплата горничной; в их квартире в Нью-Йорке, пока занимал мозг домашней рутиной, чтобы не сходить с ума активнее, чем уже сходил; на этой яхте, где порядок стал вопросом выживания; везде, где он когда-либо жил — в юности на съёмных комнатах, в общежитии академии, в гостиницах, несмотря на уборку в номерах. Вода льётся тонкой струйкой, экономно и расчётливо, мыло скользит по керамике, пальцы двигаются механически, не требуя участия сознания.

[indent] И вдруг Соломон замирает, будто налетев на невидимую стену.

[indent] Стоит несколько секунд неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом, который сфокусирован на чём-то далёком и несуществующем, руки застывают в воде. Прокручивает в голове их план, их риски, воссоздаёт худшие сценарии — один за другим, как слайды в сломанном проекторе, который заедает на самых страшных кадрах.

[indent] Ничего не получится. План развалится при первом же столкновении с реальностью. Их обоих возьмут в плен — свяжут грубыми верёвками, бросят в тот же фургон, который они планировали использовать. Или Долорес укусят — один мертвец, которого они не заметили в тени, одно мгновение невнимательности, один неверный шаг. Или её убьют — пуля в грудь, в голову, в спину, сухой треск выстрела, и она падает, и он ничего не сможет сделать, только смотреть, как жизнь уходит из её глаз, как свет гаснет в них навсегда.

[indent] И всё потому, что она согласилась помочь тебе.

[indent] Сол качает головой резко — физическое движение, чтобы прогнать мысли.

[indent] Нет. Нет, нет, нет. Этого не должно случиться, этого не будет, он не позволит. Только не так, только не с ними, только не сейчас, когда они едва нашли друг друга снова. Они и не из такого дерьма выкручивались — вместе и по отдельности, каждый со своими шрамами и историями. Они опытные копы с годами работы за плечами, с десятками операций, с тем чутьём, которое нельзя получить из учебников. Они знают друг друга лучше, чем кто-либо другой на этой планете. Они доверяют друг другу и прикроют спины, как делали сотни раз до этого, когда ставки были не менее высоки.

[indent] Сол откладывает посуду — недомытую, с пеной на краях, с каплями воды на ручках — и разворачивается на пятках. Пересекает каюту несколькими быстрыми шагами и обнимает Дору внезапно, без предупреждения, без слов, без объяснений. Просто обнимает — крепко и отчаянно, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая её запах, который стал для него синонимом дома. Кладёт подбородок ей на плечо, чувствует тепло её тела, её дыхание, её присутствие — живое, реальное, настоящее и осязаемое, доказательство того, что она здесь, что они вместе против всего мира.

[indent] — Я люблю тебя, — говорит он тихо, и слова выходят сами, без обдумывания, без фильтров, без попытки выстроить идеальную фразу. — Просто… люблю. И всё.

~

[indent] Яхта тихо скользит по реке — без мотора, чтобы не шуметь и не привлекать внимание ни живых, ни мёртвых, просто отдавшись на волю течения, которое несёт её плавно и неспешно. Паруса спущены и закреплены, вёсла убраны в специальные держатели. Только вода плещет о деревянные борта мягко и ритмично, только ветер шелестит в снастях, перебирая верёвки как струны.

[indent] Сол стоит рядом с Долорес на палубе, плечом к плечу, и перед ними на перевёрнутом ящике разложена карта — та самая, испещрённая пометками и стрелками, с планом, который они составили за завтраком, со всеми их надеждами и опасениями, втиснутыми в линии и крестики. Он сверяется с ориентирами на берегу — тот сломанный дуб, та заброшенная пристань, тот покосившийся указатель — отмечает расстояние, прикидывает оставшееся время.

[indent] Потом Сол бросает якорь — цепь разматывается с характерным лязгом, металл падает в мутную воду, поднимая облако ила. Яхта замирает, покачиваясь на волнах, в нескольких сотнях метров от того самого места, где вчера он видел работорговцев и их фургоны. Соломон проверяет оружие методично, как делал сотни раз до этого — в участке перед выездом на вызов, в патрульной машине, ожидая сигнала, в раздевалке после смены, протирая и смазывая каждую деталь. Старый дробовик — тяжёлый и солидный, с потёртым деревянным прикладом и со скрипучим механизмом, который нужно менять. Пистолет — проверенный в деле не раз и не два, вычищенный и смазанный до идеального состояния, привычно лежащий в ладони продолжением руки. Нож на поясе — острый, с удобной рукоятью, обмотанной кожаным шнуром, готовый к работе. Монтировка — простая и грубая, без изысков, но эффективная в том, для чего предназначена.

[indent] Соломон думает обо всём как об операции — чётко и отстранённо, с просчитанными рисками и запасными планами, без паники и суеты, без эмоций, которые только мешают. Это не месть и не личные счёты, хотя и то, и другое присутствует где-то на периферии сознания. Это работа. Та самая работа, которую он делал годами, только теперь без значка и без закона за спиной, без прикрытия и без правил. Сол запирает все эмоции в голове на ключ — всё, что мешает и отвлекает, делает руки дрожащими и взгляд затуманенным. А ключ прячет где-то далеко-далеко, в самый дальний угол сознания, где он будет ждать, пока не придёт время снова чувствовать.

[indent] Сол достаёт из кармана куртки мятую пачку сигарет — почти пустую, осталось всего несколько штук, которые он берёг для особых случаев. Вытаскивает одну и прикуривает от старой зажигалки. Затягивается глубоко, чувствуя, как дым заполняет лёгкие и успокаивает нервы, как никотин делает свою работу. Потом протягивает сигарету Долорес — старым ритуалом, который они практиковали перед сложными операциями и после тяжёлых смен. Одна сигарета на двоих, будто на удачу, непрямой поцелуй через фильтр, разделённый момент тишины перед бурей.

[indent] Сол оборачивается к Доре, смотрит на неё долгим, внимательным взглядом — на её лицо, на её руки, в её глаза.

[indent] — Готова? — спрашивает он коротко, одним словом, в котором умещается всё: доверие, надежда, страх, любовь.

[indent] Они сходят на берег — вместе, плечом к плечу, шаг в шаг, как делали это сотни раз в другой жизни. Только теперь нет значков на груди, нет подкрепления, которое можно вызвать по рации, нет закона, который защищает и направляет. Только они двое против мира, который никогда не был справедливым, добрым или честным — просто раньше иллюзии были убедительнее.