♫

[indent] Солнце. Настоящее, живое, тёплое солнце — редкий гость в этом октябрьском небе, затянутом серыми тучами, — вдруг прорывается сквозь облачную пелену и льётся золотым потоком. Осязаемым мёдом окрашивает выцветшие доски причала в тёплые тона, заставляя поблескивать старую окантовку иллюминаторов яхты. Лучи режут воздух тонкими линзами, выхватывают пыль и солёные брызги, на воде пляшут тысячи крошечных огней — словно кто-то развесил на реке миллионы маленьких лампочек. Тепло ложится на кожу — не жгучее, не тропическое, а именно осеннее: сдержанное, чуть дрожащее, как будто и оно знает, что у него осталось мало времени, и пытается вложить всё, что может, в эти несколько минут.

[indent] Сол стоит, облокотившись на борт «Para Bellum», лицо подставлено свету, глаза закрыты, авиаторы сдвинуты на лоб.  Оно проникает сквозь пёстрый рисунок гавайской рубашки — голубой со светлыми цветами, которые когда-то были ослепительно-белоснежными, а теперь превратились в блеклые призраки тропического рая. Потёртая кожаная куртка висит на перилах рядом, её вес и защита сейчас не нужны — свет кажется хрупким, но драгоценным подарком.

[indent] Серотонин, густой и неожиданный — чистый, неразбавленный серотонин от солнечного света на коже. Молекулярный солнечный удар по тревоге и усталости. Сол стоит на палубе, и мир хоть и гниёт по швам, но всё ещё способен подарить вот это — тепло, свет, момент покоя. Сол улыбается — мягко, почти незаметно, уголками губ. Не та натянутая усмешка, которую он надевает перед людьми, не ухмылка «всё будет пучком, приятель», а настоящая, тихая улыбка человека, который на мгновение забыл, что живёт в аду. Улыбка без иронии, без боли, без прошлого — просто радость от того, что он ещё способен чувствовать тепло.

[indent] Он достаёт из кармана куртки металлическую фляжку, откручивает крышку, делает глоток. Холодный чёрный чай с сахаром — крепкий и горьковатый чай, сахарная сладость оседает на языке. Такую минуту стоило красть у вселенной, даже у этой, сгнившей и выпотрошенной.

[indent] — Эй, юнга! — окликает Сол через плечо, не открывая глаз, голос звучит расслабленно, с лёгкой беззлобной насмешкой. — Ты там живой или уже окочурился? Ещё три ящика, если будешь работать в таком темпе, мы тут до зимы простоим.

[indent] Из трюма доносится бурчание, потом — смех. Коул, двадцатипятилетний новичок из Альянса, появляется с ящиком в руках.

[indent] — Ящики тяжёлые, — голос у парня с лёгкой хрипотцой — то ли от усталости, то ли от врождённой привычки говорить вполголоса, то ли от сигарет с пелёнок. — Ты бы сам таскать попробовал.

[indent] — Попробовал уже. Кто, по-твоему, их в трюм загружал? — Сол наконец открывает глаза, повернул голову и окинул взглядом парня, который тащил очередной деревянный ящик по трапу. — Кроме того, это называется «отрабатывать поездку со всеми удобствами».

[indent] Коул вздыхает так, будто ящик весит тонну, хотя там всего лишь пластинки — хрупкие круги винила, которые пережили конец света лучше, чем большинство людей. Лицо парня — карта войны: кожа в рубцах, брови выгорели, контуры губ застыли в почти постоянной, слегка кривой усмешке — не злой, не доброй, просто такой вот. Зато на левой руке — татуировка: оскаленное морда демона или персонажа из какой-то забытой видеоигры, где все кричали и стреляли, а потом умирали красиво.

[indent] Сол не спрашивает, кто Коула так разукрасил по лицу. И вообще не осуждает — ну, кроме того, что отмечает:

[indent] — Приятель, ты хоть раз в неделю голову мой. Там, наверное, уже целая экосистема завелась.

[indent] Хотя сейчас Соломон наблюдает краем глаза, как парень ставит ящик на причал с осторожностью, которой Вайс от него не ожидал. Хороший знак. Значит, понимает ценность вещей. Или просто боится, что Сол вычтет из его доли, если что-то разобьется. Тоже неплохой мотиватор.

[indent] Но Коул странный. Сол заметил это ещё в первый день знакомства — он шутит жестоко, слишком жестоко для обычного парня, который недавно присоединился к Альянсу. Он порой выдаёт вещи, от которых даже у Сола, видавшего виды копа, лицо каменное, а брови сведены мрачно.

[indent] — Лучше дохлый ребёнок, чем орущий, — нечто подобное он бросил вчера, когда они проплывали мимо детского сада на берегу. Сол не засмеялся — просто кивнул и направил яхту дальше, но запомнил.

[indent] Руки Коула — не руки новобранца. Костяшки пальцев покрыты старыми шрамами, которые не получишь на стройке или в огороде. Это шрамы от ударов. Множества ударов. И он держится так, будто всегда готов к драке — плечи напряжены, взгляд сканирует пространство. Армия? Возможно. Но что-то в нём не складывается в картинку честного солдата. Только вот Соломон не лезет в чужие души — не его дело, сам предпочитает помалкивать о своём прошлом, чтобы не пустили на пушечное мясо. У каждого свои скелеты в шкафу, и если уж Альянс решил принять парня — значит, проверили, взвесили риски, дали добро. А Сол просто делает свою работу — везёт товары, развозит людей, держит язык за зубами и глаза открытыми. У Коула — прошлое, к которому, судя по всему, он не хочет возвращаться. Трудно его за такое винить.

[indent] — Молодец, — бросает Сол, когда Коул ставит последний ящик на причал. — Теперь можешь передохнуть. Вода в термосе, если хочешь.

[indent] Коул кивает, вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, садится на ящик с надписью «ОСТОРОЖНО — ХРУПКОЕ». Сол не делает замечания. Пусть сидит, главное — чтобы не раздавил содержимое. И не блеванул бы — парня весь курс мутило. Но ничего, переживёт, морская болезнь — это не смертельно, просто неприятно. И если парень не жалуется вслух — уже плюс в карму.

[indent] Зато ящиков в этот раз больше, чем обычно. Этот рейд Соломон готовил две недели — обшарил заброшенные магазины, склады, квартиры, бары, библиотеки, музыкальные школы. Залезал в места, куда нормальный человек не полезет — туда, где темно, тесно, воняет плесенью и смертью. Но награда того стоит.

[indent] На столе в его каюте недавно лежал гроссбух, заваленный картами Нью-Йорка и целой стопкой просьб — не просто списком, а настоящей картой чужих желаний. Рядом лежали уцелевшие реликвии прошлого: рекламные листовки из почтовых ящиков, каталоги магазинов, старые номера New York Magazine, даже телефонные справочники — всё, что могло подсказать, где и что искать. Сол знает, что в районе Сохо был бутик винтажной одежды с настоящим мехом; что на Бруклинской высоте стоял дом с частной оранжереей — там, возможно, ещё остались саженцы; что в подвале бывшего джаз-клуба на Вест-52-й прятались виниловые коллекции; что в аптеке на углу Лексингтон и 78-й, по слухам, до сих пор лежат никотиновые пластыри и гормональные тесты.

[indent] Сол сверяет всё это с картами, делая пометки карандашом на листках: «аптека — проверено, пусто»; «оранжерея — живые растения, забрать в горшках»; «бутик — мех есть, но заперто, ломать не стоит — слишком шумно».

[indent] И вот теперь, в трюме яхты и на причале у берега, лежат плоды тех методичных раскопок в руинах.

[indent] Бутылки виски, двадцать один год выдержки. Пять штук, извлечённые из тайника за ложной стеной в подвале разгромленного манхэттенского бара. Чей-то отчаянный план переждать смуту с достоинством. План провалился, а Соломон стал богаче. Рядом, аккуратно уложенные в картонные коробки, лежат виниловые пластинки. Не просто музыка, а аудиальные реликвии: приглушённый бунт The Beatles, космические галлюцинации Pink Floyd, гитарный вой Хендрикса, с которыми соседствуют строгие концерты Баха и Моцарта. И венчает эту коллекцию рабочий проигрыватель, добытый с пятого этажа дома на Двойке ценой боли в спине. Оно того стоило.

[indent] Дофамин от предвкушения. Ты знаешь, что люди оценят. Ты знаешь, что выменяешь на это провизию, овощи и фрукты, медикаменты, топливо, запчасти, может, даже информацию. Ты чертовски хорош в том, что делаешь. И это приятное, глубокое чувство — быть мастером в ремесле выживания, которое стало твоим искусством.

[indent] Для тех, кто ценит тихие ритуалы, Соломон привёз чай — не пыль из пакетиков, а целые листья улуна, сенчи и дарджилинга, запертые в жестяных банках с иероглифами, словно капсулы времени из потерянного рая гурманов. Рядом — мешки с эфиопской арабикой и плитки швейцарского шоколада, усеянные орехами, последние свидетельства былого совершенства кондитерского дела.

[indent] В отдельных ящиках громоздится практичная роскошь ушедшей эпохи, добытая в опустошённых бутиках: шубы из лисы и норки, которые не дадут замерзнуть насмерть в грядущую зиму; итальянские сапоги, чья кожа переживет ещё не один сезон слякоти; кашемировые шарфы и меховые перчатки. А рядом — стопки шёлкового и сатинового белья, египетского хлопка, тяжёлых пледов. Бесполезная трата места трюме? Отнюдь. Последний аргумент в пользу того, чтобы, ложась спать, чувствовать себя не диким зверем в норе, а человеком в своей постели.

[indent] А вот — плюшевый мишка. И кукла с стеклянными глазами. И коробка с огромным замком из LEGO, которую Сол, ругаясь от нелепости, тащил тайком из практически не тронутого детского магазина. Он видел в прошлый раз глаза той девочки, чья мать из Миротворцев купила ей игрушку — пушистого зайца. Дети ведь почти не помнят мира «до». Может, эти безделушки помогут им его построить. Если они доживут до следующего дня и если будущее вообще возможно.

[indent] И, наконец, инструменты для души: скрипка в потёртом футляре, три губные гармошки, гавайская укулеле и даже портативный клавесин, чудом переживший погром в антикварной лавке. Мертвецы не поют, но люди — должны. И книги — стопки книг, перевязанные бечёвкой. Фантастика, детективы, научпоп, психология, справочники по садоводству и томики стихов, даже камасутра  — потому что люди в апокалипсисе всё ещё занимаются сексом и хотят делать это разнообразно. А кто-то всё равно захочет знать, как устроены звезды, даже когда его собственный мир лежит в руинах.

[indent] В колонках гроссбуха — дата, имя, заказ, найдено-привезено-потеряно, что отдано в обмен и что ещё в долгу; иногда добавляются мелкие пометки — «для Клары маска для сна и беруши», «не забыть лампочки, тёплый свет», «просил Дэвид — банка кукурузы, зубная нить, масло для массажа». Это не просто учёт — это список обещаний, который Вайс исполняет ради своей репутации и ради того маленького человеческого желания, которое не попросишь у обычного рейдера вслух. Кто-то из Альянса просил вести учёт перед вылазкой, кто-то робко назвал пару нужд — Сол вписывает всё аккуратно, чернильной ручкой, как будто каждое имя делает долг менее зыбким.

[indent] И все это — не ради них, этих людей, тех незнакомцев, которыми он окружён. Не совсем. Это личный ритуал экзорцизма. Сол методично сворачивает карты, гроссбух лежит рядом, и каждое имя в нём — это маленькое поручение, маленькая нить, за которую можно тянуть и не расползаться самому по швам. Огромная придуманная система, головоломка, которую нужно решать шаг за шагом — где искать проигрыватель, в каком баре прячут лучшую мексиканскую текилу, по какой лестнице спускаются к оранжерее. Навигация по рекам и каналам Нью-Йорка становится миссией чистой логики: ветки, приливы, обмелевшие доки, мосты — чтобы думать в координатах и шансах, а не в кошмарах. Вайс планирует, как не быть сожранным мертвецами и как не попасться под чужую пулю — мародёры, одиночки, просто психи, Свора — изучает маршруты обхода, места для высадки, укрытия, возможные засады; это упражнение на здравый смысл, которое заглушает паническое «а что если». 

[indent] Ты не позволяешь себе думать о большой картине. Большая картина — это серая муть, бессмысленная и беспощадная. Всё это не даёт оглянуться по сторонам и понять, что ты находишься в промозглом ужасе, где единственный итог — стать одним из тех мертвецов на улицах.

[indent] Методика выживания не тела, а разума. Дисциплина, которая держит волю в узде, не даёт ей размазаться по стенам в виде отчаяния или апатии. Маленькая победа над хаосом, который царит снаружи и который так и ждёт момента, чтобы просочиться в его собственный разум. Сол, человек без веры в светлое завтра, поставляет надежду тем, кто верит в завтрашний день. Циничная сделка, но она работает. Эгоистичный оппортунизм, прикрытый альтруизмом, лишь бы продолжать жить, не сходя с ума.

[indent] И да, иногда, глядя на то, как кто-то получает вожделенную безделушку, ты ловишь отблеск их радости. Это не тепло, а подтверждение того, что ты справляешься со смертью мира вокруг.

[indent] Осеннее солнце всё ещё здесь, яркое, тёплое, щедрое. Сол наслаждается им, зная, что завтра всё может закончиться. Коул допивает воду из термоса, вытирает рот, поднимается.

[indent] — Что дальше? — спрашивает он.

[indent] — Дальше — ждём народ, — отвечает Сол, снимая авиаторы с лба, надевая обратно. Мир окрашивается в янтарный оттенок. — И продаём душу по частям. Образно говоря.

[indent]Предвкушение. Скоро придут люди — любопытные, жадные, отчаянные, ищущие то, что потеряли. И Сол даст им это за цену и за честный обмен. И где-то среди них будет она.

[indent] Расслабься. Ты побрился. Ты выспался. Ты даже хорошо выглядишь — то есть не как труп. Чай в твоей фляжке — крепкий, сладкий, приятно бодрит. Сегодня всё будет хорошо. Просто хорошо.

[indent] Причал постепенно оживает. Люди подходят к импровизированному прилавку — ящикам, выставленным в ряд. Кто-то берёт в руки пластинку Led Zeppelin, вертит, будто не верит, что она настоящая. Кто-то листает книгу. Кто-то трогает шёлковое бельё и хихикает.

[indent] — Эй, Давид! — окликает его мужчина средних лет, с бородой и добродушным лицом. — Или как там тебя? Иаков? Моисей? Исаия?

[indent] — Соломон, — терпеливо поправляет Сол. — Как царь. Мудрый, богатый, с кучей жён. Правда, у меня ничего из царского списка нет, но я работаю над этим. И если уж библия, то лучше Ной — Ковчег редкого хлама прибыл. И нет, скидок за библейские аллюзии не положено.

[indent] — А за остроумие? — встревает второй мужчина, рыжий как пламя зажигалки, вертящий в руках блок сигарет.

[indent] — За остроумие — только если оно острое. То, что ты в прошлый раз ляпнул, лезвие безопасной бритвы напоминало.

[indent] Ещё кто-то подходит — женщина средних лет, худая, с усталыми глазами.

[indent] — Скидку сделаешь? — спрашивает она, держа в руках плитку шоколада.

[indent] — За что? — удивляется Сол, приподнимая бровь. — За то, что мы в прошлый раз мило поболтали?

[indent] — Ну... да?

[indent] — Нет, дорогая, извини, — Сол качает головой, но улыбается. — Никаких скидок за болтовню. Иначе я разорюсь. Мне в одном подвале чуть руку не отгрызли — ты как мне риск компенсировать будешь?

[indent] Но потом один из женщин, та самая, что в прошлый раз играла на гитаре, говорит:

[indent] — Ладно, а если я тебе дам крюк вместо руки?

[indent] Сол смеётся — громко, искренне, с хрипотцой, как будто не смеялся неделю.

[indent] — Крюк? Серьёзно? Тогда уж давай ещё повязку на глаз и попугая на плечо. И я переименую яхту в «Весёлого Роджера». И отпущу бороду, чтобы в образ попасть.

[indent] Он смеётся. Люди смеются. Всё как раньше. Кто-то кричит: «А виски есть?»

[indent] — Виски есть, — подтверждает Сол, — но за виски придётся отдать душу. Или хотя бы мешок картошки и банку мёда.

[indent] Потому что в списке заказов от Альянса значились и картошка, и мёд, и много чего ещё, что уже не найти в магазинах.

[indent] Альянс для него — пирамида из правил и приказов, строгая и холодная как гранит, с линиями ответственности, по которым ходят люди с винтовками. Сол уважает эту дисциплину, признаёт её нужность — она сдерживает насилие, она делает мир хоть чуть менее кровавым. Но жить в ней полноценно он не может: порядок этой машины душит в нём что-то важное — ту самую способность случайно смеяться, шутить, подбрасывать людям винил как мелочь и видеть в этом смысл. Видеть смысл в том, чтобы не сойти с ума, пока сам ищет знакомый бутик с какой-то безделушкой. Соломон держится в стороне, как рыбак у берега держится от шлюза — близко, чтобы торговать, далеко, чтобы не стать шестерёнкой. И именно это расстояние даёт ему воздух. Здесь, между ящиками и людьми, он дышит свободнее, потому что у него есть ритуал, карта, своё маленькое королевство обещаний — не чужая иерархия, которая требует полного подчинения. Всегда на краю, всегда на воде, всегда в своих ярких рубашках, которые кричат о неподчинении даже когда он сам подчиняется приказам, глядя исподлобья и иронизируя над всем, на чём свет стоит. Эта дистанция — спасательный круг, и только она не даёт стенам сомкнуться.

[indent] Ты уважаешь порядок, но не поклоняешься и не молишься ему. Быть среди людей и не быть их частью — сложный, но честный способ выжить.

[indent] На причале появляется парочка подростков. Они стоят в стороне всё это время, прикидываясь, что осматривают чай, но всё время переглядываются — взгляд то на чай, то на прозрачные упаковки с презервативами в одной из коробок. Девушка в лёгком пальто, волосы заплетены небрежно; парень — плечи сутулые, глаза слишком внимательные. Они делают вид, что выбирают сорт улун, но Сол видит, как у них руки дрожат.

[indent] — Не берите клубничные — они пахнут как освежитель воздуха, — бросает он тихо, подмигнув парню, который краснеет так, как и сам Вайс краснел под взглядом начальства. Ребятишки вздрагивают, смущённые тем, что кто-то замечает их маленькое желание покупки. Девчонка шипит мальчику, тот делает вид, что не слышал, но в глазах — благодарность и страх одновременно. Поза, поведение — всё то же, что и до конца света: подросток с презервативом в кармане — почти романтика.

[indent] Ты, кстати, в их возрасте тоже краснел в аптеке. Апокалипсис не отменяет юность.

[indent] Сол шутит, улыбается, торгуется, но не жёстко — ровно настолько, чтобы люди чувствовали, что выиграли сделку. Это искусство — дать человеку почувствовать себя умнее тебя, хотя на самом деле ты получил ровно то, что хотел. Остаётся только ставить галочки в гроссбухе — сегодня чертовски хороший день. Сол поворачивается к своему товару, поправляя яркую голубую рубашку с белыми гавайским цветами — она кричаще не вписывается в серо-коричневый мир упадка, и ему это нравится. Сегодня он и внутри соответствует рубашке.

[indent] Ящик за ящиком — и ассортимент вдруг звучит как письмо миру, который кто-то пытается вернуть. Свежие овощи — красные помидоры черри, плотные плоды бифштекс и вытянутые сан-марцано; морковь с зелёными перьями, салаты и пучки базилика, петрушки и укропа; сушёные фрукты в тканевых мешочках — кусочки яблок, груш, чернослив, которые пахнут летом; банки с ягодным вареньем и маленькая тёмная банка мёда, в которой всё ещё прячется лето. Огромная рыжая тыква, похожая на солнце, и ряды солёных огурцов в стекле. Восковые свечи, вязаные шерстяные носки, меховая шапка с лисьим хвостом, шёлковая комбинация белья — тонкая, почти из другого мира; «Краткая история времени» в твёрдой обложке, иглы для швейной машинки, никотиновые пластыри для отчаявшихся и блоки настоящих сигарет для привычек. Парфюм от Шанель — маленькая бутылочка с запахом прежней роскоши.

[indent] И главное — семена. Пакетики, косточки, саженцы. Маленькие банки с землёй, где уже проклюнулись зелёные ростки. Помидоры, морковь, салаты, зелень. Фруктовые деревья — саженцы яблонь, груш, вишен в горшках, которые Сол выкопал в Ботаническом саду Бронкса, в оранжереях, среди разбитого стекла и мёртвых растений. Там мёртвый садовник до сих пор бродит, будто ждёт, когда кто-нибудь другой польёт розы. Но кое-что выжило — кое-что все еще цеплялось за жизнь. Сол забрал это и дал им второй шанс. Цветы — розы, лаванда, азалии, подсолнухи. Не для еды — для красоты. Потому что мир без красоты — это просто медленная смерть.

[indent] Это всё не просто товар — это будущее, аккуратно упакованное в бумажные пакетики, жестяные банки и глиняные горшки. Тихая упрямая война с бесплодным миром.

[indent] Сол делает ещё одну заметку в гроссбухе и снова подставляет лицо полуденному солнцу. Он ждёт. И в этом ожидании нет тревоги. Скоро здесь будет Дора — и он просто будет рад ее видеть. Ничего не требуя, ни на что не надеясь. Просто рад ей. И впервые за долгое время в его душе нет ни тяжести, ни пустоты. Есть только тихий, светлый покой под солнцем. И это больше, чем Сол мог бы попросить у этого мёртвого города.

[indent] И вот наконец — замечает её, видит Дору среди людей — не сразу, а как бы по кусочкам: силуэт, шаг, осанка, та привычная линия плеча, которую помнишь по миллиметру. И Сол улыбается Доре по-настоящему, широко, открыто, тепло, как это осеннее солнце над головой.

[indent] — Привет, — он здоровается голосом, который слышен всем, а потом, чтобы никто не подумал, что он раздаёт подарки их начальству — тише, почти по секрету, чуть приглушая слова: — Для тебя кое-что есть.

[indent] Он не хочет устраивать сцену; он просто хочет, чтобы она знала — для неё есть и то, о чём она просила, и то, что она всегда любила.

♫

[indent] Люди снуют среди ящиков, перебирают винил пыльными пальцами — осторожно, будто каждая пластинка может рассыпаться в прах от неловкого движения. Касаются шёлка так, будто он может испариться от прикосновения — ткань скользит под подушечками пальцев, оставляя за собой ощущение чего-то невозможного, чего-то из другого мира. Листают книги с благоговением археологов, нашедших священные тексты — страницы шелестят, пахнут пылью и временем, каждая буква — маленькое окно в прошлое.

[indent] Кто-то спорит о цене за виски — голос мужика с бородой, похожей на гнездо, звучит как молитва отчаявшегося, он будто торгуется за место в раю. Рыжий парень вертит в руках блок сигарет, прищуривается, пытается прикинуть, сколько это стоит в новой валюте — не в долларах, а в днях жизни. Женщина с усталыми глазами держит плитку шоколада в руках, будто это последний кусочек детства, который ещё можно вернуть — её пальцы дрожат, и Сол видит, как она сглатывает, будто уже чувствует вкус на языке. Подросток в потёртой куртке вертит в руках пластинку Led Zeppelin, смотрит на неё так, будто никогда не видел ничего подобного. Может, и правда не видел — ему лет пятнадцать, максимум шестнадцать, он родился в эпоху стриминга, когда музыка стала невесомой, а теперь она снова стала осязаемой. А ещё ценной и хрупкой.

[indent] Соломон видит их лица. Радость, смешанная с жадностью. Отчаяние, смешанное с благодарностью. Всё это один коктейль, который называется «жизнь». Они хотят верить, что мир не кончился. Что ещё есть место для музыки, шоколада, книг. Сол даёт им эту веру. Даже если сам в неё не верит.

[indent] И Дора тоже здесь. Улыбается ему. Здоровается. Шутит. Купается в солнце и осеннем тепле.

[indent] Твоя бывшая жена. Твоя бывшая напарница. Твоя бывшая жизнь. И что-то в твоей груди вспыхивает — тихое тепло, как угли в костре, который не погас. 

[indent] Сол рад, что она пришла. Может быть, даже получится потом найти время, чтобы поболтать вдвоём — не как бывшие супруги, пытающиеся склеить осколки разбитой вазы, не как коллеги, обсуждающие рабочие моменты, а просто как люди. Которые всё ещё любят друг друга — тихо, без слов, без обещаний, просто потому, что невозможно перестать любить человека, с которым ты прожил лучшие годы своей жизни. Которые знают друг друга лучше, чем себя. Которые помнят, каково это — быть счастливыми.

[indent] Солнце падает на лицо Доры, высвечивает скулы, тени под глазами, она прищуривается, приставляет ладонь ко лбу козырьком. Свет в её тёмных глазах — янтарные линзы, в которых плавают пылинки, золотые искры, крошечные звёзды.

[indent] Сол смеётся — коротко, с хрипотцой, искренне, смех вырывается из груди, тёплый и живой, как птица, вырвавшаяся из клетки.

[indent] — Да, у солнца сегодня чудесное настроение.

[indent] Это старая шутка. Давно забытая, но всё ещё живая, как песня, которую не слышал годами, но вдруг вспомнил все слова.

[indent] Она звала тебя «солнцем», когда вы были вместе — потому что ты южанин, потому что любишь тепло, потому что всегда тянулся к свету. Потому что ты был тем, кто согревал её, когда ей было холодно. И сейчас она напоминает тебе об этом. Сол-солнце. В хорошем духе. Давно такого не было. Очень, очень давно.

[indent] — Неужели за столько лет я ни разу не говорил, что моё второе имя — Сильвестр? — Сол выдерживает паузу — театральную, будто он на сцене. — Соломон Сильвестр Вайс, ваш покорный рождественский слуга.

[indent] Дома Санта-Клауса иногда называют Сильвестром. Еще одна тёплая шутка. Ты её любил.

[indent] Но потом Сол видит, как меняется её лицо. Едва заметно. Микродвижение — прищур глаз, напряжение скул, сжатие губ в тонкую линию. Брови чуть сдвигаются, почти незаметно. Взгляд становится острым, сфокусированным, как прицел снайперской винтовки. Для окружающих Дора всё так же спокойна, сдержанна, профессиональна — Долорес Крюгер, глава охраны, выполняющая рутинную проверку. Но Сол знает этот взгляд. Этот едва уловимый кивок головы, этот тон — ровный, но с железной ноткой внутри.

[indent] Что-то не так. Что-то очень не так. Она не просто хочет поговорить. Это сигнал тревоги, закодированный в мимике, которую видит только Сол. Невербальный язык людей, которые прошли через ад вместе и научились читать друг друга без слов. Что-то случилось. Что-то плохое. И это связано с грузом. Или с пассажиром. Или с самим Соломоном. Или со всем сразу. Сол не знает, что именно, но чувствует это — как холодок между лопаток, как дрожь в пальцах.

[indent] Дора говорит требовательно, для всех людей вокруг — это рутина, просто очередная проверка. Сол не спрашивает, не пререкается, не сопротивляется. Просто кивает — как человеку, которому доверяешь больше, чем себе.

[indent] — Хорошо, — говорит он громко, для публики, голос звучит расслабленно, почти лениво, как у человека, которому всё равно, которого не волнует досмотр, потому что ему нечего скрывать — Досмотр так досмотр. Всё, как глава охраны прикажет.

[indent] Сол поворачивается к людям у прилавка, поднимает руку, будто благословляя толпу. Солнце играет на его пальцах, на кольце, которое он до сих пор носит.

[indent] — Эй, народ! Перерыв на пять минут. Не таскайте ничего — у меня всё записано и учтено. Кто спиздит хоть одну пластинку — я узнаю, и в следующий раз вам придётся торговаться с кем-то другим.

[indent] Люди смеются — негромко и расслабленно. Кто-то машет рукой, кто-то кивает, кто-то ворчит — неохотно, как дети, которых прогнали с детской площадки. Кто-то бросает последний взгляд на виски, на книги, на шёлковое бельё. Коул сидит на борту яхты, свесив ноги над водой, смотрит на миротворцев с выражением лица, в котором читается что-то вроде любопытства, смешанного с презрением. Вытаскивает из кармана дешёвый табак — серо-коричневая труха, пахнущая горелой соломой. Парень ловко скручивает самокрутку, языком увлажняет бумагу, закручивает, поджигает. Дым поднимается тонкой струйкой, растворяется в солнечном свете.

[indent] Сол ведёт Дору к яхте. Лестница в трюм узкая, деревянная, поскрипывает под ногами. Доски потёрты, пахнут солью и временем. Внутри полумрак — только мягко горит аварийная лампа. Ящики и мешко громоздятся вдоль стен — те, что Сол должен доставить в Альянс. На некоторых надписи: «ОСТОРОЖНО — ХРУПКОЕ», «НЕ ПЕРЕВОРАЧИВАТЬ», «СТЕКЛО». На других — ничего. Просто дерево, гвозди, верёвки, ткань. Трюм пахнет деревом, винилом, солью, старым маслом, ржавчиной. И ещё чем-то свежим, ярким, почти забытым — цитрусами. Запах бьёт в нос, резкий, сладкий, пьянящий одновременно.

[indent] Это подарок. Ты собирался отдать потом, когда будет время поболтать, посмеяться, вспомнить, каково это — быть людьми, а не машинами для выживания. Ты хотел увидеть её улыбку. Настоящую улыбку, похожую на ту, когда вы были счастливы. Когда мир ещё не умер.

[indent] Но сейчас другая ситуация. Не до подарков, не до тепла.

[indent] Сол прикрывает люк, оставляя только небольшую щель — на всякий случай, чтобы видеть, что происходит наверху, чтобы слышать шаги, если кто-то приблизится. Солнечный свет падает и режет пол яхты пополам — одна половина в свете, другая — в тени. Сол оборачивается к Доре, его лицо спокойное, руки опущены, плечи расслаблены. Но внутри — напряжение, как натянутая струна. Сол готов к чему угодно, полностью воплощает в себе внимание к её словам.

[indent] Значит, проблема всё же в пассажире. Вот дерьмо.

[indent] — Коул, прибился к Альянсу месяца два назад, — говорит Сол спокойно, почти без интонации. — Испытательный срок прошёл, всё по книжке, в чём-то подозрительном замечен не был. Со своей работой справляется, ценный кадр. Позавчера я подобрал на его берегу — он разведчик, нужно докинуть до базы вместе с грузом. Сейчас драит палубу, таскает ящики, не жалуется. Я его толком не знаю.

[indent] Сол хмурится, вспоминая их редкие обрывки-разговоры, заполняющие тишину качки.

[indent] — Он странный, — добавляет он, и в голосе появляется что-то похожее на настороженность. — Смеётся над вещами, над которыми не смеются даже мертвецы. Либо социопат, либо много дерьма видел или делал. Может, и то, и другое. Никогда не стою к нему спиной.

[indent] Он смотрит на Дору. Прямо, открыто, без иронии и без улыбки. Тёплое солнце гаснет. Не то солнце снаружи — там оно всё ещё льётся золотом, всё ещё греет кожу, всё ещё заставляет поблёскивать воду. Но гаснет там, где только что были и тепло, и радость, и лёгкость, с которой он не сталкивался месяцами.

[indent] — Без проблем загоню его на корабль. Скажу — срочная инвентаризация и пара протечек. Он будет сидеть тут до самого отплытия.

[indent] И теперь там холод — медленный, ползучий, как туман с реки. Сол чувствует этот профессиональный холод — знакомый, как старый друг, которого он не видел давно, но который всегда возвращается, когда нужно сделать то, что должно быть сделано.

[indent] Пацан не доедет до базы. Он — труп, который ещё этого не знает. Ты видишь приговор в её глазах.

[indent] По реакции Доры всё ясно — он сделал что-то с ней и с её людьми. Что-то непростительное. Сол видит напряжение в её челюсти, видит, как сжимаются пальцы на автомате — кровь требует крови. И если Миротворцы узнают, что этот парень здесь, они разорвут его на куски прямо на причале. Линчуют. Растерзают. И тогда это будет выглядеть так, будто человек Альянса привёз им кого-то ненавистного, кого-то, кто причинил боль их людям, и они его убили. Альянс потеряет своего человека. Хрупкий баланс развалится. Будут жертвы. Много жертв. Союз, который держится на ниточке, разорвётся как гнилая верёвка. Встречи закончатся.

[indent] — Что он натворил?

[indent] Пауза — долгая и тяжёлая. Сол должен знать. Не потому, что это изменит решение — нет, решение уже принято в ту секунду, когда он увидел лицо Доры и услышал её вопросы. А потому, что он должен понимать, с чем имеет дело. Должен знать, за что умрёт этот парень — смерть как наказание за боль, которую нанёс той, кого нельзя было трогать.

[indent] —  Я приму меры и всё улажу.

[indent] Формулировка звучит почти буднично — словно Соломон говорит о ремонте протечки или починке двигателя. Не как признание в том, что он собирается совершить хладнокровное убийство. Хотя именно это он и собирается сделать. Сол замарает руки — устранит заразу, причинившую страдание человеку, которого он всё ещё любит.

[indent] Где-то наверху раздаётся смех — кто-то из покупателей шутит, кто-то хлопает кого-то по плечу. Звуки живого мира — тёплого, солнечного, почти нормального. А здесь, в трюме, пахнет цитрусами и смертью. Странное сочетание.

[indent] Ещё одна пауза, ещё одна секунда, в которой всё ещё можно отступить. Но Сол не отступает.

[indent] — Или ты хочешь присоединиться? — спрашивает он тихо, глядя Доре прямо в глаза. — По тебе видно, что это личное.

[indent] Мрачное понимание, что здесь есть что-то выходящее за рамки долга, обязанности, справедливости. Что-то, что режет по живому, что не даёт спать по ночам, что требует возмездия. И Сол не откажет Доре, если ей нужно своими руками закрыть эту страницу, своими руками нанести удар — не будет препятствовать. Он поможет. Прикроет. Сделает всё, чтобы ей было легче нести этот груз. Но если Дора откажется — если скажет, что что не может, что не должна, что будут проблемы — тогда Сол возьмёт всю ответственность на себя. Станет исполнителем. Палачом. Тем, кто делает грязную работу, чтобы ей не пришлось.

[indent] Солнце всё ещё светит снаружи. Но внутри трюма — темно. И становится всё темнее.

♫

[indent] Дора задирает майку, выворачивает слои одежды — и Сол видит шрам. Огромный, неровный, как будто кто-то вылил на её кожу расплавленный воск и оставил застывать в причудливых отвратительных узорах. Ожог — старый, заживший настолько, насколько это вообще возможно, когда огонь прожигает плоть. Кожа там мёртвая, стянутая, блестящая, словно покрытая тонкой плёнкой парафина. Края неровные, рваные — след чего-то тяжёлого, горящего, упавшего на неё и не отпускавшего, пока кто-то не оттащил её прочь. Сол видит огонь в этом шраме. Видит боль. Видит пепел и тлеющие угли. Видит кровь. И понимает — Доре было больно. Очень больно. И в этом виноват тот пацан.

[indent] Это старое ранение. Месяцы, может, год. Оно зажило настолько, насколько могло зажить. Но боль осталась. Не физическая — та, что глубже, темнее, холоднее. Та, что не лечится бинтами и морфином.

[indent] Сол знает тело Доры досконально — каждую родинку, каждую линию, каждый изгиб и каждый шрам. Сол знает эту историю её тела наизусть, но этот шрам новый. Сол его никогда не видел. Он получен после того, как они перестали делить постель, кровь, раны и ночные кошмары. Дора молчит, просто смотрит на него — и в этом взгляде всё, что Солу нужно знать. Самый страшный её взгляд, тот, что Сол видел десятки раз, когда что-то внутри неё требовало крови. Он знает этот взгляд и не боится — никогда не боялся. Он просто делает то, о чём Дора просит, как всегда делал. Не отказывает ей ни в чём — как всегда не отказывал. И не отказывает сейчас, прекрасно понимая, что случится потом.

[indent] Коул был там. В ту ночь. Когда Дора получила этот ожог. Он — часть того кошмара, который до сих пор не отпускает её.

[indent] Соломон смотрит на ожог ещё мгновение — долгое, тяжёлое, полное понимания. Представляет, как легко было бы сейчас подняться, выйти на палубу, подойти к Коулу и свернуть ему шею — одним движением, быстро, тихо, профессионально. Труп в воду, якорь на ноги, не всплывёт и не восстанет, будет гнить на дне вечность. Но Соломон не делает этого. Потому что не ему нужна эта месть — эта месть нужна ей, Доре. Ей это важно, ей это нужно, ей это необходимо — как воздух, как вода, как последний глоток перед смертью. И Соломон не украдёт у неё этот триумф. Он будет присутствовать рядом и впитывать её победу, её гнев, её ярость, её выплёскивающуюся боль. Он будет с ней от начала и до конца.

[indent] Дай то, что ей нужно. Будь рядом с ней в этот момент.

[indent] Он кивает — коротко, как всегда, когда они были напарниками и понимали друг друга без слов. Дора кивает в ответ. Они друг друга поняли. Сол поднимается, открывает люк, поднимается на палубу, подставляя лицо золотому осеннему солнцу — на секунду, последнюю секунду тепла перед тем, как спуститься в холод, кровь и тьму.

[indent] — Эй, юнга! — окликает он Коула, и голос Соломона лёгкий, обыденный, спокойно-расслабленный, тот самый тон, каким он всегда говорит с парнем. — Иди сюда. Протечка в трюме, нужна твоя молодая спина.

[indent] Коул поднимается, стряхивает пепел с самокрутки, идёт к люку — без подозрений, без тревоги, без того звериного инстинкта, который должен был подсказать ему, что что-то не так. Спускается по лестнице — деревянные ступени поскрипывают под его весом, звук глухой и зловещий в тишине трюма. Сол следует за ним, захватив термос с водой из рук парня — тяжёлый, металлический, наполненный холодной водой, которую он набрал утром из чистого источника на севере.

[indent] И в тот момент, когда Коул ступает на пол трюма, в его лицо прилетает кулак.

[indent] Звук удара — глухой, мясистый, отвратительный, как будто кто-то ударил молотком по сырому стейку. Хруст хряща в носу — тонкий, хрупкий, как треск ветки под ногой. Кровь брызгает на доски — тёмная, почти чёрная в полумраке трюма.

[indent] Коул падает — тяжело, неуклюже, руки вскидываются инстинктивно, пытаясь поймать равновесие, которого уже нет. Его тело ударяется о пол с глухим стуком, голова откидывается назад, глаза расширяются от шока и непонимания. Сол закрывает люк — металлический звук щелчка, который отрезает трюм от внешнего мира, от солнца, от смеха наверху, от последнего шанса на спасение. Соломон отходит в сторону, ставит термос в сторонке. Присаживается на один из ящиков — тот самый, где лежат подарки для Доры, которые он так и не успел вручить, и теперь сладкий и яркий запах цитрусов смешивается с запахом крови и страха. Сол достаёт пачку сигарет — мятые, потёртые, любимые, которые он бережёт для особых случаев. Закуривает, вдыхает дым — горький, крепкий, успокаивающий, заполняющий лёгкие тяжестью и дымом. Выдыхает медленно и смотрит.

[indent] Лампа в углу трюма горит тускло, тяжело, отбрасывая длинные дрожащие тени на стены и потолок. Свет падает на лицо Доры — высвечивает скулы, подбородок, глаза, полные ярости и боли. Яхта слегка покачивается на волнах — мягкое, почти убаюкивающее движение, как будто мир вокруг не замечает, что здесь, в этом тёмном трюме, вершится что-то страшное и необратимое.

[indent] Дора хватает Коула за шкирку — грубо, без церемоний, как мешок с мусором, который нужно выбросить. Затаскивает на стул, привязывает по ногам и рукам верёвкой — туго, крепко, так, что Коул дёргается, пытается вырваться, но бесполезно. Даёт пощёчину — хлёсткую, резкую, чтобы очухался, чтобы понял, что происходит, чтобы почувствовал страх.

[indent] И начинает бить.

[indent] Она бьёт правильно. Костяшки пальцев защищены бинтами — белыми, чистыми, аккуратно намотанными. Удары точные, методичные, контролируемые. Это не ярость вслепую — это хладнокровная и жестокая работа.

[indent] Кровь летит на дерево — тёмными каплями, брызгами, потёками, которые стекают по старым доскам, впитываются в щели, оставляют мокрые липкие следы. Кровь марает её руки — белая ткань бинтов становится розовой, потом красной, потом бордовой, чёрной, пропитывающей до самых костяшек. Марает её лицо — мелкие брызги на щеках, на лбу, на губах, как будто Дора умывалась кровью. Марает тело Коула — его лицо превращается в месиво из крови и слюны, один глаз заплыл так, что превратился в щель, из которой сочится кровь и слёзы, нос ломается с тонким хрустом, губы трескаются, один из зубов выпадает и звенит о пол. Мясные звуки — глухие, влажные, отвратительные. Треск сломанного носа. Хруст рёбер. Вскрики — тонкие, жалкие, как визг раненого животного. Всхлипы. Коул молит Сола помочь — визжит, верещит, клянётся, что ничего не знает, что не виноват, что Соломон, ну пожалуйста, уйми эту суку, она ебанулась, помоги мне, блядь, ПОМОГИ МНЕ, Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА.

[indent] Ты ничего не чувствуешь к этому парню. Совсем ничего. Ни жалости, ни сочувствия, ни отвращения. Пустота. Холодная, спокойная, абсолютная пустота.

[indent] Соломон не реагирует — почти не моргает, не шевелится, просто сидит на ящике и курит, затягиваясь медленно, спокойно, как будто наблюдает за живописным морским закатом, а не за тем, как женщина, которую он любит, медленно убивает человека. Он целиком сосредоточен на Доре.

[indent] Он смотрит на неё — на её лицо, искажённое яростью и болью, на её губы, из которых вырываются проклятья и рыки, на её руки, окровавленные до локтей, на то, как она движется — как хищник, который наслаждается процессом убийства. Свет лампы падает на её лицо, высвечивает брызги крови на щеках, на подбородке, на лбу — и она выглядит как фурия, вырвавшаяся из преисподней.

[indent] Сол смотрит на Дору — с гордостью, с восхищением, с любовью.

[indent] И эти чувства тёмные. Жестокие. Это любовь, которая процветает в насилии, которая питается кровью, которая растёт в темноте. Любовь без морали, осуждения, без надежды на искупление. Сол принимает их и наслаждается ими. Эти чувства не светлые, не романтичные, не человеческие в том смысле, в каком люди понимают человечность. Сол смотрит на Дору — и в его глазах отражается что-то другое, что-то темнее. Жёстче. Глубже. Это жажда. Это голод. И это выходит даже за рамки сексуального желания или физического притяжения — секс рядом с этим выглядит как невинная игра детей в песочнице. Это настолько глубокий и интимный взгляд, что всё остальное теряет смысл.

[indent] Ты буквально пожираешь её взглядом сейчас — взглядом полного, абсолютного, бескомпромиссного принятия. Ты принимаешь её гнев. Ты принимаешь её ярость. Ты принимаешь её боль. Ты принимаешь её жестокость. Ты принимаешь её всю — каждую грань, каждую тень, каждый тёмный уголок души, который она прячет от всех, кроме тебя.

[indent] Сол смотрит на Дору, и в его глазах — абсолютная и беспощадная любовь, тёмная и жестокая, та, что живёт в подвалах души, в тех местах, куда не проникает свет, где нет морали, нет правил, нет границ. Он наслаждается тем, что она делает то, что ей нужно, как она мстит, как она выплёскивает всю ярость и боль, которую копила месяцами, может, годами. Он наслаждается каждым её ударом, каждым её словом, каждым её вздохом. Потому что это его Дора в каждой той части, что требует крови за кровь, боли за боль, смерти за смерть. Настоящая, без притворства и без маски, которую она надевает, когда выходит на свет к другим людям.

[indent] Ты — её тень. Ты не вмешиваешься, потому что это не твой момент. Всё это сейчас — её возмездие. Ты просто даёшь ей пространство. Безопасное место. Защиту. Ты прикрываешь её спину, пока она делает то, что должна сделать. Ты — тот, кто останется с ней от начала и до конца.

[indent] Сол курит медленно, спокойно, затягивается и выдыхает, смотрит и не отводит взгляда. Слушает звуки — всхрипы, удары, хрипы, мольбы, которые становятся всё тише, всё беспомощнее, пока не превращаются в жалкое хныканье. Яхта слегка покачивается на волнах — медленно, ритмично, как колыбель, как метроном, отсчитывающий последние минуты жизни Коула. Соломон собран, готов в любой момент сорваться с ящика, если ситуация выйдет из-под контроля — прикрыть Дору, самому врезать пацану, если тот попытается вырваться, если верёвки ослабнут, если что-то пойдёт не так. Но пока всё под контролем, Дора делает то, что ей нужно, и Сол не вмешивается.

[indent] Он просто наблюдает. Пожирает одним лишь взглядом. Впитывает каждое мгновение.

[indent] Наслаждается. Обожает. Любит.

[indent] Всё так, как должно быть. Всё верно. Всё правильно.

[indent] Дора развязывает Коула, и его туша чуть не стекает на пол — мокрая от пота и крови, изломанная, сломленная, жалкая. Но она подхватывает его, обвязывает верёвку вокруг шеи — грубо, без церемоний, как петлю на виселице. И начинает давить — сильнее, ещё сильнее, до хрипов и синевы на коже, до того момента, когда глаза начинают вылезать из орбит, а язык вываливается изо рта.

[indent] И тогда Сол встаёт с ящика.

[indent] Он подходит — молча, медленно, шаги глухие на деревянном полу, звук почти оглушительный в тишине трюма. Привлекает внимание к себе, смотрит в глаза Доры — прямо, открыто, без страха, без осуждения. Чуть заметно качает головой. Взгляд Сола — ироничный и вопрошающий одновременно, как будто он спрашивает: «Вот так? Быстро и просто?»

[indent] И в нём нет ни сочувствия, ни жалости, ни колебаний — только абсолютная, беспощадная решимость и знание того, что должно произойти дальше.

[indent] Потому что Сол знает Дору лучше, чем кто-либо ещё на свете, и порой лучше, чем Дора знает себя. Он знает, что ей нужно сейчас. Не быстрое убийство, не вспышка ярости, не импульсивный удар, который оборвёт жизнь за секунду. Ей нужен ритуал, полноценное проживание этого момента. Месть, растянутая во времени, прочувствованная, пережитая. Месть, которая оставит след не только на его теле, но и в её душе. Месть, которая успокоит, а не оставит на полпути к удовлетворению.

[indent] Дора отпускает верёвку — Коул хрипит, судорожно хватает воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Дора мечется по трюму — зверь в клетке, который не знает, куда выплеснуть оставшуюся ярость, оставшуюся боль. А потом идёт к Солу — решительно, неумолимо, как хищник, который приближается к другому хищнику, чтобы понять, друг он или враг. Свет лампы скользит по её лицу, и Соломон видит всё — каждую линию напряжения, каждую тень ярости, каждую искру боли, которая горит в её глазах.

[indent] Ты видишь это. Всю боль, накопленную за последние годы. Всю глухую ярость, которую она носила в себе, как яд, который медленно разъедает изнутри. И сейчас она высвобождается — не только на пацана, но и на тебя. Потому что ты тоже причинил ей боль. По-другому. Иначе. Тише. Но не менее мучительно.

[indent] Сол понимает — на уровне инстинкта, на уровне той древней части мозга, которая отвечает за выживание, за распознавание опасности, за чтение языка тела. Он видит боль и ненависть в Доре. Видит, что он — причина части того страдания, того гнева, той ярости, которая сейчас вырвалась наружу и ищет новую цель. И Сол готовится к тому, что сейчас последует. Удару. Жёсткости. Насилию. Новому витку безумия. Но не отворачивается, не отводит взгляд, лишь смотрит на Дору прямо и упрямо — стойко, как солдат перед расстрелом, который знает, что пуля неизбежна, но не станет просить о пощаде. Потому что Дора имеет право на эту боль. На эту жестокость. На эту ненависть. Сол принимает её. Заслуженно и справедливо. Не попытка искупления, не надежда на прощение. Это плата за то, что он сделал ей больно.

[indent] Сол слишком любит Дору, чтобы сейчас отвернуться. Слишком много между ними прожито, чтобы бежать от её гнева.

[indent] Но вместо удара Дора наклоняет голову, подхватывает губами сигарету из его пальцев —  и выпускает струю дыма, выдыхает ему в лицо. Глаза щиплет — едкий горький дым режет слизистую, заставляет слезиться. Сол прикрывает глаза на мгновение, потом снова смотрит — не отводя взгляда, как всегда смотрел на Дору. И перехватывает сигарету из её губ — осторожно, медленно, почти благоговейно, как будто это священный ритуал, как будто они сейчас совершают причастие, только вместо вина и хлеба у них дым и кровь. Затягивается. Непрямой поцелуй — тёмный, интимный, их собственный, который не нужно объяснять словами.

[indent] — Он не заслужил лёгкой смерти, — говорит Сол, глядя Доре в глаза, и голос его ровный, спокойный, почти ласковый, почти нежный, как будто он говорит ей любовный комплимент. — Если убьёшь сейчас, потом будешь жалеть, — он делает затяжку, выдыхает дым в сторону, медленно, как будто раздумывает над каждым словом. — Ты это знаешь. Я это знаю. Сделаем всё правильно.

[indent] Соломон защищает её от импульса, от ошибки, от того момента, когда Дора убьёт слишком быстро и будет жалеть, потому что внутри останется пустота, которая будет грызть её по ночам. Он хочет дать ей то, что действительно нужно — полноценное возмездие, которое позволит прочувствовать каждую секунду, каждую каплю крови, каждый вздох, и потом отпустить.

[indent] Коул начинает завывать — от боли, от страха, от понимания, которое медленно проникает в его разбитое тело. Понимания того, что Соломон ему не союзник, что он не спасёт, что он не вмешается, что он такой же, как и она. Что они оба сейчас решают его судьбу, как палачи решают, каким способом казнить приговорённого, растягивая агонию, смакуя каждую секунду его страдания.

[indent] Сол оборачивается, подходит к столу в углу трюма, где лежат карты, гроссбухи, инструменты. Разворачивает карту Нью-Йорка — старую, потёртую, с пометками карандашом, с маршрутами, с крестиками на заброшенных зданиях, с кругами вокруг опасных зон. Протягивает Доре вместе с карандашом.

[indent] — Где ты хочешь это сделать?

[indent] Пока Дора склоняется над картой, изучает, водит пальцем по линиям, ищет идеальное место, Сол подходит к Коулу. Наклоняется. Парень дёргается, пытается укусить, но Соломон быстрее — хватает его за челюсть, сжимает, разжимает рот силой и запихивает внутрь ветошь, старую тряпку, пропитанную машинным маслом и солью, чтобы заглушить вопли, чтобы никто наверху не услышал. Связывает руки и ноги — морские узлы, которым его учил ещё прадед, надёжные, крепкие, такие, что не развяжешь, если не знаешь секрета, если не знаешь, где тянуть и куда надавливать. Поднимает парня — тот хрипит, дёргается, но беспомощен как младенец. Закидывает в ящик — тот самый, где раньше лежала одежда для торгов, мягкая, тёплая, безобидная. Закрывает крышкой.

[indent] Щёлк — звук, который означает конец одной главы и начало другой.

[indent] Сол выпрямляется, отряхивает руки, смотрит на Дору.

[indent] И подходит к ней ближе, берёт руки её в свои — не романтичный жест, нет, это что-то совсем другое, что-то более глубокое, интимное и тёмное. Как тот взгляд, полный жажды и голода, желания и вожделения, восхищения и гордости, любви и извращённой нежности. Он развязывает бинты — медленно, осторожно, как будто разматывает их с раны, которую нужно обработать. Бинты полные крови — тёмные, мокрые, липкие, они прилипают к коже, и Сол тянет их аккуратно, чтобы не причинить Доре боль. Берёт термос с водой, откручивает крышку, поливает её ладони — холодная чистая вода смывает кровь, стекает красными ручейками на пол, оставляя её руки чистыми, почти невинными.

[indent] Соломон достаёт из кармана рубашки небольшой тканевый платок — чистый, хотя и потрёпанный, который он всегда носит с собой на случай, если нужно будет вытереть пот или кровь. Поливает его тоже водой из термоса, чтобы ткань стала влажной, прохладной. И потом мягко, почти нежно, проводит им по лицу Доры — убирает брызги крови с щёк, со лба, с подбородка, с губ, оставляя её кожу чистой, как будто ничего не было, как будто она не избивала только что человека до полусмерти.

[indent] Это жест бесконечно любовный, интимный, заботливый — и бесконечно чудовищный, потому что они сейчас два хищника, и второй убирает за первым следы, чтобы, когда Дора поднимется из трюма, никто не увидел на ней крови, чтобы никто не задавал вопросы, чтобы они с Дорой прошли этот момент только вдвоём, от самого начала и до самого конца.

[indent] Ужасающая интимность, страшное понимание друг друга, связь, которая выходит за рамки морали м закона. Вы сейчас — одно целое. Два хищника, которые знают друг друга лучше, чем кто-либо другой на этой гниющей планете. И смерть — даже смерть той мрази, даже смерть мира вокруг — сейчас не разлучит вас.

[indent] И в этом моменте есть что-то одновременно бесчеловечное и невероятно человечное — потому что боль, ярость, гнев, жажда возмездия, месть — это всё человеческие чувства, самые древние, самые тёмные, самые настоящие, и не испытывают их только мертвецы, только те, кто уже ничего не чувствует, кто уже превратился в пустую оболочку. А они — живые. Ужасающе, болезненно, жестоко живые.

[indent] Любовь, которая живёт в крови, в насилии, в темноте.

[indent] Сол смотрит на Дору. Убирает последнюю каплю крови с её губ.

[indent] — Возьми с собой биту и керосин, — говорит он тихо. — И скажи, во сколько уходим.

♫

[indent] Сол выходит из трюма на солнечный свет — медленно, неспешно, как человек, поднимающийся из глубины на поверхность. Люк закрывается за ним с глухим щелчком, отрезая полумрак, запах крови и приглушённые хрипы из ящика. И солнце всё ещё здесь — яркое, тёплое, щедрое, абсолютно такое же, как и до того, как Соломон спустился в трюм. Оно не изменилось, не потускнело, н отвернулось. Льётся золотым потоком на выцветшие доски, заставляет поблескивать старую окантовку иллюминаторов яхты, режет воздух тонкими линзами, выхватывает пыль и солёные брызги.

[indent] Сол подставляет лицо под свет — и тепло прогоняет холод трюма, тот липкий холод, который оседает в костях, когда ты смотришь на человека, которого собираешься убить. Солнце не знает, что произошло внизу. Не судит. Не одобряет. Не порицает. Не награждает. Оно просто даёт свет и тепло — пока может, и каждому, кто подставляет лицо этому свету. Мертвецам и живым. Убийцам и святым. Тем, кто заслуживает, и тем, кто не заслуживает. Природа равнодушна — и в этой отстранённости есть её милость и её естественность. Она не вмешивается — она просто есть.

[indent] Сол закрывает глаза, вдыхает глубоко — солёный речной воздух, смешанный с запахом древесины, дыма от чьего-то костра, осенних листьев. И не испытывает ни вины, ни раскаяния, ни ужаса, ни отвращения. Он и Дора сделали то, что нужно было сделать. И доделают вечером. Они не плохие люди — они просто люди. И каждый защищал тех, кто им дорог. Коул причинил боль её людям, её семье, её памяти. И он ответит за это. Справедливость — не слепая богиня с весами. Справедливость — это Дора с окровавленными руками в трюме яхты. И Сол, который прикрывает её спину.

[indent] Он открывает глаза, смотрит на причал. Люди ходят между ящиками — те самые люди, которые дороги сейчас Доре. Миротворцы. Фермеры, строители, учителя, врачи. Те, кто пытается построить что-то новое на руинах старого мира. Те, за кого Дора готова убить. И Сол понимает это. Уважает это. Потому что он сам был таким — когда делал всё, чтобы те, кого он любил, были в безопасности.

[indent] Торговля возобновляется. Сол улыбается, шутит, обменивает товары. Мир гниёт, но люди всё ещё хотят жить. Хотят любить. Хотят быть радостными, отдохнувшими, красивыми, стойкими, полным человеческого достоинства. Это и есть победа.

[indent] Мужчина с седой бородой и добродушным лицом пытается выторговать гавайскую рубашку Сола за мешок моркови, пучок редиски и щедрую улыбку.

[indent] — Нет, приятель, — смеётся Сол, качая головой. — Гавайка не продаётся. Это моя фирменная униформа. Без неё я просто ещё один мрачный тип с сомнительным прошлым. А так — я Санта с чувством стиля.

[indent] Люди смеются. Кто-то хлопает его по плечу, кто-то просит поискать что-то лично для него. Сол записывает всё в бухгалтерскую книгу — скрупулёзно, аккуратно, каждое имя, каждое желание. Маленькие обещания, которые держат его на плаву.

[indent] Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в янтарные и розовые тона. Тени становятся длиннее, воздух прохладнее. Народ расходится — кто-то машет на прощание, кто-то благодарит, кто-то обещает вернуться в следующий раз с чем-то особенным. Сол убирает товары, закрывает ящики, поднимается на борт. Внутри яхты пахнет деревом, металлом, солью и машинным маслом. Древесина потрескивает под ногами — старая, но крепкая, пережившая бури и штормы. Сол спускается в машинное отделение — там темно, тесно, гудит двигатель, пахнет топливом и старой машинной смазкой. Он влезает в один из баков, набирает топливо в термос — аккуратно, медленно, чтобы не пролить ни капли, слишком уж дорогой товар, который не найдёшь так просто. Его не разбрасывают просто так, но сегодня он нужен не для двигателя. Жидкость плещется в термосе — густая, маслянистая, пахнет резко, химически. Сол закручивает крышку, поднимается обратно.

[indent] Потом в каюту. Непрерывная размеренная качка — яхта покачивается на волнах, плеск воды о борт звучит успокаивающе, почти гипнотически. Ритмичный, как дыхание ил сак сердцебиение. Над головой гудит лампа — тусклая, старая, бросает тёплый жёлтый свет на стол, заваленный картами, журналами, листовками. Тени прыгают по стенам, как живые. Сол садится, раскладывает бухгалтерскую книгу, достаёт сигарету, прикуривает. Левой рукой пишет — строчка за строчкой, буква за буквой. Почерк аккуратный, ровный, разборчивый, почти каллиграфический, как у человека, который привык к отчётам, к документам, к порядку. Правой рукой курит — затягивается глубоко, выдыхает дым, который поднимается к потолку, растворяется в полумраке.

[indent] Но мысли далеко. В образах и воспоминаниях.

[indent] Человек может не помнить, что ел вчера, что носил, что и куда положил. Но некоторые вещи не стираются из памяти за годы.

[indent] Дора на пляже в Сиднее. Солнце яркое, ослепительное, жаркое — настоящее солнце, которое жжёт кожу и заставляет щуриться. Песок горячий под ногами, воздух вибрирует от зноя, пахнет солёной водой, кокосовым маслом от солнцезащитного крема и жареными креветками с ближайшего киоска. Дора в купальнике, босиком, волосы распущены, развеваются на ветру, блестят на солнце. Она смеётся — громко, искренне, без иронии, без боли, запрокинув голову. Бежит к воде, брызгает на Сола, кричит что-то про то, что он слишком медленный, что она выиграла, что он должен купить ей мороженое. Сол догоняет её, хватает за талию, они падают в воду вместе — холодную, солёную, освежающую, волны накрывают их с головой. Дора целует его — быстро, легко, с улыбкой на губах. Потом они лежат на песке, жмурятся от солнца, пьют свежевыжатый апельсиновый сок из пластиковых стаканчиков — сладкий, с мякотью, холодный. Дора говорит что-то про то, что хочет жить здесь вечно. Сол кивает. Он тоже хочет. Он хочет этого больше всего на свете.

[indent] Это было счастье. Чистое, неразбавленное, простое. Как солнце на коже.

[indent] Дора на кухне, поздний вечер, за окном дождь — тихий, моросящий, по стёклам стекают капли, размывая огни города. Из колонок играет старая пластинка Фрэнка Синатры — «The Way You Look Tonight», звук чуть потрескивает, голос Синатры тёплый, бархатный, обволакивающий. Дора в пижаме в клеточку, волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились, падают на лицо. Она готовит ужин — что-то простое, пасту с томатным соусом, запах базилика и чеснока заполняет кухню, смешивается с запахом дождя. И вдруг Сол подходит сзади, обнимает её за талию, целует в шею — в то место, где кожа самая нежная. Дора смеётся, говорит что-то про то, что он мешает, что соус пригорит, что он невозможный. Но потом поворачивается, обнимает его в ответ, руки на его плечах. И они танцуют — медленно, неловко, просто покачиваются на месте, держа друг друга. Дора кладёт голову ему на плечо. Сол целует её в макушку. И всё хорошо. Всё идеально. Мир за окном может гореть, но здесь, на этой кухне, в этих объятиях, всё в порядке.

[indent] Она чувствовала себя в безопасности с тобой. И ты — с ней. Вы были домом друг для друга.

[indent] Дора в постели, ночью, когда ей снятся кошмары. Она дёргается, стонет, хватается за простыни — пальцы сжимаются так сильно, что костяшки белеют. Дыхание сбивается, прерывается, лицо искажается от боли, от страха, от того, что происходит в её голове. Сол обнимает её — крепче, теснее, прижимает к себе, одна рука на её спине, другая гладит волосы. Он не будит её. Никогда не будил. Просто держит, пока сны не отпускают её. И думает о том, что он сделает всё, чтобы защитить её. Всё. Что бы это ни значило.

[indent] И ты сдержал это обещание. Сегодня в трюме.

[indent] Дора в одной из тех заброшек самого хренового района Сиднея. Полицейская форма — тёмно-синяя, отглаженная, светло-голубой воротничок, значок на груди блестит в полумраке. Перед ней — наркоторговец, может, убийца, может, просто мелкий сброд, который думает, что может соврать копам и выйти сухим из воды. Дора задаёт вопросы — спокойно, методично, с ледяной вежливостью, голос ровный, почти монотонный. Человек упирается, хамит, улыбается — самодовольная, наглая улыбка человека, который думает, что он умнее всех. И тогда Дора меняется. Лицо каменеет, голос становится тише, опаснее, в нём появляются острые края. Она встаёт, подходит ближе. И начинается.

[indent] Сол стоит у двери — спиной к стене, руки скрещены на груди, лицо непроницаемое. Он не вмешивается. Просто следит, чтобы свидетелей не было, чтобы дверь была закрыта, чтобы ни один крик не прорвался наружу. Слышит хрипы, вскрики, скулёж — звуки, которые пробираются под кожу, оседают в костях. Видит, как Дора бьёт — точно, жёстко, профессионально, каждый удар рассчитан, каждое движение выверено. Костяшки пальцев сбиваются в кровь. На светло-голубом воротничке появляется капелька крови — яркая, алая, контрастирующая с нежной тканью.

[indent] Потом всё заканчивается. Человек признаётся — хрипло, захлёбываясь слезами и соплями, умоляет о пощаде. Дора выходит из комнаты — усталая, с напряжённым лицом, с окровавленными руками, пальцы дрожат. Сол подходит, достаёт салфетку, смоченную холодной водой. Осторожно вытирает кровь с её рук, потом с лица, потом убирает капельку крови с воротничка — промакивает, пока пятно не исчезает. Они смотрят друг другу в глаза — и слова не нужны. Хватает одного взгляда: «Я с тобой, что бы ни случилось. Всегда».

[indent] Ты всегда был на её стороне. Всегда. И она знала это.

[indent] И Дора сегодня в трюме. В ярости, в боли, в гневе. Она бьёт Коула — профессионально, методично, каждый удар выбивает что-то из неё, выпускает наружу всё, что копилось, гноилось, разъедало изнутри. Кровь на руках, кровь на полу, кровь на её лице — брызги, капли, мазки. Она кричит, рычит, вырывает из своего сердца кровоточащие раны, пытается залатать их кулаками, болью, местью. И Сол сидит на ящике, курит, смотрит. С тёмной гордостью. С мрачным восхищением. С любовью — глубокой, тёмной, всепоглощающей.

[indent] Она человечна в своей боли и ярости. Она ненавидит. Она любит настолько сильно своих людей, что готова убить за них. И что может быть более сильным человеческим чувством, чем это?

[indent] Всё это одна и та же любимая женщина. И между её образами нет противоречия. Дора — целиком. Со всей своей яростью, болью, нежностью, любовью. И Соломон любит её именно за это. Не за идеализированный образ, не за маску. А за неё — настоящую, живую, человечную.

[indent] Сол дописывает последнюю строчку в бухгалтерской книге — имя, товар, обмен, пометка на будущее. Закрывает её, убирает в ящик стола, поднимается на палубу. Небо окрашено в розовато-фиолетовые тона — закат медленно переходит в сумерки, солнце утонуло за горизонтом, оставив после себя только отблески, как угли в остывающем костре. Сол опирается на перила, смотрит на огни домов Миротворцев — тёплые, уютные, мерцающие в сумерках как светляки. Окна светятся изнутри — керосиновыми лампами, свечами, самодельными фонарями. Почти как в старом мире. Почти.

[indent] Замечает Дору — она идёт к яхте, силуэт вырисовывается в сумерках, в рюкзаке рукоятка биты торчит из-под клапана. На мгновение Сол почти слышит тот фантомный звук — как бита ломает кости, как череп раскалывается с глухим треском, влажным хрустом, как Коул хрипит, захлёбывается кровью, как тело дёргается в последних конвульсиях. Сол не жмурится, не отворачивается, просто пьёт чай из фляжки — горько-сладкий, терпкий, холодный. Думает о том, что небо сегодня чистое. Естественного света неба будет достаточно в темноте на обратном пути, чтобы не зажигать огни и не привлекать внимания. Луна почти полная, видимость хорошая.

[indent] Дора поднимается на борт, доски скрипят под её весом. Показывает яхте средний палец — резко, с неприязнью, губы сжаты в тонкую линию. Сол видит жест, но не комментирует. Только думает, что на обратном пути нужно будет кое-что сделать. Маленькую починку. Сол смеётся, услышав про рагу на ужин — тихо, искренне, смех тёплый в прохладном вечернем воздухе.

[indent] — Ладно, тогда придётся постараться. Не хочу, чтобы ты мне потом припоминала, что упустила шанс поесть тушёную морковку с мясом. Это будет трагедией шекспировского масштаба. Гамлет бы позавидовал. «Быть или не быть... на ужине с рагу».

[indent] Он смотрит на горизонт, прикидывает расстояние — мысленно прокладывает маршрут по реке, огибая мелководье, заторы, места, где обычно собираются мертвецы.

[indent] — Путь туда неблизкий, плюс обратно. Так что к ужину, может, и не успеем. Но я постараюсь, честно.

[indent] Сол смотрит на Дору, на её лицо, в знакомые черты, в глаза, в которых горит что-то тёмное и неугасимое. Потом добавляет с лёгкой усмешкой, с тем хитрым огоньком в глазах, который появляется, когда он что-то задумал:

[indent] — Кстати, я хотел кое-кого показать тебе сегодня. Но из-за уёбка-пацана план накрылся. Так что... — Сол улыбается легко, игриво, как мальчишка, задумавший очередную выходку. — Закрой глаза.

[indent] Она спрашивает «Сол, какого хрена?», но не закрывает глаза. Сол подмигивает — быстро, заговорщицки. И Дора, в качестве компромисса, отворачивается.

[indent] Сол спускается в каюту. Слышно, как он возится — что-то скрипит, шуршит, шипит. Соломон бормочет, голос приглушённый, но слова различимы:

[indent] — Ну-ка, ну-ка, не вертись. Пошли поздороваемся. Нет, она не забыла. Да, я уверен.

[indent] Потом поднимается обратно на палубу — осторожно, медленно, держа в руках что-то живое, тёплое, мягкое, извивающееся. Шаги аккуратные, чтобы не уронить драгоценный груз.

[indent] — Держи крепче. Они тяжелее, чем кажутся.

[indent] Он протягивает Доре двух котов. Чёрно-белого Кольта — с порванным ухом, но с блестящей шёрсткой и довольной мордой. И рыжую Мачете — с шрамом на переносице, но такую же здоровую, шерсть огненно-рыжая, как закатное солнце. Они немного отощали, рёбра чуть прощупываются под шерстью — апокалипсис это не шутка, повезло, что их не съели другие выжившие, — но шерсть блестит, глаза ясные, мурлыканье громкое и довольное, как моторчик.

[indent] Кольт и Мачете обнюхивают Дору — осторожно, неуверенно, словно пытаются вспомнить этот запах, эти руки, это присутствие. Носы мокрые, холодные, тычутся в ладони, в запястья. Потом Кольт трётся мордой о её руку — медленно, нежно, признавая. Мачете фыркает, пытается выбраться, извивается, но потом успокаивается, устраивается поудобнее, лапы цепляются за рукав куртки Доры.

[indent] — Они живут и питаются получше, чем многие люди. Пришлось сесть на диету, чтобы их прокормить, — говорит Сол с улыбкой, глядя на Дору. Он не говорит, что они регулярно тащат у него рыбу с тарелки — бесцеремонные воры, и он смирился с такой наглостью. Что они охотятся на крыс — поэтому их нет на яхте, что важно, раз уж он перевозит продукты и не хочет, чтобы товар был испорчен. Что они ловят птиц — чаек, голубей, воробьёв, — лягушек, что квакают по ночам у причалов, и пауков, что заползают в тёплый тёмный угол. Что они выжили, потому что он их не бросил. Не отдал кому-то другому. Не променял на продукты. Не оставил на берегу. Даже когда всё кончилось.

[indent] Сол смотрит на Дору — на её лицо, на её глаза, которые блестят в сумерках, на руки, которые держат котов. И улыбается — мягко, тепло, светло, как всегда, как раньше. И чувствует себя моложе, живее, как будто весь мир решил уменьшиться до этой палубы, этих двух котов, этой женщины перед ним. Как будто всё остальное — мертвецы, руины, кровь в трюме, приговорённый парень в ящике — отступило, растворилось, перестало существовать. Есть только сейчас. Только они. Только этот момент.

[indent] — Ну что, капитан? — спрашивает Сол с улыбкой, голос тёплый, как солнечный свет, который они оба ловили сегодня днём. — Готова к отплытию? У нас впереди долгая ночь.

♫

[indent] Сол стоит, облокотившись на борт яхты, и смотрит. Просто смотрит — на Дору, на её лицо, на то, как она падает на колени прямо на палубе, как обнимает котов, как её пальцы зарываются в шерсть — чёрно-белую у Кольта, рыжую у Мачете. Слёзы текут по её щекам — медленно, тихо, без рыданий, просто катятся и блестят в свете заката. Она трётся лицом о их мордочки, шепчет что-то ласковое, прерывисто дышит, и коты мурчат — низко, вибрирующе, этот звук заполняет пространство вокруг. Дора светится. Впервые за долгое время — светится изнутри. Не той натянутой улыбкой капитана охраны, не той жёсткой маской профессионала, а настоящим человеческим теплом. Это редкость. Драгоценность. Маленькая искра жизни в мёртвом мире.

[indent] Сол чувствует, как что-то в груди сжимается — не больно, а тепло, почти до слёз. Это радость. Чистая, неразбавленная, без примесей иронии или горечи. Радость от того, что у неё наконец-то есть возможность — после всех обязанностей, всей ответственности, всей боли, всех мёртвых людей, всех сгоревших школ, всех ночей без сна — просто побыть человеком. Просто гладить двух котов, говорить с ними, тискать их, слушать, как они мурчат. Простая радость. Маленькая. Хрупкая. Как подснежник сквозь снег. Как солнечный луч сквозь тучи. Она греет душу в вечной мерзлоте конца света.

[indent] Этот момент ты не забудешь. Никогда. Даже если всё остальное рассыплется в прах — этот момент останется. Запомни, запиши в архив памяти, чтобы доставать в самые тёмные дни.

[indent] Соломон улыбается — мягко, тепло, без иронии. Присаживается рядом с ней на корточки, достаёт фляжку с чёрным сладким чаем, делает глоток. Чай крепкий, горьковатый, сахарная сладость оседает на языке. Он передаёт фляжку Доре.

[indent] — Они научились плавать, — говорит Сол тихо, почти задумчиво. — Кольт сначала орал как резаный, барахтался, матерился, но доплыл до борта. А потом понял, что ничего страшного, и теперь сам прыгает. Мачете, конечно, умнее — она просто наблюдала, как он страдает, а потом спокойно спустилась по трапу. Леди не прыгают с борта — леди используют лестницы.

[indent] Сол смотрит, как Кольт трётся мордой о её руку, Мачете забирается на колени, устраивается поудобнее, начинает вылизывать свою рыжую лапу.

[indent] — Они таскали мне на койку лягушек, — продолжает Сол, улыбаясь. — Я просыпался, а на подушке — мёртвая лягушка. Я сначала не понял, думал, что это месть за то, что забыл их покормить. Но нет — они хотели поделиться добычей.

[indent] Он смеётся — тихо, с мягкой хрипотцой, качает головой, пока гладит чёрно-белую шерсть кота. Кольт только мурчит, закрывает глаза, подставляет шею для почёсывания.

[indent] — Загрызли всех пауков в трюме. Всех, представляешь? Даже моего любимого — огромного такого, чёрного, пушистого, я его назвал Генри. Он жил в углу, не трогал никого. Мачете его сожрала. И не поняла, почему я злюсь. Просто сидела и смотрела на меня, будто я идиот.

[indent] Мачете фыркает, пытается забраться выше, устраивается на плече Доры, цепляется когтями за куртку.

[indent] — Однажды Кольт принёс дохлую змею, — Сол усмехается, вспоминая. — Медноголовую гадюку, огромную, ядовитую. Я до сих пор не понимаю, как он её поймал. Но он совсем превратился в охотника, одичал. А Мачете иногда убегает — но всегда возвращается через пару часов. Вся в земле и репейнике, но довольная. Я думаю, у неё там кто-то есть на берегу.

[indent] Они болтают, смеются, говорят о чём угодно, но только не о мёртвом мире вокруг. Фляжка с чаем переходит из рук в руки, Сол чувствует на металле тепло губ Доры. Просто близость, простое человеческое тепло в холодном мире. Яхта идёт вперёд, мотор тарахтит монотонно — ровно, успокаивающе, как биение сердца. Небо темнеет — из розово-золотого превращается в тёмно-синее, усеянное первыми звёздами. Луна поднимается над горизонтом — большая, жёлтая, почти полная. Коты мурчат, Дора гладит их, Сол пьёт чай, и на несколько часов мир снова жив.

[indent] Это то, ради чего стоит жить. Эти моменты, крошечные, хрупкие моменты тепла и света в бесконечной тьме. Запомни их. Запомни, как она смеётся. Как она гладит котов. Как она смотрит на тебя — не с болью, не с упрёком, а просто... смотрит.

[indent] Но потом улыбка на лице Долорес начинает сползать.

[indent] Сол видит, как меняется её выражение. Как глаза в темноте выхватывают силуэты — руины. Обугленную землю. Выжженную траву. Следы крови, которые впитала почва. Руины. Обугленная земля. Выжженная трава. Чёрные скелеты зданий, торчащие из земли, как сломанные зубы.

[indent] Она снова там. В той долгой ночи. В том огне.

[indent] Дора встаёт у борта яхты, Соломон поднимается следом, достаёт бинокль — старый, потёртый, линзы в царапинах, но работает. Проверяет берег. Там ничего и никого, только пепел и зола, сгоревшие обломки чьей-то жизни. Дома-скелеты, обугленные деревья, земля, которая до сих пор пахнет дымом. Фундаменты торчат из земли как сломанные зубы. Амбары — чёрные скелеты с провалившимися крышами. Заборы — обугленные палки, торчащие под странными углами.

[indent] Нет движения. Нет мертвецов. Нет живых. Только мёртвое место. Только призраки.

[indent] Они сходят на берег, под ногами что-то хрустит. Сол не смотрит вниз — лучше не знать, что это. Воздух холодный, изо рта идёт пар. Пахнет золой, дымом, чем-то сладковато-тошнотворным. Дора говорит про Свору — голос звучит ровно, но в нём слышна усталость, тяжесть, боль. Говорит про мир, который не нужен, опускается на колени тяжело, касаясь земли ладонью. Пальцы зарываются в пепел, оставляют следы. Соломон слышал мельком, что где-то ферме произошла резня, организованная боевиками Своры, но не спрашивал ни у кого подробностей — душевные раны свежие, лучше не ковырять их своим любопытством. Но сейчас Дора говорит, и он слушает. Сол стоит рядом с ней, кладёт руку на её плечо — мягко, но крепко, чтобы она знала, что он здесь, что он с ней, что она не одна.

[indent] Ей больно. Ей так больно, что слова не помогут. Слова не вернут мёртвых. Слова не загасят огонь, который до сих пор горит в её памяти. Но ты можешь быть здесь. Ты можешь держать её. Ты можешь не дать ей упасть.

[indent] Ему больно видеть её такой. Уставшей. Пережившей слишком много. Измученной смертями, которые она не могла предотвратить. Его слова ничего не изменят. Но он всё равно говорит — тихо, честно, горько:

[indent] — Некоторые вещи не прощаются. Не важно, как это называют — мир, перемирие, дипломатия. Хорошо, если больше никто так не умрёт. Но это не мир. Это просто пауза между убийствами.

[indent] Он сжимает её плечо ещё раз, потом отпускает.

[indent] — Подожди здесь, пожалуйста. Я сейчас.

[indent] Сол идёт на корабль — медленно, неспешно, ботинки оставляют следы на пепельной земле. Поднимается на борт, спускается в трюм. Там темно, пахнет деревом, винилом, солью, а ещё — мочой, кровью, страхом. Коул лежит в ящике, без сознания, голова запрокинута, дыхание хриплое, лицо опухшее, в крови, губы потрескались. Сол быстро обыскивает парня — пальцы ловкие, привычные, как в старые времена, когда он был копом. Оружия нет. Карманы — пустые. Ботинки и штанины — без ножей и заточек. Рукава рубашки — тоже. Пояс — ничего. Только спички — дешёвые, в картонной коробке. Сол забирает их, прячет в карман рубашки. Потом хватает Коула за связанные руки — верёвка врезается в запястья, кожа вокруг синяя, опухшая — и тащит наружу. Парень тяжёлый, мёртвый груз, Соломон волочёт его по лестнице — голова Коула стучит о ступеньки, глухо, мерно, как метроном. Сол не обращает внимания. Выволакивает на палубу, потом на берег.

[indent] — Покажи, куда идти, — окликает он Дору. 

[indent] Они идут в ночной темноте. Сол тащит Коула по земле — за верёвку, связывающую руки, как мешок с мусором. Под ногами хрустит — то ли уголь, то ли кости, то ли просто камни. Сол не смотрит вниз. Дора идёт впереди, спина прямая, плечи напряжённые, в руках бита. Соломон представляет, что когда-то здесь были сады. Может, яблони, груши, вишни. Или поля — пшеница, рожь, кукуруза. А ещё огороды — помидоры, огурцы, картошка. Дома — с крышами, окнами, дверями. Амбары — полные сена, зерна, инструментов. Здесь были люди. Здесь была жизнь.

[indent] А теперь — только пепел. Уголь. Чёрная земля. Обугленные скелеты домов. Сломанные заборы. Воздух пахнет смертью. Что-то хрустит под ногами. Остаётся надеяться, что это камни, а не кости. Что это обломки дерева, а не обугленные рёбра. Что это просто земля, а не могила.

[indent] Наконец они приходят к месту, Сол отпускает Коула. Парень валится на землю — тяжело, беспомощно, как куча тряпья, лицо в пепле, дыхание хриплое, но ровное. Сол смотрит на Дору.

[indent] — Готова?

[indent] Он достаёт из внутреннего кармана куртки термокружку с топливом — холодная, металлическая, пахнет бензином. Сол отвешивает парню пощёчину — сильную, звонкую, ладонь жжёт. Пока тот пытается очухаться, Соломон поливает его топливом с головы до ног — медленно, методично, чтобы ни капли не пролилось мимо. Маслянистая жидкость течёт по волосам, по лицу, по одежде, пропитывает ткань, растекается лужей под телом. Запах резкий, едкий, бьёт в нос.

[indent] Коул приходит в сознание. Вздрагивает, кашляет — топливо попало в рот, горькое, тошнотворное, обжигает горло. Протирает глаза — но оно залило их, щиплет, слезятся. Оглядывается — дёргано, панически, не понимая, где он. И видит перед собой стоящих Соломона и Долорес. Запах топлива. Термокружка в руках Сола. Бита в руках Доры.

[indent] Он понял. Сейчас он понял всё.

[indent] Коул вопит — истошно, до срыва голоса:

[indent] — Ты чё творишь?! Ты ебанулся?! Альянс узнает! Ты меня сюда притащил! Тебя самого кончат за это!

[indent] Соломон пожимает плечами, медленно, почти лениво, равнодушно:

[indent] — Никто не узнает. И мне плевать.

[indent] Коул пытается отползти — дёргается, извивается, но руки связаны, ноги связаны, он барахтается в пепле, тело скользкое от топлива. Он смотрит на Дору и Сола с ужасом — глаза широкие, зрачки расширены, дыхание прерывистое. Сол просто обходит с другой стороны, шаги размеренные, руки в карманах, голова чуть наклонена, будто рассматривает что-то интересное.

[indent] Коул орёт дальше — последний крик отчаяния:

[indent] — Ебнутая злобная блядь! Тебя нужно было трахнуть на той же базе, которая горела! Пожалел, что не успел, что только мелюзгу тогда поимели!

[indent] Он посмел. Он посмел сказать это. Захлопни ему пасть. Навсегда.

[indent] Сол останавливается. Лицо каменное. Глаза пустые, синие, холодные льдины.

[indent] — Заткнись.

[indent] И отвешивает Коулу пинок в челюсть — сильный, жестокий, ботинок врезается в кость с глухим хрустом. Хруст. Губы разбиваются. Вылетает пара зубов — белые осколки на чёрной земле. Коул захлёбывается кровью, хрипит, плюётся. Сол наклоняется к нему, хватает за волосы, заставляет поднять голову. Шипит в лицо — тихо-тихо, почти не слышно, но каждое слово как удар ножом:

[indent] — Не смей. Так говорить. С ней.

[indent]  Она моя жена.

[indent] Вслух? Или мысленно? Плевать. Но главное, чтобы пацан понял перед смертью. Чтобы знал, что он натворил. Кому причинил боль. Кого оскорбил. Кого посмел тронуть. Причинить боль. Угрожать. Оскорбить. Чью землю осквернил.

[indent] Сол отпускает его. Коул падает обратно на землю. Соломон выпрямляется, вытирает ладонь о штаны — кровь, слюна, пепел. Отходит в сторону, смотрит на Дору, говорит напутствие тихо:

[indent] — Сделай так, чтобы потом смогла отпустить. Я прикрою.

[indent] Ты знаешь, что это не вернёт мёртвых. Но это даст ей то, что она ищет.

[indent] Он отходит на несколько шагов. Становится сбоку — не слишком далеко, чтобы вмешаться, если что-то пойдёт не так, но достаточно далеко, чтобы дать ей пространство. Достаёт сигарету, прикуривает, пламя зажигалки на мгновение освещает его лицо — спокойное, сосредоточенное, с тенями усталости под глазами. Затягивается, выпускает дым колечком. И просто движется по кругу — медленно, размеренно, как зритель на арене, как хищник, наблюдающий, чтобы их общая жертва не вырвалась и не сбежала. Луна светит сверху — холодная, безразличная, освещает эту сцену мёртвым светом. Ветер свистит в обугленных балках.

[indent] Пора убить ночной кошмар. Пора погасить призрака огня.

♫

[indent] Сол не верит в чудовищ. Это слово он оставляет для тех, кто бродит бесцельно по мёртвому городу — пустые глазницы, гниющая плоть, вечный голод без мысли и чувства. Они — антитеза жизни. А всё, что происходит между живыми — всё это по-прежнему человеческое. Цивилизация когда-то надевала на эти импульсы намордник закона и условностей, но мир кончился. Оголилась простая, страшная механика: один человек причиняет боль потому, что веселится; другой — мстит потому, что любил слишком сильно погибших; третий — помогает мстить потому, что его любовь принимает любую форму.

[indent] Никаких чудовищ. Только люди.

[indent] Сол смотрит на то, как Дора наносит удары.

[indent] Звук удара — глухой, влажный, тяжёлый. Не такой, как в трюме — там было сухо, резко, коротко, каждый удар отзывался эхом от стен. Здесь — мягко, вязко, словно бита вязнет в чём-то плотном и податливом. Сол стоит в стороне, руки опущены вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Дыхание ровное, контролируемое. Он не отводит взгляда.

[indent] Удар. Ещё удар. Бита опускается. Снова. И снова. Ритм сбивается, становится хаотичным. Удары падают один за другим — быстрее, яростнее, отчаяннее.

[indent] Она не видит его. Она видит всех, кого потеряла. Каждый удар — это имя. Каждый замах — это лицо, которое больше не улыбнётся.

[indent] Сол видит, как руки Доры дрожат между ударами. Как дыхание сбивается на короткие, хриплые всхлипы. Как её плечи напрягаются до дрожи. Каждый мускул в его собственном теле отвечает ей тем же напряжением. Он — её зеркало, её молчаливый резонанс. Сопротивление ударам меняется, твёрдое уступает место мягкому. Хруст костей сменяется чавкающим звуком разрываемой плоти. Структура, бывшая человеком, теряет форму, превращается в бесформенную массу. Процесс необратим.

[indent] Это ненависть. Застарелая, глубокая, вросшая в кости, как заноза, которую невозможно вытащить. Это весь ужас той ночи огня и кровавой бойни, который она носила в себе месяцами, не выпуская наружу. Это медленное, мучительное убийство призраков, которые не дают спать, которые шепчут в темноте, которые заставляют просыпаться с криком на губах. И Сол смотрит на это с напряжённой готовностью.

[indent] Не трогай. Она должна пройти это сама. Ты можешь лишь быть готовым подхватить, если упадёт, если станет слишком тяжело.

[indent] Плечи Сола напряжены под кожаной курткой, руки сжаты в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли. Он готов в любой момент шагнуть вперёд, перехватить биту, отвести Дору в сторону, сам доделать работу. Но пока смотрит и ждёт. Потому что знает — если он вмешается сейчас, Дора не простит ему этого. Она должна закончить сама. Иначе призраки не уйдут.

[indent] Дора бросает биту. Она падает на землю с тяжёлым стуком — дерево о камни, о пепел, о землю, которая всё ещё пахнет дымом. Дора смотрит на убитое тело испуганно, руки дрожат, дыхание рваное, судорожное. Лицо бледное, глаза широко раскрыты — в этом мгновении нет ничего от монстра, есть только измученный человек, столкнувшийся лицом к лицу с бездной боли внутри себя. Сол достаёт спички — маленькая картонная коробка, потёртая, влажная от ночной сырости. На крышке надпись выцвела, но он помнит, что там было написано: «Red Star — на любой случай». Какая ирония. Пальцы нащупывают шершавую поверхность, открывают крышку. Зажигает одну. Фосфор вспыхивает ярким пятном в темноте, крошечным солнцем на кончике деревянной палочки. Пламя танцует на ветру, дрожит, но не гаснет. Сол протягивает спичку Доре — молча, без слов.

[indent] Дора бросает спичку в лужу крови и топлива — пламя вспыхивает жадно. Хватает ткань, кожу, маслянистое топлива. Взрывается вверх — оранжевые языки, чёрный дым, искры, которые взлетают и гаснут в темноте. Жар обжигает лицо, запах бьёт в нос — ужасный, сладковатый, тошнотворный запах горелой плоти, который въедается в одежду, в волосы, в память. Он будет преследовать их обоих ещё долго.

[indent] Дора отходит, опирается рукой о ствол дерева, её тошнит. Звук хриплый, судорожный, такой человеческий, такой беспомощный. А потом начинаются слёзы. Вернее, сначала — смех. Резкий, истеричный хохот, который разносится громче любых криков. В нём нет ни капли радости, только окончательный слом. И этот хохот, словно по сигналу, переламывается в рыдание.

[indent] Это не просто плач. Вопль, вырывающийся из её горла — это голос всех, кого она потеряла. Она — живое воплощение коллективной боли, и через неё эта боль наконец-то находит выход.

[indent] Сол держится из всех сил, чтобы не вмешаться. Каждая мышца в его теле напряжена. Руки хотят двигаться — обнять её, прижать к себе, укрыть от всего мира, от боли, от призраков, от этого гребаного апокалипсиса, который отнял всё и всех. Сердце колотится в груди — тяжело, неровно, больно. Горло сжимается. Но он не двигается. Не делает ни шага вперёд. Потому что понимает — если он прервёт сейчас, она не выплачется до конца. И всё вернётся позже, ещё хуже, ещё глубже, ещё больнее.

[indent] Держись. Не ломайся. Будь тем, на кого она может опереться, когда будет готова.

[indent] Шторм эмоций постепенно стихает. Рыдания переходят в прерывистые всхлипы, затем в тихое, бессвязное бормотание.Слёзы заканчиваются. Дора поднимает голову, голос хриплый, почти шёпот:

[indent] — Сол… Я хочу домой.

[indent] Этот тихий голос ранит сильнее любого крика. Соломон спешно, но без резкости, подходит, наклоняется. Его руки мягко обхватывают плечи Доры, помогая подняться. Держит и служит ей опорой — крепко и бережно, пока она не может сама стоять устойчиво.

[indent] — Пойдём, — говорит он, и его голос — это обещание тишины. — Пойдём домой.

[indent] Она лёгкая — слишком лёгкая, как будто вся тяжесть ушла вместе со слезами. Они идут через пепелище обратно к кораблю, каждый шаг даётся с трудом. Сол держит Дору крепко. Не даёт упасть. Не торопит. Просто идёт рядом, шаг за шагом, по мёртвой земле, по пеплу, по камням. Яхта ждёт их у берега — тёмный силуэт на фоне чёрного неба. Трап под ногами кажется зыбким и ненадёжным, дерево скользит от ночной влаги. Сол чувствует, как напрягаются мышцы его спины и рук, принимая на себя большую часть веса Доры, помогая ей подняться. Он делает это автоматически, его тело помнит эти движения, даже если разум устал.

[indent] И вот они в каюте. Дверь закрывается, и мир снаружи — с его пеплом, смертью и дождём — остаётся за бортом. Воздух здесь другой — он плотный, тёплый, наполненный знакомой симфонией запахов: старым пропитанным морем деревом, слабым ароматом цитрусов, горьковатым дымком дорогого табака и чем-то ещё — простым, человеческим, своим. Это пахнет жизнью. Пахнет домом. Мягкий, золотистый свет керосиновой лампы отбрасывает на стены пляшущие тени, смягчая острые углы. Койка с постельным бельём — чистая, мягкая, пахнущая солнцем, потому что Сол вывешивал бельё сушиться на палубе.

[indent] Кольт и Мачете подходят не сразу. Сначала два пары светящихся глаз в полумраке оценивают ситуацию. Затем — тихое, вопросительное «мяу?». И вот они уже тут, трутся о ноги, мурлычут громко, настойчиво, просят внимания. Сол помогает Доре сесть на койку. Достаёт флягу с водой, протягивает — вода холодная, с металлическим привкусом, но хорошая.

[indent] — Тебе нужно поспать, — голос Сола тихий, но заполняет пространство между ними, не требуя ответа. — Всё кончилось.

[indent] Сол смотрит на неё. В свете лампы лицо Долорес — бледное, измученное, с тенями под глазами, как у человека, который много ночей не спал.

[indent] — Я буду рядом.

[indent] Дора ложится, и коты тут же устраиваются у её ног, две тёплые мурлыкающих грелки. Сол накрывает Дору шерстяным пледом — тяжёлым, тёплым, который когда-то был синим, а теперь выцвел до серо-голубого. Поправляет на плечах, заправляет под бок, руки двигаются по памяти — он делал это тысячу раз.

[indent] Потом наклоняется к лампе.

[indent] Она всегда засыпала только в полной темноте. Ты помнишь, как гасил все лампы в квартире, как закрывал окна плотными шторами, как ходил на цыпочках, чтобы не разбудить.

[indent] Соломон поворачивает колёсико лампы, пламя становится меньше, меньше, совсем маленьким — и гаснет. Тьма накрывает каюту — плотная, мягкая, успокаивающая. Глазам требуется время, чтобы привыкнуть. Сначала ничего, кроме чёрного мрака, но потом проступают очертания вокруг. Сол остаётся — присаживается на старый деревянный стул, привинченный к полу болтами, чтобы не сдвигался во время качки. Откидывается на спинку, скрещивает руки на груди, прислушивается. Дыхание Доры, коты мурлычут, один из них — Кольт, судя по тембру — недовольно фыркает, когда его задевают ногой. Потом снова тишина. Только мерное покачивание корабля, скрип дерева, дальний шум воды за бортом.

[indent] Сол протягивает руку, гладит Мачете — она устроилась на краю койки, ближе к нему. Шерсть мягкая, тёплая, Мачете подставляет голову под ладонь. Сол гладит её медленно, ритмично — это успокаивает не только её, но и его самого.

[indent] Ты не спал нормально уже часов двадцать. В лучшем случае. Но ты держался и дольше.

[indent] Соломон чувствует, как веки наливаются свинцом. Усталость валит с ног, тёплая темнота манит забытьем. Он с силой трёт глаза костяшками пальцев, чувствуя, как под ними мелькают искры. Раз, другой. Сол сидит неподвижно, лишь рука продолжает ритмично гладить кошку, а слух ловит каждое изменение в ритме дыхания Доры. Оно становится глубже, медленнее, тяжелее. Наступает та грань, когда сознание отпускает и тело полностью расслабляется.

[indent] Проходит десять минут. Пятнадцать. Дыхание — ровное и глубокое, которое он помнил годами. Знакомый звук. Звук сна. Только тогда Сол замирает. Его рука задерживается на спине Мачете в последнем ласковом жесте. Он приподнимается со стула медленно, идёт к двери — каждый шаг к двери выверен и бесшумен. Он приоткрывает дверь, и узкая полоска тусклого ночного света с палубы ложится на пол, но не достигает койки. Сол проскальзывает в щель и так же бесшумно закрывает её за собой, поднимаясь наверх.

[indent] Палубу уже заливает морось.

[indent] Сначала это лишь намёк — лёгкая водяная пыль, висящая в воздухе, оседающая на волосах мерцающим туманом. Затем капли становятся весомее, ощутимее. Холодные прикосновения на лице, на руках, стекающие по коже куртки. Мир смывается в акварельную размывку серых тонов. Вода внизу — чёрная, густая, маслянистая гладь, отражающая свет. Воздух тяжелеет, наполняясь тройным ароматом: солёной свежести, промозглой сырости и сладковатой, неприятной ноты тления, плывущей с берега.

[indent] Сол отвязывает швартовы, ставит парус, руки работают на мышечной памяти: цепляют канат, тянут, вяжут узел — верёвки грубые, жёсткие, натирают ладони до жжения. Кожа краснеет, болит ужасно — но это хорошо. Потому что эта боль — реальная, твёрдая, подконтрольная. Не как та, что сидит в груди — глухая, ноющая, без имени, без формы, без срока давности. Эту боль можно вынести. Эту боль можно выдохнуть.

[indent] Течение спокойное, ровное, почти ласковое. Парус то надувается, то провисает, ветер — слабый, капризный, но упрямо ведёт судно домой. Сол стоит у штурвала, руки на гладком дереве, потёртом от времени и использования. Морось сгущается, превращается в назойливый частый дождь. Капли теперь не целуют кожу, а бьют по ней, отбивая дробь по палубе, по парусу, по плечам. Соломон не уходит. Дождь стекает за воротник, ледяными ручьями по спине, но он лишь плотнее вжимает плечи, становясь частью шторма.

[indent] В голове — снова и снова: Дора.

[indent] Как она бьёт — не в ярости, а в отчаянии.

[indent] Как она плачет — глотая слёзы, как глотала боль все эти месяцы.

[indent] И как шепчет, почти беззвучно: «Хочу домой».

[indent] Спустя полчаса Сол снова спускается в каюту. Дверь поддаётся беззвучно, внутри — царство теней и тишины. Глаза медленно привыкают ко тьме. Дора спит. Ритмичное, глубокое дыхание — самый прекрасный звук в этом мёртвом мире. Плед сполз, обнажив линию плеча. Сол подходит на цыпочках, поправляет одеяло, и его пальцы, грубые от верёвок, на миг задевают её волосы, но тут же отстраняются. Коты — два тёплых мурлыкающих шара на койке. Кольт поднимает голову, и в темноте загораются два жёлтых огонька. Сол опускает руку, погружая пальцы в невероятно мягкую вибрирующую шерсть. Кот издаёт глубокое урчание и снова растворяется в сонной неподвижности.

[indent] Сол замирает, просто глядя на Дору. На лицо, с которого наконец сошла гримаса боли. На расслабленные руки. На грудь, мерно вздымающуюся под тёплой тканью пледа.

[indent] В том дожде за стеной — реальность. А здесь, в этой крошечной каюте — покой. Хрупкий и почти немыслимый в мире, где каждое мгновение может стать последним. И ты рад, что можешь дать ей это.

[indent] Сол возвращается на палубу снова, направляет корабль — уверен, что течение само вынесет до Кларка, но сбрасывает скорость, чтобы не напороться ни на что в темноте со всей силы. Дождь не прекращается, видимость плохая — метров пятьдесят, не больше, с берега никто не увидит. Сол щурится, вглядывается в темноту. Мёртвых нет, живых тоже. Хорошо.

[indent] Через час — снова вниз. Сол слышит стон — тихий, протяжный, вырывающийся сквозь сон, будто из самой глубины. Не просто звук, а физическое воплощение боли, которое впивается в темноте. Он уже знает, не видя: снова кошмары. Призраки не просто приходят в гости — они поселились в сознании, выедая покой. Соломон подходит ближе — движения медленные, аккуратные, чтобы не спугнуть и без того хрупкое равновесие ночи. Присаживается на прохладный деревянный пол рядом с койкой Доры, чувствуя, как холода от досок просачивается сквозь одежду. Спиной упирается в стену каюты — старое потрескавшееся дерево отвечает твёрдой неподвижной прохладой. Его пальцы находят руку Доры, сжатую в твёрдый кулак, накрывает её руку своей ладонью.

[indent] Всё точно так же. Та же беззвучная борьба во тьме. Резкий возврат в реальность лишь усугубит ужас. И не даст заснуть вновь.

[indent] — Ты в безопасности, — Сол смотрит в темноту каюты, но не шепчет — шепот пугает. Он просто говорит куда-то в ночь и в тишину, тихо, спокойно, мягко. — Всё позади.

[indent] Он не знает, долетают ли эти слова до сознания Доры, тонущей в кошмаре. Но верит в физику звука, в вибрацию, которая может просочиться сквозь любые барьеры.

[indent] — Всё хорошо. Ты справилась. Я с тобой.

[indent] Его большой палец начинает движение — медленное, ритмичное скольжение по её костяшкам. Круги. Снова и снова. Метроном прикосновения как доказательство стабильности мира.

[indent] Присутствие. Тепло. Голос в темноте: я с тобой.

[indent] И вот — чудо спустя несколько долгих минут. Её дыхание, ранее рваное и поверхностное, начинает углубляться, выравниваться. Напряжение в лице тает, как воск, скулы смягчаются, складка между бровей постепенно разглаживается. Её рука в его руке становится легче, по-настоящему расслабленной. Кошмар отступает, уступая место простому, глубокому сну.

[indent] Не двигайся. Не уходи. Будь рядом — ты обещал.

[indent] Он так и остается. Сидит на полу, его рука лежит на койке, касается ладони. Мурлыканье котов — это басовитый живой гул, наполняющий каюту. Дождь отбивает свой бесконечный ритм. Где-то за тонкими стенками яхты, в ночи, кричит птица, но этот звук теперь кажется таким далёким, почти нереальным. Здесь, внутри, царит тепло и тишина.

[indent] Сол хотел посидеть пять минут. Просто побыть в тишине и темноте. Выдохнуть. Дать телу отдохнуть хотя бы немного. Рука остаётся на койке — держит Дору за ладонь. Голова откидывается на грудь. Глаза закрываются.

[indent] Только отдохнуть. Пару минут. Хотя бы немного.

[indent] Но ночь выдалась долгой. Слишком долгой. Тело больше не слушается приказов разума. Сознание уплывает, он не замечает точного момента, когда граница между бдением и сном стирается. Просто тёмная, мягкая волна накрывает его с головой.

[indent] Сол засыпает. Сидя на полу, вытянув ноги, прислонившись головой к стене, мягко держа руку Доры в своей.

[indent] Яхта, покорная течению и ветру, сама находит дорогу домой. Природа берет штурвал в свои руки и ведёт домой сквозь спящий мёртвый мир.

♫

[indent] Сновидение тяжёлое и вязкое.

[indent] Сол видит что-то смутное — очертания без лиц, силуэты без имён, фигуры, которые движутся, но не имеют формы. Туман стелется по земле, заползает в лёгкие, режет горло, оставляет горький привкус на языке. Кто-то хватает его за руку — сильно, до боли, до синяков, пальцы впиваются в запястье. Пальцы холодные, мёртвые, не принадлежат живому человеку — просто кости, обтянутые кожей. Солнца нет. Только серая мгла, только холод, только запах морской соли — едкий, горький, въедающийся в одежду, в волосы, в кожу, в память.

[indent] Кто-то кричит. Не разобрать слов, только интонацию — страх, боль, отчаяние, последний крик перед тем, как всё закончится. Крики живых, хрипы мертвецов, обрывки старой песни с винила, что он вчера продал за мёд и картофель. Соломон пытается идти вперёд, но ноги вязнут, будто земля живая и не хочет его отпускать. Земля хватает за лодыжки, тянет вниз, засасывает, пытается проглотить. Рука в его руке — тёплая, живая, единственное, что связывает его с реальностью, единственное доказательство, что он всё ещё здесь, что он всё ещё существует. Он сжимает крепче.

[indent] Не отпускай. Не отпускай. Только не отпускай. Пожалуйста.

[indent] Сол оборачивается — никого. Только туман. Только тишина. Только пустота, которая пожирает всё — звуки, свет, надежду.

[indent] Он просыпается с тихим вздохом — не резким, не испуганным, а просто усталым. Смутные и абстрактные кошмары — лучший вариант. Они как старые испорченные киношные ленты — не оставляют в памяти чётких кадров, только общее ощущение тяжести, беспокойства и необъяснимого страха. Лучше такие кошмары, чем подробные, чем живописные — где лица и имена, где каждая деталь выписана так ярко, что кажется реальнее реальности. Этот хотя бы забудется, растворится в темноте, пока не придёт следующий.

[indent] Соломон щурится в темноте, моргает, сгоняя сонный морок, липкую пелену, которая застилает сознание. Глаза привыкают медленно — сначала только чернота, густая и плотная, потом контуры, размытые и неясные, будто нарисованные углём, а только потом детали. Деревянные балки потолка каюты — старые, потемневшие от времени, с трещинами и узлами, которые напоминают лица, глаза, рты, застывшие в безмолвном крике. Керосиновая лампа на столе выключенная и пахнет гарью. Койка, где спала Дора — постельное помято, плед убран в сторону, ткань холодная.

[indent] Пустая койка.

[indent] Сол понимает, что больше не держит её ладонь в руке. Что его собственная рука лежит на краю койки, пальцы расслаблены, ладонь пустая и холодная. Что её самой нет. Что Долорес ушла, и он не заметил когда. Не услышал, не почувствовал.

[indent] Сол поднимается, хмурится, разминает мышцы — плечи затекли, шея болит, позвоночник хрустит. Мокрая одежда прилипла к телу — куртка тяжёлая, рубашка холодная, пропитанная дождём и солёной водой. Джинсы жёсткие, натирают колени, оставляют красные полосы на коже. Очень холодно. Пальцы онемели, плохо слушаются, будто не его, будто чужие. Но ничего, выживал и в худших условиях, пара часов на полу — это ничто, раз не развалился на куски. Хотя спина, конечно, напоминает, что Вайсу уже не двадцать.

[indent] Сол вытирает лицо ладонью, проводит пальцами по волосам — мокрые, спутанные, лезут в лицо, шнурок где-то потерялся. Нужно было бы переодеться, умыться, хотя бы ополоснуть лицо холодной водой, смыть этот запах, эту грязь, эту память. Но времени нет. Да и желания тоже. Вайс идёт к выходу из каюты, доски под ногами тихо скрипят. Но он замирает в паре шагов от двери, услышав голос.

[indent] Дора переговаривается по рации.

[indent] В тишине каюты слышно каждое слово, каждый вздох, каждую паузу, каждое молчание, которое говорит больше, чем слова. Голос Доры бодрый и весёлый — слишком бодрый и слишком весёлый. Искусственно яркий, как неоновая вывеска, которая всё ещё горит, хотя смысла в ней уже нет. Сол слышит напряжение в нём, слышит усилие, слышит, как она старается, как вкладывает все силы в каждое слово. Она пытается зажечь огонь там, где давно потухли даже угли.

[indent] Пауза долгая, тяжёлая, давящая. Сол слышит, как Дора дышит — ровно, спокойно, терпеливо. Ждёт и не торопит, даёт собеседнику время собраться с мыслями, найти слова, найти силы ответить. Сол знает эту паузу — он сам был на другом конце такой паузы сотни раз. Он сам был тем, кто молчал, кто не знал, что сказать, кто не мог найти слов.

[indent] Это Мэри. Ты видел её всего пару раз — на свадьбе, когда она смотрела на тебя с недоверием, с подозрением, будто ты пришелец, будто ты не достоин её сестры. Потом в Нью-Йорке, когда вы только переехали. Мэри смотрела на тебя так, будто ты похитил Дору и увёз на край света. Что, в общём-то, было правдой.

[indent] И теперь Мэри одна, а Дора пытается её спасти. Снова — всегда снова. Потому что это то, что она делает. Спасает, тянет, вытаскивает. Даже когда у неё нет сил.

[indent] Ты слышишь это? Этот голос? Ты помнишь его. Это твой собственный голос — год-два назад.

[indent] Дора пыталась вытянуть из него хоть слово. «Как дела?» — «Нормально». «Хочешь поужинать?» — «Не голоден». «Может, сходим куда-нибудь?» — «Давай как-нибудь потом». Вот оно — «потом». Оно никогда не наступало. Оно было просто способом отложить, отмахнуться, закрыться. Сол слышит себя в голосе Мэри — стыдно до тошноты. Он стоит в темноте каюты и слушает. Не специально — просто не знает, выходить или подождать. Не хочет мешать, не хочет, чтобы Дора почувствовала себя неловко, узнав, что он подслушивал, что он был свидетелем её боли. И слышит, как она пытается вытянуть сестру из пучины. Вытягивает клещами слова из собеседника — а собеседник близкий человек, сестра, кровь от крови, плоть от плоти.

[indent] Дора перегорит однажды. Силы не бесконечные. Никто не может быть сильным вечно. Она не может спасать всех. Она не может тащить на себе весь мир. И тогда кто протянет ей руку?

[indent] — Я тебя вижу. Выходи.

[indent] Сол выходит из каюты.

[indent] — Мой гардероб никогда не был заточен под камуфляж, — говорит он, поднимаясь по ступенькам. Голос уставший, сонный, не проснувшийся до конца — как всегда по утрам. — Вот ты меня и заметила.

[indent] Он садится рядом с ней на ступеньки, и сразу же из каюты выбегает Кольт — трётся мордой о ногу, мурчит низко, вибрирующе, успокаивающе. Звук, который заполняет тишину, делает её менее гнетущей, менее тяжёлой. Сол гладит кота по голове. Чёрно-белая шерсть мягкая и тёплая — Кольт жмурится, подставляет шею, выгибает спину, топчется на месте. Сол чешет за ухом — там, где у Кольта старый шрам, погрызенное ухо, след какой-то давней драки.

[indent] Сол хочет спросить у Доры: «Всё в порядке?» Но вопрос глупый, пустой, бессмысленный — явно не в порядке. Мэри расстраивает Долорес, тянет её вниз, и Соломон пока не заслужил права лезть ей в душу своими вопросами, своим участием. Не заслужил права утешать, поддерживать, обнимать. Не после того, что было. Не после того, как он сам был Мэри. Был тем, кто тянул Дору на дно, кто высасывал из неё жизнь, кто забирал её силы.

[indent] Поэтому он тактично говорит:

[indent] — Почти приехали. До Кларка час, может, полтора. Зависит от течения. Если повезёт — быстрее. Если нет — дольше. И… И я сейчас вернусь.

[indent] Он спускается в трюм. Лестница узкая, крутая, скрипит под ногами — каждая ступенька издаёт свой звук, свою ноту, Сол наизусть выучил каждый скрип под ногами. Внизу темно — только слабый свет аварийной лампы режет пространство тонкими полосами. Пахнет деревом, солью, морем, кровью и мочой. Мёртвый пацан. Сол морщится, дышит через рот, думает о том, что нужно будет оставить люк открытым — проветрить помещение, а ещё вычистить все следы крови с досок. Он не предлагает Доре спуститься сюда — не хочет, чтобы она возвращалась восприятием в сцену избиения. Не хочет, чтобы она снова это видела, чувствовала, переживала. Один раз достаточно. Больше чем достаточно.

[indent] Он достаёт походную сумку из угла — тяжёлую, набитую, холщовую, с ремнями и застёжками, которые цепляются за пальцы. Проверяет содержимое, расстёгивая молнию — всё на месте. Краски, кисти, тубус с белыми листами. И кое-что ещё. Ничего не разбилось, не повредилось, не помялось и не промокло. Берёт мольберт, прислонённый к стене — деревянный, потёртый, но крепкий, с металлическими креплениями, которые блестят в свете ламп. Поднимается наверх, держа сумку в одной руке, мольберт под мышкой.

[indent] — Нашёл то, о чём ты говорила в прошлый раз, — говорит он, протягивая Доре сумку.

[indent] Внутри — краски, тюбики разных цветов — красный, синий, жёлтый, зелёный, охра, сиена, ультрамарин, кармин. Набор кистей — разных размеров, с деревянными ручками, немного потёртыми, но рабочими, с мягкой щетиной.

[indent] — В общий учёт не записывал, — добавляет Соломон, уголки губ приподнимаются в улыбке. — Так что я фактически предлагаю капитану охраны банальную контрабанду.

[indent] Он достаёт из сумки банку апельсинового джема и протягивает Долорес — стеклянную, с жестяной крышкой, этикетка выцветшая, но всё ещё читаемая. Рукописный шрифт, выведенный чернилами — чья-то рука писала это, чьи-то пальцы держали ручку.

[indent] — Заглянул недавно в ботанический сад, поздоровался с садовником — сварливый дедуля, всё ещё ходит с лопатой, пытался меня закопать, видимо. И вот кое-что.

[indent] Соломон достаёт из внутреннего кармана сумки мешочек семян апельсинов — маленький, холщовый, завязанный бечёвкой.

[indent] — Может, приживутся. Если повезёт, через пару лет у тебя будет своя оранжерея.

[indent] На дне — последняя нераспечатанная коробка, белая с розовыми надписями, с картинкой, на которой изображено что-то абстрактно-эротическое, что-то, что намекает, но не говорит прямо. Сатисфаер. Сол протягивает Доре коробочку с невозмутимым лицом, как будто это самая обычная вещь в мире, как фляжка чая или последняя сигарета.

[indent] — А вот к нему подходящих батареек не нашёл, извини, — говорит Сол сокрушённо, даже вздыхает с трагедией разочарованного в своих силах рейдера. — С элементами питания, увы, полный провал. Их учёт строже, чем моральный облик святого в день великого поста. Сомневаюсь, что моё дорогое командование одобрит столь… гедонистическую трату стратегических ресурсов.

[indent] Мир рухнул, но мы всё ещё здесь, мы всё ещё живы.

[indent] Яхта тем временем подходит к Кларку. Огни поселения мерцают вдали — тёплые, жёлтые, почти уютные, как огни старого мира, как огни дома, которого больше нет. Сол смотрит на них, прищурившись. Очертания домов, силуэты людей, движущихся между зданиями. Жизнь продолжается.

[indent] Даже после всего.

[indent] И пора начинать думать, куда делся юнга и почему он не вернулся. Никто не должен знать, что парня линчевали. Иначе Вайса ждёт военный суд, а это безрадостная перспектива. В лучшем и маловероятном случае — изгнание, в худшем и более вероятном — долгая смерть. Пытки. Допросы. Унижение. Сол прокручивает в голове варианты, хмурится мрачно, глядя на огни домов.

[indent] Пацан сбежал? Нет мотива убегать. Его кормили, одевали, давали крышу над головой, давали работу, давали смысл. Упал за борт? Это не море — это просто реки Нью-Йорка. Течение слабое, вода спокойная, говна кусок не утонул бы просто так. Не нашёл Коула на берегу? Не вариант, свидетелей целый Кларк. Сожрали по пути? Тогда вопрос — зачем останавливался, когда целый трюм забит продовольствием с торговли? Нет смысла, никакой логики.

[indent] Сол думает дальше. Перебирает варианты, как шахматист перебирает ходы. Мародёры. Это единственный вариант, который хоть как-то звучит правдоподобно, который хоть как-то вписывается в логику мира. Налётчики напали на яхту ночью, пытались захватить груз, захватить корабль. Пришлось отбиваться, пацан погиб в бою. Героически, конечно, храбрый был парень. Тело пришлось утилизировать, чтобы не встал и не сожрал. Печально, конечно, но люди умирают каждый день.

[indent] Только вот проблема — яхта цела. Ни царапины, ни следа борьбы, ни пулевых отверстий, ни сломанных досок. Если расскажет про мародёров, а корабль выглядит как новенький — никто не поверит. Соломон окидывает долгим и ещё более хмурым взглядом судно. Придётся навести косметический ремонт для правдоподобности. Разбить кое-что, раскрошить пару досок, пожертвовать парочкой снастей. Может, даже пробить пару дырок в борту — хороших таких, заметных. В глазах руководства — оззи, который души не чает в своей яхте — не возникнет даже вопроса «а не ты ли сам своё ведро с гвоздями разукрасил?». Знают, что он любит эту развалюху и никогда не стал портить её добровольно. Значит, это правда. Значит, были мародёры. Значит, была драка.

[indent] И ты не чувствуешь сожаления.

[indent] Соломон кивает сам себе. План есть, время есть, инструменты есть. Он справится — не из таких передряг выкручивался, бывало и хуже. Он смотрит вдаль, на огни Кларка, которые становятся всё ближе, всё ярче. Потом оборачивается к Доре, смотрит на неё — на её лицо, усталое, измученное, но такое красивое, родное, знакомое, близкое. На её глаза, тёмные и глубокие, видевшие слишком много боли и жестокости. И всё равно, сквозь всю эту тьму, в них живёт тот самый блеск — упрямый, несломленный, тот, что Соломон помнит с самого начала. Он видит её руки, пальцы, сжимающие ручку подаренной сумки. Те самые руки, что вчера были замотаны в кровавые бинты, а теперь держат хрупкие тюбики с краской, банку с солнечным джемом, мешочек с будущим.

[indent] — Покажешь потом, что нарисуешь? — спрашивает Сол, его голос тихий, почти растворяющийся в шелесте воды о борт. В нём нет требований, нет ожиданий, только искренняя заинтересованность. — Мне будет интересно посмотреть. Я давно не видел твоих работ.

♫

[indent] Сол смотрит на то, как Дора радуется.

[indent] Это не похоже на вежливую благодарность, не похоже на натянутую улыбку. Это настоящее — искреннее, чистое, незащищённое. Глаза Доры распахиваются широко, в них загораются огоньки, которых Сол не видел так долго, что уже забыл, как они выглядят. Губы растягиваются в улыбке — сначала медленно, осторожно, будто она не верит, что это можно, что это безопасно, а потом всё шире, всё ярче. Она ахает, вскакивает с места так резко, что Кольт недовольно мявкает и спрыгивает с её колен, убегает куда-то вглубь палубы — обиженный кот, лишённый внимания.

[indent] Но Сол не следит за котом. Он смотрит на Дору.

[indent] Она перебирает подарки — и груди Соломона что-то теплеет, медленно, осторожно, как первые лучи рассвета пробиваются сквозь тучи после долгой ночи. Простое человеческое тепло от того, что он сделал кого-то счастливее. От того, что в этом мёртвом мире, где всё рушится, гниёт и умирает, где каждый день — это выживание, где каждый час — это борьба, он смог подарить кому-то кусок радости. Маленький, хрупкий, но настоящий. Потому что в мире мало поводов для улыбки теперь. Для смеха. Для радости. Мир — это хаос, безумие, кошмар и ужас, которые не прекращаются ни на минуту. Мёртвые встают и пожирают живых. Города превращаются в руины, где каждый дом — это могила, каждая улица — это кладбище, каждый угол — это ловушка. Люди убивают друг друга за банку консервов, за бутылку воды, за тёплое одеяло, за место в безопасном убежище. За ничто. За всё.

[indent] Ты не смотришь в эту бездну глубоко и долго. Потому что знаешь — если посмотришь, она посмотрит в ответ. И тогда всё рухнет. Всё потеряет смысл. Ты станешь одним из тех, кто лежит на койке и смотрит в потолок, считая трещины, пока мир горит вокруг. Ты уже был там. Ты знаешь, как это — умирать в собственной голове. И больше не хочешь туда возвращаться.

[indent] Поэтому Сол мысленно дробит окружающий кошмар на фрагменты. Разбивать его на цели, на задачи, на маленькие осязаемые победы, которые можно контролировать. Где он не бессилен, не беспомощен, не сломлен — где он нужен, его навыки способны кому-то помочь, где он может сделать что-то, что имеет значение. Пусть маленькое, пусть временное, но значение. Это спасает от того, чтобы не захлебнуться самому, не утонуть в отчаянии, не сойти с ума от понимания, что мир никогда не станет прежним, что всё, что было до — семья, дом, работа, планы на будущее — всё это сгорело, рухнуло, умерло. Это помогает вытянуть из бездны другого — протянуть руку, за которую можно ухватиться, когда всё остальное рушится под ногами.

[indent] На Доре и так слишком многое. Она несёт на плечах ответственность за десятки жизней — за Миротворцев, за периметр, за патрули, за безопасность поселения. Она несёт боль — за тех, кого не смогла спасти, за тех, кто сгорел в огне той ночи, за тех, кто кричал и умирал, пока она металась между горящими зданиями, вытаскивая людей из пламени. Она несёт страх — что всё повторится, что она снова не успеет, что она снова окажется бессильной перед хаосом и смертью, что не поможет сестре. Слишком много трагедии, смерти, кошмаров, которые не дают спать по ночам. Ей нужна передышка, глоток живительной нормальности, свой личный кусок чистой, незамутнённой радости среди всего этого мрака, этой серости, этого бесконечного умирания мира. Сол хочет, чтобы она была счастлива — потому что только так можно не сломаться. Только так можно продолжать жить — не выживать, не просто дышать и двигаться по инерции, а именно жить, чувствовать, надеяться, верить, что завтра может быть лучше, чем сегодня.

[indent] А ещё он скучал. Скучал по улыбкам Долорес, по её смеху, по этому хохоту от души, который вырывался из неё, когда она видела что-то абсурдное, смешное, нелепое — когда мир на мгновение переставал быть таким серьёзным и тяжёлым.

[indent] Вот как сейчас, когда Соломон протягивает ей последнюю коробку, Дора взрывается гоготом. Смех вырывается снова и снова — заразительный, искренний, живой, такой, что, кажется, разгоняет весь мрак и холод вокруг. Сол первые несколько секунд пытается держать лицо невозмутимым, серьёзным, но губы дрожат. Уголки рта ползут вверх против его воли, глаза прищуриваются. И он сдаётся. Смеётся — потому что невозможно не смеяться, когда Дора смеётся так. Потому что это самый прекрасный звук, который он слышал за последние несколько месяцев.

[indent] Это правильно. Это то, что делает вас людьми в мире, который пытается превратить всех в мертвецов. Способность смеяться над абсурдом. Над тем, что среди руин и мертвецов ты даришь вибратор, извиняясь за отсутствие батареек. Над тем, что вы оба стоите на палубе яхты, в мёртвом городе, после убийства человека, и смеётесь как идиоты.

[indent] А потом Дора шагает вперёд — без предупреждения, без колебаний, без вопросов «можно ли» или «не слишком ли это». Просто шагает и обнимает его.

[indent] Сол застывает на мгновение — его тело, привыкшее к дистанции и холоду, на секунду цепенеет. А потом он вздыхает — мягко, тихо, почти незаметно. Звук, который вырывается сам, против воли, из самой глубины груди. Понимает на долю секунды — острую, пронзительную, болезненную, — что он давно не чувствовал чужих объятий. Живых, тёплых, настоящих. Не формальных похлопываний по плечу от товарищей после удачного рейда. Не вежливых рукопожатий при встрече. Не дистанцированных кивков. А таких — где человек прижимается всем телом, где чувствуешь тепло кожи сквозь несколько слоёв ткани, где слышишь дыхание — ровное и живое, где ощущаешь сердцебиение — стучащее в грудную клетку. Где понимаешь, что ты не один в этом мёртвом мире.

[indent] Тебе было ужасно холодно. Мокрая одежда, промозглый ветер, усталость въелась в кости, в мышцы, в суставы, в самую душу. Но сейчас стало чуть теплее.

[indent] Сол обнимает Дору в ответ — его руки поднимаются и обнимают её за плечи. Нежно. Тихо. Крепко. Он не хочет отпускать — хочет быть сейчас рядом. Дать понять, что он здесь, что он рад, что он счастлив и согрет тем, как она сама стала чуть счастливее, что в её глазах повился свет, который так редко появляется теперь. В этом моменте нет апокалипсиса — есть только тепло.

[indent] Дора медленно отстраняется — неохотно, будто не хочет отпускать, но заставляет себя. Смотрит на него снизу вверх, тихо шепчет:

[indent] — Спасибо.

[indent] Соломон кивает, чуть улыбаясь в ответ — мягко, тепло, без иронии, без защитной усмешки. Не говорит «пожалуйста» или «не за что» или «всегда рад помочь» или любую другую дежурную фразу. Просто кивает — потому что слова не нужны. А потом неожиданно — даже для себя самого — говорит:

[indent] — Мне нужна твоя помощь.

[indent] Он идёт в сторону трюма, по пути разве что мысленно отмечая странное ощущение — он впервые за два года попросил о помощи. Не «мне нужен человек на палубу». Не «подай инструмент». А «мне нужна твоя помощь». Прямо, без масок, без шуток, без прикрытия. Язык не слушается, когда произносит эти слова — будто они застревают в горле, будто их приходится выталкивать силой. Но одновременно — будто тяжесть, которую он тащил на плечах, не понимая, насколько она огромная, внезапно становится легче.

[indent] Ты учишься. Медленно, мучительно, через боль, но учишься. Ты можешь попросить о помощи. И это не унижение, не признание бессилия. Это просто доверие к тому, кто идёт рядом.

[indent] Они спускаются в трюм, внизу темно, воздух здесь тяжёлый, спёртый и пахнет ужасно. Кровь — сладковатая, металлическая, въедливая, такая, что её невозможно не узнать. Пот — кислый, резкий, напоминающий о страхе и боли. Моча — едкая, горькая, унизительная. Сол дышит через рот, морщится, старается не вдыхать глубоко, делает короткие поверхностные вдохи. Ищет среди ящика инструментов нужные — они лежат в углу, под брезентом, старые, потёртые, покрытые ржавчиной и пятнами машинного масла, но рабочие. Пожарный топор с деревянной рукояткой, покрытой трещинами и зарубками от многолетнего использования, но для того, что нужно, его хватит. Монтировка — длинная, металлическая, холодная на ощупь, изогнутая на одном конце.

[indent] Сол передаёт Доре топор — она спрашивает с недоумением:

[indent] — Мне тебе голову отрубить или что?

[indent] Сол хмыкает — коротко, с тёмным юмором, который помогает не думать о том, что они сейчас сделают.

[indent] — Не-не, голову не трогай. Она хоть и работает через раз, но всё-таки родная. И неплохо смотрится с очками.

[indent] Он поднимается на палубу, Дора следует за ним. Холодный ветер бьёт в лицо, режет кожу, как множеством маленьких ножей. Соломон обходит палубу медленно, методично, перекладывает монтировку из рук в руки, оценивает, с чего начать, что сломать, что разрушить, чтобы история выглядела правдоподобно. Смотрит на доски — старые, потемневшие от времени и воды, покрытые царапинами и пятнами, следами тысячи швартовок и отплытий. На перила — крепкие, надёжные, которые держали его тысячу раз, когда он стоял у борта и смотрел на воду, пытаясь найти покой. На мачту — высокую, прямую, которую он сам чинил, красил, укреплял, которая выдержала шторма и штиль.

[indent] Нужно, чтобы выглядело правдоподобно.

[indent] — Помощь нужна простая — разнести здесь всё к чертям, — он кивает на палубу, жестом выражая это «всё». — Командование спросит, куда делся юнга — я предоставлю историю про налётчиков. С убедительными доказательствами. Иначе моей голове несдобровать.

[indent] Сол поворачивается к Доре, и на его лице появляется та самая заговорщическая усмешка.

[indent] — Так что не стесняйся, — говорит он, перехватив поудобнее монтировку двумя руками. — И ни в чём себе не отказывай. Веселись.

[indent] И тут же наносит удар по мачте монтировкой.

[indent] Металл врезается в дерево — громко, резко, с треском, который разносится по всей палубе, щепки летят в стороны. Сол бьёт снова. Металл вгрызается глубже, рвёт волокна. Дерево трещит, раскалывается и стонет под ударами. Сол чувствует, как вибрация идёт по рукам — от ладоней к запястьям, к локтям, к плечам, заполняет всё тело болью и усталостью. Он идёт к ящикам с грузом — тем, что так тщательно упаковывал, складывал, перевозил, берёг. Начинает сбрасывать их на палубу. Один. Другой. Третий. Ящики падают с грохотом, доски трещат, гвозди вылетают со скрипом и звоном, винил рассыпается — чёрные круги катятся по палубе, падают, разбиваются на осколки. Сол морщится — жалко до боли в груди, особенно альбомы Bee Gees и Portishead. Но нужно, чтобы не оказаться перед трибуналом. Он разрушает свой корабль, своё убежище, своё единственное безопасное место в этом мёртвом мире — то самое место, где Соломон мог быть собой, сломленным, разбитым, уставшим, заживо умирающим, где не нужно было натягивать улыбку и притворяться, что всё в порядке. Место, куда сбегал от любви, от обязанностей, от разговоров, от общей боли.

[indent] И сейчас ты делаешь это без сожаления в компании той, кто ненавидела этот корабль, потому что он стал символом твоего побега, отказа быть рядом, малодушного выбора — остаться в одиночестве вместо того, чтобы вернуться домой.

[indent] Сегодня вы не только сжигаете призраков боли, но и ломаете их топором и монтировкой, превращая прошлое в щепки и обломки.

♫

[indent] Ночной воздух прохладный, дыхание вырывается клубами пара, как будто они курят невидимые сигареты, и пар этот висит секунду-другую, прежде чем раствориться в темноте. Сол бьёт монтировкой по перилам — дерево трещит протяжно, раскалывается с хрустом, щепки летят в стороны, одна царапает щёку, оставляет тонкую красную линию. Дора рубит топором снасти — верёвки рвутся с глухим звуком, обрываются, падают на палубу змеями. Гнётся металл — с визгом, с сопротивлением, как будто яхта не хочет сдаваться. Резким и пронзительным выстрелом трескается пластик. детали летатя во все стороны — крепления, болты, гайки, всё то, что держало корабль вместе, всё то, что Сол чинил, подтягивал, смазывал годами.

[indent] Руки болят. Ладони горят там, где монтировка натирает кожу. Плечи ноют от каждого удара, вибрация идёт по костям, до самых зубов. Но это хорошая и живая боль. Сол слышит каждый звук удара — каждый треск, каждый хруст, каждый вздох старого дерева. Он знает этот корабль наизусть. Каждую доску, каждый гвоздь, каждую трещину. Он чинил её столько раз, что она стала частью него. И сейчас он её ломает. Разрушает своими руками. Это странно.

[indent] Они входят в раж, в азарт — тот самый безумный азарт, когда мир концентрируется до одного момента, до одного действия, до одного удара. Дора подкидывает запчасть — расколотый ржавый подшипник без нескольких шаров. Сол замахивается монтировкой, бьёт — металл звенит, деталь летит в полёт, крутится в воздухе бейсбольным мячом, падает за борт с громким всплеском. Вода разлетается брызгами, оседает на лице холодными каплями.

[indent] — Да! Крикет! — Сол хлопает в ладоши. — Твоя очередь, покажи мастер-класс!

[indent] Меняются с Дорой ролями — Соломон подкидывает в воздух кусок пластика от ящика, Дора бьёт топором — пластик разлетается на куски, осколки падают на палубу дождём. Сол апплодирует, насмешливо свистит, как на бейсбольном стадионе.

[indent] — Браво! Золотая медаль по уничтожению имущества!

[indent] На мокрой палубе они танцуют — неловко, нелепо, но весело. Ноги скользят по доскам, покрытым водой и щепками. Сол смеётся, расставляет руки в стороны для равновесия:

[indent] — Эпоха диско не ушла! Она просто переехала, добро пожаловать на самую дрянную дискотеку Нью-Йорка!

[indent] Они импровизируют с тем танцем из «Криминального чтива» — руки вперёд, пальцы растопырены, покачивания бёдрами, повороты. Получается ужасно. Дора давится смехом, сгибается пополам, держится за живот. А потом оказывается, что на мокром скользком полу получается недурственная лунная походка — ноги скользят назад как льду, создаётся иллюзия, что гравитация перестала работать.

[indent] — Майкл Джексон, — объявляет Соломон торжественно. — Концерт в честь конца света, только один вечер, билеты бесплатны.

[indent] Он изображает, что играет на монтировке как на гитаре — дёргает воображаемые струны, качает головой в ритм, напевает Тейлор Свифт, что надо просто стряхнуть всё плохое, shake it off. Голос фальшивый, слова забываются на полпути, мелодия хромает, но это не важно. Совершенно не важно. Дора хохочет рядом, качает головой так, будто они находятся на каком-то концерте настоящей рок-н-ролл группы, а не на разбитой яхте посреди мёртвого города. Откуда-то находится дурацкая шляпа с павлиньим пером — старая, потёртая, из чьего-то забытого костюма, может, из какого-то театра, может, из чьего-то дома. Перо надломлено, выцвело, но всё ещё держится. Сол надевает её Доре на голову, поправляет так, чтобы сидела ровно.

[indent] — Ваше величество, — произносит Сол, изображая придворный поклон. — Королева разрушения и хаоса.

[indent] Бросают диски винила как фрисби — чёрные круги летят в темноту, крутятся в воздухе, ловят лунный свет, падают в воду. Где-то там The Beatles, Pink Floyd, Led Zeppelin — целые эпохи музыки тонут в реке. Жалко, но весело. Чертовски весело.

[indent] Вы оба полны хаотичной энергии и весёлого разрушения в этом сером разрушенном мире. Это бунт против безысходности, протест против тьмы, способ сказать вселенной — а вот хуй тебе, а не смерть.

[indent] Сол смотрит на Долорес — у неё румянец на щеках от движения и холода, дыхание сбившееся и выходит короткими облачками пара, топор в руках — лезвие блестит в лунном свете. Волосы сбились и прилипли ко лбу, к шее, мокрые от пота и дождя. Глаза горят — не от ярости, не от боли, а от радости. И она яркая как искра в темноте — прикоснись и обожжёшься. Живая. Настоящая. Прекрасная в своём хаосе.

[indent] Вот она. Вот та Дора, которую ты помнишь. Не измученная. Не уставшая. Не сломленная тяжестью ответственности. А живая, свободная и счастливая.

[indent] И в какой-то момент — Соломон не помнит, как именно это произошло, не может проследить цепочку движений — они оказываются слишком рядом. Дора в его руках. Или он в её руках. Или они просто держатся друг за друга, чтобы не упасть на скользкой палубе. Они смотрят друг на друга секунду, может, две — у обоих на лицах написана нежность, тихая и глубокая, та самая нежность, которую невозможно спрятать, невозможно подделать. Можно предугадать, что последует через ещё одну секунду — движение вперёд, закрытие расстояния, касание губ.

[indent] Но нет.

[indent] Долорес отстраняется. Делает шаг назад, успевает лишь сделать вдох совсем рядом с его губами — тёплый, влажный, обжигающий. Так близко, но… Соломон отводит взгляд. Смотрит в сторону, на тёмную воду, на огни Кларка вдали. Это было неловко. Момент завис в воздухе недосказанной фраза. Но он не чувствует ни боли, ни разочарования, никаких обманутых ожиданий.

[indent] Ты понимаешь. Она не может. Не сейчас. Не так. У неё есть принципы. И ты не хочешь, чтобы она нарушала их ради тебя, не хочешь быть причиной её боли, вины и стыда.

[indent] Он не отрицает, что хотел бы сейчас этого поцелуя. Хотел бы почувствовать её губы, её тепло, её близость. Но только не так — не когда она будет об этом жалеть, не когда он будет чувствовать, что подтолкнул её к предательству.

[indent] Дора жестом просит его присесть рядом с ней на ящики — небольшое движение руки, почти незаметное. Сол садится — ящик под ним твёрдый, неудобный, весь в щепках. Долорес кладёт голову ему на плечо — тяжесть приятная, знакомая. Сол наклоняется вбок, чтобы ей было удобнее, подставляет плечо так, чтобы она могла расслабиться. Тепло её тела проникает сквозь мокрую одежду.

[indent] — Вот теперь мне придётся с ним расстаться. Радуйся.

[indent] Сол не чувствует ни капли злорадной радости. Чувства сложные — радость есть, да, где-то глубоко, тихая и осторожная, но не от того, что он будто бы увёл любимую женщину у кого-то как приз на соревнованиях. Не от того, что он выиграл пискомерянье с невидимым противником. Это что-то другое. Что-то, что он не может опознать прямо сейчас. Он обещает себе, что подумает об этом потом, когда будет время, когда голова прояснится. А пока слушает, как Дора ругается — виртуозно, матерно, сливая всё, что копилось. Про Мэри, которая не хочет жить. Про усталость, про то, как заебало тащить на себе всех и вся. Сол проводит рукой по её волосам — медленно, осторожно, от макушки до затылка. Не романтично-нежный жест, а скорее поддерживающе-братский.

[indent] Долорес спрашивает, что помогло, что случилось — чудеса терапии, кокаиновая дурь, бесславный финал мира? Она берёт его за руку, пальцы холодные, и улыбается осторожно, с надеждой.

[indent] — Если это кокаин, я отправлюсь на поиски всех запасов Голливуда, клянусь.

[indent] Сол от души смеётся:

[indent] — Если мы ломанёмся в Голливуд, то дом Джека Николсона с его запасами кокса чур обношу я. А ты забирай остальных звёзд.

[indent] Потом смех стихает, переходит в тихий вздох — не устало, а скорее с облегчением и покоем, как будто что-то тяжёлое сползло с плеч. Сол смотрит на воду — тёмная, почти чёрная, только лунный свет рисует на ней серебряные дорожки. Волны плещутся о борт яхты — мерно, ритмично, успокаивающе. Где-то вдали слышен скрип дерева, металла, людские голоса — звуки поселения, которое готовится ко сну. Огни в окнах гаснут один за другим.

♫

[indent] Вот оно. Вот то, что ты должен сказать. Правду. Настоящую, без попыток казаться лучше, чем есть.

[indent] У Соломона было предостаточно времени, чтобы подумать над всем этим — в перерывах между тем, когда его пытались съесть (мертвецы не особо разборчивы в выборе жертвы), пристрелить (мародёры, психи, просто отчаявшиеся люди, которым нужна твоя лодка больше, чем тебе нужна жизнь), угнать в рабство (потому что оказывается, апокалипсис — отличное время, чтобы вспомнить, как работали плантации пару веков назад), пустить на органы или в тушёнку (Сол до сих пор не уверен, что именно планировала та группа в Бруклине, но их взгляды на его печень были слишком заинтересованными), или привить армейские порядки нового общества (потому что ничто так не лечит хаос, как строгая иерархия, форма и автомат в руках). Между всем этим весельем были тихие ночи — те самые, когда яхта качалась на воде посреди бесконечной реки, мотор выключен, вокруг ни души и тишина такая плотная, что слышно, как бьётся собственное сердце. Ночи, когда Соломон сидел на палубе с фляжкой чая, смотрел на воду и думал — о том, что было, о том, что могло бы быть, о том, что есть сейчас.

[indent] — Знаешь, — говорит Сол медленно, голос тихий, задумчивый, с лёгкой иронией, которая всегда помогала ему не увязнуть в серьёзности, — я просто перестал воевать с тем, что не могу победить. Мир сломан, я тоже сломан. Ну и ладно, мы квиты. Хотя бы теперь понятно, что не я один такой.

[indent] Соломон улыбается — улыбка не радостная, а скорее полная принятия, как у человека, который наконец-то понял игру, в которую играл всю жизнь, не зная, что правил на самом деле нет. Он смотрит на свои руки — мозолистые, в шрамах и в царапинах, которые не заживают до конца потому, что каждый день появляются новые. Руки, которые чинят, строят, создают, торгуют. Руки, которые держали Дору, когда ей было плохо. Руки, которые держали оружие, когда нужно было защищаться. Руки, которые сегодня ломали яхту.

[indent] —  Не то чтобы я рад всему этому дерьму. Люди погибли, города рухнули, везде ужас. Но… — Сол замолкает, собираясь с мыслями и чуть хмурясь, перекладывая монтировку из руки в руку, чувствуя тяжесть металла, холод, который пробирается сквозь ладонь. —  Но я вспомнил одну вещь. Мир ведь всегда был таким. Несправедливым. Просто я по глупости это забыл.

[indent] Где-то в голове всплывает воспоминание — Сидней, полицейский участок, запах кофе и бумаги. Пакетик героина на катере — и падение. И это больно, до сих пор больно. Но боль притупилась, стала привычной, как старая рана, которая ноет на погоду.

[indent] Морось усиливается — мелкие капли дождя падают на лицо, на руки, на палубу. Холодные, колючие. Сол не стирает их — просто позволяет им быть. Мир вокруг серый, промозглый, безнадёжный. Но Сол сидит здесь, на ящике, рядом с Долорес, и чувствует её тепло через плечо. И это что-то значит.

[indent] — Думал, что если делать всё правильно, мир ответит справедливо. Что он мне что-то должен. Идиотизм, да? — он усмехается горько, качает головой. — Ничего он мне не должен. И никто не придёт, не похлопает по плечу и не скажет: «Извини, приятель, мы ошиблись, вот тебе твоя жизнь обратно». Так что пришлось перестать ждать. И стало как-то легче.

[indent] Он смотрит на на воду, на тёмную гладь, которая отражает луну осколками света. Улыбается мягко, с лёгкой иронией, которая говорит: «всё будет хорошо, даже если не будет». Маленькие вещи, маленькие победы. Вот из чего складывается жизнь теперь. Не из больших планов, не из мечтаний о будущем. А из того, что есть здесь и сейчас.

[indent] — Я просто… ну, принял всё, какое оно есть. Не получается воевать с океаном, понимаешь? Волна всегда больше тебя. Вот и остаётся сёрфинг.

[indent] Соломон переводит взгляд на обломки палубы — щепки, снасти, куски дерева, пластика, металла. Хаос, который они устроили. Но в этом хаосе есть смысл и есть цель.

[indent] — Делаю то, что умею. Контролирую то, что могу контролировать. Вожу корабль туда-сюда, нахожу людям то, что им нужно, подкидываю их туда, куда хотят. Мелочь, конечно, но мне от этого становится легче. Есть причина вставать утром и силы двигаться дальше. Чувствую себя живым. Нужным.

[indent] Сол сжимает руку Доры чуть крепче, но не больно, просто чтобы почувствовать её тепло, её реальность рядом с собой. Доказательство, что она здесь, что она жива, что они оба живы. Он смотрит не на Долорес, а куда-то в сторону, в темноту, на огни поселения вдали. Легче говорить, когда не смотришь на собеседника. Понятно теперь, почему исповедальни работают так — смотреть перед собой, в решётку, а не в глаза священнику. Или почему люди откровенничают на балконах, смотря на города. Или в машине, смотря только на дорогу. Легче говорить, когда не видишь реакции. Когда не нужно читать лицо, угадывать, что думает другой. Просто говоришь в пустоту, и пустота принимает твои слова без осуждения.

[indent] — Боюсь только одной вещи, если честно. Что вернусь… туда. Ты поняла, — говорит Сол, и голос его становится тише, осторожнее, как будто он ступает по тонкому льду. — Не хочу возвращаться, никогда больше. Лучше пристрели, ладно? 

[indent] То состояние было хуже смерти. Намного хуже. Смерть — это конец, точка, темнота. А то — это существование без жизни, когда ещё дышишь, но уже не живёшь. Сол помнит это слишком хорошо, хотя и не хочет. Как просыпался каждое утро с тяжестью в груди, которая не проходила. Каждый день повторял другой — одинаковые, серые, пустые, всё будто через мутное стекло, размытое, нечёткое, лишённое красок.  И постоянное чувство вины. Стыда. Страха. Зависти. Усталости. Ненависти к себе — за слабость, за беспомощность, за то, что не выходит взять себя в руки. На остальное не хватало сил. Поэтому хотелось спрятаться, уплыть, не видеть своё отражение в чужих глазах, не быть причиной боли.

[indent] Напрятался в итоге, умник.

[indent] Соломон замолкает на секунду, смотрит на свои руки — они дрожат, совсем чуть-чуть, едва заметно. От холода, от усталости, от того, что он сказал больше, чем собирался. Слишком много правды за раз.

[indent] — Поэтому не ищу какого-то великого смысла во всём этом пиздеце. Делаю то, что могу, и стараюсь не слишком сходить с ума. Смешно, но работает.

[indent] Это честно. Это страшно, даже перед Дорой. Особенно перед ней.

[indent] Вода плещется о борт яхты, ветер шелестит в обрывках снастей. Соломон слушает эти звуки, пропускает их сквозь себя, и чувствует, как что-то внутри отпускает, расслабляется. А потом он тихо смеётся — легко, непринуждённо, с тем родным «no worries», который живёт в каждом жесте, слове и взгляде. Справимся как-нибудь, всегда справлялись. Мертвецы жрут людей? Мир в говнище и кровище? Цивилизации каюк? И хрен с ним, это ещё один понедельник, главное не парься, приятель, и просто греби в другую сторону.

[indent] Ты не вернёшься в Сидней, ты тоскуешь по нему всем сердцем, но ты носишь дом в том, как смотришь на мир. В том, как ищешь солнце даже в самый пасмурный день. И пытаешься греть и согревать. Особенно её.

[indent] — Ну и прогулки на свежем воздухе, конечно, помогли охренеть как, — добавляет он, усмехаясь шире. — Оказалось, я терпеть не мог центр.

[indent] Соломон чуть кивает, показывая на пустую реку, на тёмное небо, усеянное звёздами, которых раньше не было видно из-за светового загрязнения.

[indent] — А сейчас воздуха полно, дышать есть чем, никто не толкается. Красота, — говорит он с улыбкой, почти мечтательно, и в голосе слышна искренняя благодарность этому мёртвому миру за то, что он стал просторнее.

[indent] Потому что тяжело среди домов Нью-Йорка, этих бесконечных небоскрёбов, которые загораживают солнце, превращают улицы в каньоны из стекла и бетона. Давка в метро — где люди прижимаются друг к другу, где воздух спёртый, где не видно неба. Постоянные толпы — на тротуарах, в магазинах, в барах. Город давит как гигантская рука, сжимающая грудную клетку. Даже сейчас, в Альянсе, Сол не спит и не ночует, без крайней необходимости, в домах-контейнерах — тех самых металлических коробках. Знает, что там он с ума сойдёт, свихнётся в четырёх стенах, под низким потолком. Лучше на яхте — где можно открыть люк, где слышно воду, где над головой небо, а не крыша. Лучше на палубе, даже если холодно и мокро.

[indent] Сейчас всё стало легче. Улицы пустые — если не считать мертвецов, которые бродят медленно, предсказуемо, их можно обойти, можно объехать. А реки, заливы и бухты — тем более, там вообще никого, только вода, ветер и тишина. Есть чем дышать. Есть куда смотреть. Можно видеть закат целиком — от края до края.

[indent] Он оборачивается, смотрит на Дору — на её лицо, усталое, с тенями под глазами, всё ещё живое, всё ещё способное улыбаться. На её глаза, в которых отражается лунный свет — серебристый, холодный, но почему-то не мёртвый, а живой. На её руку в своей руке — пальцы холодные, мозолистые от работы, от оружия, от всего, через что ей пришлось пройти.

[indent] — Так что нет, не кокаин. Хотя… Если найдём — всегда можем попробовать, — Сол шутливо пихает Дору в бок локтем — легко, без силы, просто чтобы увидеть, как она улыбнётся. А потом прислоняется к ней виском, пока её голова всё ещё лежит на его плече, волосы путаются — её тёмные, его русые, мокрые от дождя. Неудобно немного, шея затекает, но рядом друг с другом тепло. — Всё равно нас никто не посадит — полиция в отпуске, да, капитан?