♫

[indent]  Октябрьский вечер стелется над берегом влажным холодным одеялом, пахнет сырой землёй, костровым дымом, жареной картошкой и той самой въедливой гнилью, что давно стала фоном этой жизни. Сол сидит на потёртом деревянном ящике у костра, вытянув ноги к огню, и чувствует, как земля под ним предательски неподвижна. Слишком неподвижна. Mal de Débarquement — лягушатники назвали бы это красиво, а на деле просто мозг не может смириться с тем, что мир больше не качается. Ноги ватные, голова слегка кружится, будто мир решил подшутить и застыл в неправильной позиции. Но ничего, перетерпится. Всегда перетерпливалось.

[indent] Под ногами — слякоть, грязь, месиво из мокрой земли и опавших листьев. Ботинки промокли ещё час назад, и теперь носки неприятно хлюпают при каждом движении. Сол поджимает пальцы ног, пытаясь согреть их, и мрачно констатирует факт: этой паре его ботинок пришёл конец. Надо искать новые, непромокаемые, желательно высокие берцы. Добавить в список «покупок», вычеркнуть из списка иллюзий о том, что старые добрые сапоги переживут хоть что-то в этом гниющем мире. Впрочем, сейчас, когда огонь греет лицо и ноги, когда можно просто сидеть и не бежать, не грести, не стрелять — даже промокшие ботинки кажутся мелочью. Приятной мелочью, напоминающей, что он всё ещё жив и способен чувствовать дискомфорт. А это уже что-то.

[indent] Ветер с реки Рауэй задувает под куртку, пробирается сквозь выцветшую гавайскую рубашку с пальмами, которые уже больше похожи на кляксы. Сол поёживается, но не отодвигается от костра — тепло дров приятно жжёт лицо, оранжевые блики пляшут на лицах окружающих. Миротворцы. Люди мечтающие о светлом будущем и справедливости. Сол не верит ни в то, ни в другое, да и в людей тоже не верит, но уважает их за попытку — хотя бы они пытаются, а не просто грабят всех подряд.

[indent] Кто-то на импровизированной жаровне из старой металлической бочки переворачивает картошку — та шипит, брызжет жиром, кожица расходится в разные стороны. Рядом молодой парень доедает варёную кукурузу, обгладывая початок с сосредоточенным видом человека, для которого каждое зёрнышко — маленькая победа над голодом. Сол наблюдает краем глаза, усмехается про себя. Этот паренёк — Мик, кажется, — минут десять назад отдал Вайсу абрикосовую жвачку в обмен на одну-единственную сигарету. Сдался никотиновой ломке — начал курить, хоть и клялся, что никогда не будет. Ну что ж, добро пожаловать в клуб. Апокалипсис — лучший рекрутер для всех вредных привычек.

[indent] Торговля прошла без сучка и задоринки: бартер завершён, товары разошлись, запасы пополнены. Альянс получит своё, Миротворцы — своё, а Сол — свою долю и право на относительно спокойную ночь. Его не пустят спать на койку поселения, но он и не просится. «Para Bellum» ждёт у причала, верная и скрипучая, и там, на воде, спится лучше, чем в любой казарме. Красная краска на борту облупилась, латинские буквы названия потускнели и стали похожи на старый шрам. Сол каждый раз, глядя на них, думает, что неплохо бы освежить, вывести заново ярким красным бликом, но кто даст ему краску на такую ерунду? Никто. В мире, где каждая банка краски — стратегический ресурс, его личная прихоть не котируется. Так что пусть облупленная латынь остаётся облупленной — всё равно смысл не теряется.

[indent] Кто-то из Миротворцев — женщина с обветренным лицом и мозолистыми руками фермерши — неумело перебирает струны найденной гитары. Звук дребезжащий, фальшивый, но живой. Сол продал ей эту гитару за пару банок тушёнки — сделка так себе, но иногда музыка дороже денег в мире, где денег больше нет. И судя по тому, как женщина прижимает инструмент к груди будто святыню, Вайс не прогадал.

[indent] И тут покой вечера разрывает звук рёва двигателя.

[indent] Сол поворачивает голову, прищуривается. На бешеной скорости к базе мчится автомобиль, поднимая тучу пыли, будто съёмочная группа «Безумного Макса» решила устроить репетицию. Фары режут темноту, слепят глаза. Водителя не видно — только силуэт за рулём и облако пыли, взметнувшееся в воздух.

[indent] — Кто это? — Сол кивает в сторону машины, усмехаясь. — Шумахер? Макс Рокатански? Всадник апокалипсиса за рулём?

[indent] — Охранница периметра, — отвечает кто-то из Миротворцев, не отрываясь от костра. — Она всегда так водит.

[indent] Сол фыркает, качает головой:

[indent] — В жизни бы на пассажирское сиденье рядом не сел. Я сам черепаха, понимаете? Предпочитаю тихие прогулки и любование видами. А это... — он машет рукой в сторону машины, — это самоубийство на колёсах.

[indent] Смех. Кто-то соглашается. Сол отворачивается обратно к костру, возвращается к разговору, но на затылке вдруг шевелятся волосы. Дежа вю. Странное, липкое ощущение, будто что-то знакомое мелькнуло на периферии сознания и тут же растворилось. Вайс отгоняет его, как назойливую муху. Совпадение. Усталость. Ничего особенного. Сол возвращается к беседе.

[indent] Где-то в деревьях за спиной щебечут ночные птицы — короткие, резкие трели, будто переговариваются о чём-то своём, птичьем. Сол прислушивается, и на мгновение ему кажется, что мир почти нормальный. Почти. Если не думать о толпах ходячих мертвецов — гниющих, хрипящих, шипящих и мечтающих (насколько это слово вообще применимо к зомби) сожрать тебя. Если абстрагироваться от этой мелочи, то в целом Сола как-то всё начинает устраивать. Он просто адаптируется к новому миру — всё по законам природы, к которой, по иронии судьбы, людям пришлось стать ближе. Выживает сильнейший. Приспосабливается хитрейший. Умирает самый тупой. Простая арифметика, которую Сол усвоил ещё в детстве, бегая по диким зарослям и опасаясь наступить на скорпиона пяткой.

[indent] — ...и тогда бармен говорит: «Если вы, англичане, такие умные, то почему стучитесь не в ту дверь?» — Сол заканчивает очередной анекдот, и вокруг костра раздаётся смех. Не громкий, не надрывный, а такой — усталый, но искренний. Содержание шутки так себе, но Вайс умеет подать: голос громкий, жесты широкие, акцент оззи делает своё дело. Люди смеются не над шуткой, а над тем, как он её рассказывает, и это устраивает обе стороны.

[indent] Соломон усмехается, прокручивает кольцо на пальце — медитативная привычка, которую он так и не смог искоренить. Металл тёплый от огня, гладкий от времени. Потом пальцы скользят к кожаному ремешку на запястье, перебирают его, словно чётки. Это помогает не тянуться к сигаретам — их осталось всего ничего, и Сол бережёт последние штуки на обратный путь. Медитативные движения, якорь, удерживающий от параноидальной бдительности, которая изматывает психику быстрее любого рейда. Курить хочется, но желание заглушается привычкой экономить. Жвачка от паренька — слабая замена, но хоть что-то.

[indent] Расслабленность — редкая гостья в его жизни, но сейчас она здесь, рядом с костром, в тепле огня и человеческих голосах. Сол знает, что это временно. Знает, что завтра может не повториться. Но именно поэтому он цепляется за этот момент, как утопающий за обломок. Здесь и сейчас, где ни Альянс, ни Миротворцы не хотят конфликта, он может позволить себе выдохнуть. Пусть немного. Пусть ненадолго. Но это лучше, чем ничего.

[indent] Альянс — та ещё компания, конечно, с душком военной диктатуры и жёсткой иерархией, от которой Сола передёргивает. Но если выбирать между условной безопасностью Альянса, смертью в одиночестве где-нибудь на заброшенном пирсе, наивной верой в лучшее будущее Миротворцев и бандой фанатиков-работорговцев-наркобаронов из Своры, то выбор очевиден. Сол молчит о своём отношении, держит язык за зубами и отрабатывает свой хлеб честно. Это игра, в которой он научился играть ещё в полиции: улыбайся, кивай, делай своё дело и не высовывайся.

[indent] Картошка на жаровне потрескивает, кто-то предлагает Солу кусок — он отказывается жестом, мол, спасибо, сыт. Врёт, конечно, но делиться с ним запасами — значит обделить своих. А Вайс умеет ждать. Утром на яхте его ждёт банка тушёнки и сухари. Не пир, но голодным не останется.

[indent] Он откидывает голову назад, закрывает глаза и вдыхает полной грудью. Воздух холодный, влажный, пахнет дымом, жареной картошкой и далёкой солёной водой. Хочется увидеть на небе Южный Крест — знакомое созвездие, кусочек дома, который остался за океаном. Но Сол знает, что его там нет. Северное полушарие. Чужое небо. Поэтому он просто представляет — закрывает глаза и рисует в памяти четыре яркие звезды, выстроенные в крест. Ностальгия — его незаживающая рана, но иногда даже рану приятно почесать.

[indent] Гитара дребезжит, костёр потрескивает, кто-то рассказывает историю про удачную охоту на оленя. Сол слушает вполуха, улыбается краешком губ. Яркая гавайская рубашка выделяется пятном среди серых и коричневых курток — маленький акт упрямства, напоминание себе, что он ещё жив. Что праздник жизни не должен кончаться вместе с концом света. Что можно носить идиотскую рубашку с выцветшими пальмами и при этом оставаться собой.

[indent] Люди постепенно расходятся, один за другим. Кто-то зевает, потягивается, бросает в угли последнюю ветку — на дорожку. Кто-то кивает Солу на прощание: «Спокойной ночи, Данди». Кто-то просто уходит, не оборачиваясь, гитара в руках фермерши замолкает. Остаётся только треск костра да шелест ветра в облезлых кронах деревьев за периметром. Сол не обольщается, он знает — его не оставили сейчас одного по доверию и без присмотра. Просто решили, что пока он не представляет угрозы. Где-то в темноте, за мешками с песком или в окне сторожевой башни, кто-то из охраны периметра да наблюдает. Не враждебно — просто бдительно. И Сол не обижается, он бы поступил так же. В этом мире даже дружба требует страховки, а гость-торгаш из чужой фракции — тем более.

[indent] Вайс остаётся у костра последним. Сидит как сидел — ноги вытянуты к огню, рубашка расстёгнута, волосы убраны в пучок на затылке. Всё так же не курит, всё так же дышит глубоко, будто пытается вдохнуть не только воздух, но и саму возможность быть здесь и сейчас. Греется и наслаждается редким моментом покоя. Потому что завтра всё может измениться. Но сегодня — сегодня у него есть огонь, тепло и люди, которые пока ещё не хотят его убить. Есть промокшие ботинки, облупленная яхта и абрикосовая жвачка вместо сигарет. Есть чужое небо без Южного Креста и воспоминания о доме, который, возможно, уже не существует. Он думает о том, как завтра утром поднимется с первыми лучами, отчалит, и снова будет только вода.

[indent] И это уже победа.

♫

Одна минута. Тепло от костра — мягкое, лёгкое, осязаемое — давит на веки, ласкает лицо, проникает сквозь ткань рубашки, разогревает кости, будто пытается выгнать из них всю накопленную за день усталость. Соломон сидит у пламени и чувствует, как его тело понемногу отключается. Мышцы ноют приятной усталостью. В ушах гудит тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и смутным гулом чьих-то отдалённых разговоров. Сол не думает ни о чём. Вернее — позволяет себе не думать. Это редкость. Почти роскошь.

Пять минут. Мысли плывут лениво и бессвязно. Ветер с реки приносит запах ила и чего-то сладковато-гнилого — возможно, выброшенный на берег труп рыбы. Солу всё равно. Он почти спит с открытыми глазами. Голова клонится вперёд, потом Вайс резко вздрагивает — и снова возвращается в реальность. «Пора на койку, старик, — лениво шепчет ему внутренний голос. — Иначе тебя вырубит прямо тут, как школьника на пикнике». Сол с усилием приоткрывает глаза, наблюдая, как языки пламя лижут древесину. «Или искра на рубашку сядет — проснёшься факелом. Или костёр потухнет — и проснёшься на холодной земле с телом, сложенным пополам из одного сплошного затёка и хруста в суставах». Перспектива более чем неприятная.

Десять минут. Голоса вокруг лишь сильнее редеют. Остаётся лишь шёпот реки и всё тот же гипнотизирующий танец огня. Сол уже почти смирился с неизбежным — сейчас, прямо сейчас, он или пойдет спать на яхту, или рухнет здесь без сил. Он даже начинает мысленно собирать волю в кулак, чтобы подняться. Сол слышит неподалёку шаги, скрип снаряжения, тихий разговор у ворот: «Ты на северный пост?» — «Ага. Ты за мной?» Нормальная рутина. Безопасная. Предсказуемая. Он почти завидует. У него нет такой рутины. Только вода, ветер и необходимость быть всегда начеку — даже когда кажется, что всё спокойно.

Пятнадцать минут. Его сознание уже на грани — оно плавает где-то между тёплым песком на пляже и холодной палубой, раскачивающейся на воде. Соломон почти не слышит последние обрывки фраз, доносящиеся из темноты. Его тело обмякло, голова тяжело клонится к груди.

И тут...

Голос.

«Эй, Купи-Продай».

Он врезается в его полудрёму неожиданно и резко, как удар хлыста. Знакомый. Слишком знакомый. Голос из сна, из кошмара, из другой жизни. Соломон вскакивает на ноги одним порывистым, неконтролируемым движением, будто его дёрнули за невидимый канат. Полусонное оцепенение мгновенно сменяется адреналиновой дрожью. Он даже не успевает понять, что происходит, просто его тело реагирует раньше мозга.

— Боже, приятель, — вырывается у него сонный возглас, и Вайс поворачивается к источнику звука, уже готовый отшутиться, отмахнуться от этого внезапного испуга. — Меня чуть инфаркт не хват...

Фраза обрывается на полуслове.

Воздух застревает в легких. Взгляд фокусируется. И Сол застывает.

Не просто замирает. Он коченеет, будто кто-то окликнул его в пустом доме, в котором, как он был свято уверен, никого нет. Будто мёртвый назвал его по имени. Реальность с треском расходится по шву, выпуская наружу то, что должно было остаться в прошлом, в другой жизни, на другой планете, которая на заболела вирусом. Пальцы, медитативно перебиравшие кожаный ремешок на запястье, замирают. Дыхание обрывается на полувыдохе, и в груди возникает странное ощущение — будто лёгкие забыли, как расширяться.

Сол моргает снова — медленно, будто боится, что если сделает резкое движение, призрак исчезнет.

И видит её.

Долорес. Дору.

Мозг отказывается складывать картинку. Слишком невероятно. Слишком болезненно. Слишком... реально. Он узнает её мгновенно, на клеточном уровне — как узнают собственное отражение в зеркале, даже если не смотрел в него годами. Тёмные глаза, изгиб бровей, подбородок, по которому он когда-то проводил пальцем в тишине их спальни. Губы, которые он целовал и которые говорили ему «я люблю тебя» и «я ухожу» с одинаковой убеждённостью. Всё её лицо — знакомое до боли, до мурашек на коже, до того самого ощущения, когда сердце пропускает удар и не возвращается к прежнему ритму.

Но поверх знакомого — новое. Та самая мрачная усталость, которую Сол видит в собственном отражении каждое утро. Жёсткость в уголках губ, отчеканенная месяцами выживания. Она здесь. Она жива. Она стоит перед ним и смотрит сквозь сумрак широкими зрачками, в которых плещется тот же шок и неверие. Сол видит, как волна узнавания накрывает Дору с головой. Та самая секунда, когда реальность догоняет восприятие и бьёт под дых как удар в солнечное сплетение.

Его имя в её голосе звучит как приговор и отпущение грехов одновременно.

Вайс не может пошевелиться. Весь его копский арсенал — рефлексы, натренированная реакция, наслоения цинизма и прагматизма — испаряются в одно мгновение, оставляя его оголённым, уязвимым, как подростка на первом свидании. Золотой зуб не сверкает — улыбки нет и в помине. Он просто смотрит и впервые за долгое время — не знает, что сказать. Шутка не рождается — мозг заполнен белым шумом, в котором пульсирует лишь одно слово: «Дора. Дора. Дора». Металл кольца на его пальце, прогретый теплом костра, внезапно кажется раскалённым. Обжигающим. Сол чувствует его физически — тяжёлым, чужим и своим одновременно. Пальцы сжимаются, машинально прокручивая гладкую полоску — старая, заученная до автоматизма привычка, старая боль, старая любовь, которую он так тщательно хоронил под слоями иронии, анекдотов про утконосов и гавайских рубашек.

А потом Дора двигается — стремительно, без колебаний, как всегда. Один резкий шаг — и она уже рядом. Её рука обхватывает его за шею, властно притягивая, и Сол чувствует её тепло сквозь тонкую ткань рубашки, её запах — порох, холодный металл оружия, дорожная пыль, лёгкий солёный пот и под всем этим — что-то неуловимо-родное, что-то, от чего у него перехватывает горло и в глазах темнеет.

Соломон стоит как вкопанный, руки беспомощно висят по швам. Только через секунду — или вечность, кто их теперь разберет, — его руки медленно, почти против воли, поднимаются и обнимают в ответ. Неловко. Осторожно. Будто он боится, что слишком сильное давление развеет этот мираж. Или что развалится сам, если позволит себе сжать так, как хочется.

— Дора, — выдыхает он наконец, и голос звучит хрипло, чуждо, будто не его. — Господи... Дора.

Это всё, на что он способен. Имя. Её имя. Как молитва, как проклятие, как единственное слово, которое имеет смысл в этом поганом гниющем мире мёртвых.

Сол закрывает глаза, погружаясь в темноту под веками, и позволяет себе на одну украденную у мира секунду — прочувствовать. Отключить мысли, отбросить анализ, сбросить маску. Просто вдохнуть её запах, ощутить под ладонями знакомые плечи, твердость лопаток под курткой. Дора здесь. Живая. Настоящая. Из всех костров на всех берегах этого проклятого города она пришла именно к его. А потом — потому что в глубине души он всё тот же Соломон Вайс, циник и прагматик до костей, — в его голове всплывает тихий, почти истеричный внутренний смешок. Конечно. Конечно, Дора здесь. Конечно, именно сейчас. Конечно, когда он привык к мысли, что прошлое мертво и похоронено, когда он смог плыть дальше, отказаться от той развалины, которой стал. Вселенная, похоже, не утратила чувство юмора — просто оно стало ещё чернее.

Его руки инстинктивно сжимаются крепче — не притягивая, но и не отпуская. Где-то между объятием и попыткой удостовериться, что это не галлюцинация, не порождение усталости и одиночества, не морок, насланный ночным ветром и дымом костра.

— Я думал... — голос обрывается, и Сол качает головой, будто пытаясь стряхнуть туман. — Я не знал. Ты... ты жива.

Очевидная констатация факта, но ничего умнее в голову не приходит. Мозг всё ещё перезагружается, пытаясь совместить образ Долорес из памяти — его Доры, его жены, его бывшей жены — с этой вооружённой, усталой, суровой женщиной, которая сейчас обнимает его у костра в лагере Миротворцев. Сейчас важно только то, что она здесь, живая, и он не знает, смеяться ему или плакать, благодарить небеса или проклинать их. Наверное, и то, и другое.

Соломон не договаривает. Не может. Сол просто стоит, обняв её, и пытается дышать ровно, пока весь его тщательно выстроенный заново мир с треском рушится в труху. Костёр рядом трещит, выбрасывая в ночь сноп искр. Ночные птицы, будто почуяв неладное, замолкают. Ветер с реки несёт влажный, гнилостный запах воды и тины. Или всё это ему лишь кажется, когда мир сужается до одного единственного по-настоящему важного момента.

И вот Сол медленно отстраняется — не разрывая контакта, но отодвигаясь на сантиметры, чтобы видеть её лицо. Его руки всё ещё лежат на плечах Долорес, пальцы впиваются в ткань куртки, будто боятся, что она исчезнет. Зелёно-голубые глаза, прищуренные от привычки всматриваться в даль и много смеяться, теперь изучают каждую черту — ищут знакомое под наслоениями усталости и суровости, пытаются разглядеть ту Дору, которую он знал.

— Я видел, как ты приехала, — говорит он наконец, и в его хриплом голосе проскальзывает знакомая горьковатая нота. — Подумал, какой-то местный Шумахер. Безумный Макс. Рэндолл Рэйнс, — Сол качает головой, и на его губах появляется призрак улыбки — ностальгической, полной узнавания. — А оказалось — ты. Эту манеру водить, будто за тобой гонятся все демоны ада, ни с кем не спутаешь. Самоубийственно.

Пауза. Он снова впивается в неё взглядом — усталое, мрачное, закалённое выживанием в мировой катастрофе лицо.

— Ты изменилась, — слова выходят тихими, почти осторожными. Но потом Сол добавляет, и звучит та самая горькая ирония, что всегда была его защитой: — Но за рулём — всё та же сумасшедшая.

Это не совсем шутка. Это не совсем комплимент. Это что-то между — узнавание старого в новом, попытка ухватиться за знакомое в человеке, который стал почти чужим. И в этой фразе звучит всё: и облегчение, что Долорес осталась собой хоть в чём-то, и боль от того, как сильно она изменилась. Как сильно изменилось всё вокруг. И как Солу стало легче от того, что весь мир полетел к чертям. Это эгоистично? Возможно. Но Вайсу плевать.

— Как... — он осекается, сглатывает. Горло пересохло. — Как ты вообще оказалась здесь? Миротворцы, серьёзно?

Вопрос повисает в воздухе, но за ним тянется шлейф других, невысказанных: «Как ты выжила? Где ты была все это время? Была ли рада, что апокалипсис одним махом разрешил все наши проблемы? Ненавидишь ли ты меня сейчас? Влепишь ли ты мне пощёчину или обнимешь снова?»

Слишком сложно. Слишком рано. Слишком больно. Поэтому Сол просто смотрит на Дору, и в его взгляде читается всё то, что он не может сказать вслух. А на пальце всё так же давит и жжёт обручальное кольцо — немой свидетель того, что было, и того, чего, возможно, уже никогда не будет.

♫

Прикосновение к щеке — осторожное, почти боязливое — обжигает сильнее пламени костра, оставляет на коже призрачный след тепла, который Сол чувствует ещё долгие секунды после того, как рука Доры отстраняется. Пальцы — тёплые, живые, настоящие — не призрак, не морок, не галлюцинация после слишком долгого одиночества на воде, когда разум начинает играть злые шутки и показывать то, чего больше нет. Дора. Его Дора. Бывшая Дора. Чёрт, как же это сложно — держать в голове все эти определения, все эти статусы, которые должны объяснять, кем она стала, но только запутывают ещё больше.

Когда Долорес улыбается — несмело, почти застенчиво, с той самой мягкостью в уголках губ, которую он помнит из другой жизни — что-то внутри Соломона болезненно сжимается и тут же разжимается, словно старая рана, которую задели случайным движением. Эта улыбка. Он помнит её. Помнит каждую черту, каждый изгиб губ, каждую морщинку у глаз, которая появлялась, когда она смеялась по-настоящему. Но теперь Долорес другая — усталая, закалённая, с тенью под глазами. Дора говорит, что не сомневалась в нём, в том, что Вайс выживет, и Сол лишь кивает — потому что она права. Конечно, он выжил. Тараканы всегда выживают. Особенно те, что не умеют тонуть.

Дора отстраняется — шагает назад, поправляет винтовку, прячет руки в рукавах свитера, скрещивает их на груди. Дистанция. Защита. Стены, возведённые за секунду. Сол узнаёт эти жесты — она всегда так делала, когда нужно было собраться, когда эмоции грозили прорваться наружу и показать слабость, которую нельзя показывать. Он сам делает то же самое: прячется за иронией, за маской, за широкой улыбкой, которая сейчас даётся через силу и кажется чужой на лице.

Сол видит этот знакомый взгляд, когда Дора спрашивает про «Para Bellum». Тот самый, каким она смотрела на яхту раньше — с лёгким прищуром, с той самой ревнивой ноткой, что когда-то заставляла Соломона чувствовать себя виноватым. И сейчас заставляет. Только сильнее, острее, больнее. Сол усмехается — горько, мрачно, без капли веселья, и слова слетают с языка сами, с привычной пренебрежительностью, которая должна прикрыть правду как пластырь ссадину:

— Эта посудина переживёт нас всех, — бросает он, и прекрасно понимает, что врёт, глядя Долорес в глаза. «Para Bellum» — не просто посудина, ржавое корыто, жестяная морская могила в пару квадратных метров. Это его дом, его крепость, его единственная опора в рухнувшем мире, последнее место, где Соломон чувствует себя капитаном, а не пешкой в чужой игре. Но сейчас, перед Дорой, он не может позволить себе демонстрировать привязанность к судну. Потому что именно с его малодушных побегов на борт их брак начал трещать по швам, расползаться, гнить изнутри. Потому что яхта забрала у неё мужа, а он позволил этому случиться, не сопротивлялся, просто уплывал всё дальше и дальше. — Старое ведро с гвоздями, упрямое и непотопляемое. Как и её капитан.

Дора говорит о себе и Мэри — о том, что их подобрали, и Сол слышит в её голосе осторожность, недосказанность, будто она выбирает слова так же тщательно, как он сам. Мэри. Её сестра, которая не слишком его любила, и это мягко сказано. Не то чтобы Сол её винил — у неё были причины. Соломон кивает, не спрашивает подробностей, не лезет туда, куда его не приглашают. Но когда Дора фыркает, услышав пренебрежение в его голосе при упоминании Альянса, Вайс не может сдержать усмешки:

— С тех пор, — отвечает Вайс с той самой ироничной отстранённостью, которая стала его второй натурой, — как в самом начале какие-то мародёры чуть не пристрелили меня за банку консервов. Потом чуть не продали в рабство — рабство, в двадцать первом-то веке. Хотя… Штаты же, — он пожимает плечами, будто это мелочь, незначительная деталь, очередной не особо смешной анекдот из жизни. — Вот и пришлось примкнуть к милой военной диктатуре, чтобы не повторять подобный опыт. Альянс хотя бы кормит и не пытается сделать из тебя товар. Пока что.

Долорес улыбается — лучисто, дурашливо, с той самой наглостью в глазах, которая когда-то сводила его с ума, — и на секунду Сол видит в ней ту женщину, в которую влюбился когда-то в Сиднее. Уверенную, острую, способную выбить почву из-под ног одной улыбкой и парой слов. Она тычет пальцем ему в живот — игриво, легко, почти флиртующе, — и Соломон готов ответить, готов подхватить эту игру, вернуться в привычное русло шуток и лёгкого флирта, который когда-то был их языком. Но её взгляд останавливается. Застывает. Скользит вниз, на его руку.

На кольцо.

Сол видит, как её лицо меняется — как улыбка гаснет, как в глазах мелькает что-то острое и болезненное. А потом она отшатывается. Отворачивается. Глубоко вдыхает, и Сол знает этот жест, и он мысленно ругается на самого себя. Идиот. Тупой идиот.

Кольцо. Сол не забыл его снять — просто привык к нему, как привыкают к старому шраму, который уже не болит, а просто есть. Оно часть его — как акцент, как морская соль на коже, как цвет глаз, неизменная яркость гавайки. И Соломон носит его не из отчаяния, не из жалости, не потому, что цепляется за прошлое как утопающий за обломок. Не символ жалости, не призрак разбитого сердца, не цепь, привязывающая намертво к прошлому. Сол носит его потому, что оно напоминает, каким он был когда-то — уверенным, решительным, принципиальным и умеющим смеяться искренне. И чтобы оставаться таким же даже в аду реальности. Якорь, удерживающий от падения в пучины бессмысленной жестокости и бесхребетного отчаяния, когда порой хочется просто сдаться, опустить руки и стать таким же гниющим как всё вокруг. Чтобы помнить, что солнце всё ещё есть, и чтобы не повторять прошлых ошибок.

Но для Доры это выглядит иначе. Сол знает, как это выглядит.

— Не смог выгодно продать, — бросает Соломон, и голос звучит легче, чем должен, с той самой наигранной беззаботностью, которая служит ему щитом. Шутка. Защита. Ирония как броня. Хотя сам он взглядом ищет золотой отблеск на её пальце. Инстинктивно. — Встретил одного цыгана, а тот даже украсть не попробовал, представляешь? Обидно, честно говоря. Думал, хоть кто-то заинтересуется золотом, — Сол поднимает руку, демонстрирует кольцо на пальце, и усмехается, но усмешка выходит кривой. — Да и сидит оно так крепко, что уже физически не снять. Придётся палец отрубить, а к такой жертве я не готов. Мне все десять нужны.

Вайс прячет руку в карман — быстро, спешно, одним движением. Чтобы кольцо исчезло из вида. Чтобы не мозолило им обоим глаза. Чтобы не стояло между ними ещё одним немым укором, ещё одним напоминанием о том, что было и что потеряно.

— Но бесплатную выпивку организовать — под силу, — продолжает Сол, и в голосе появляется привычная деловитость, та самая интонация, с которой он ведёт торговлю. Отвлечь. Переключить внимание, перехватить инициативу, вернуть всё в безопасное русло. — Дай мне две минуты, поднимусь на борт и достану свой неприкосновенный запас. Хранил на особенный день. А сегодня, похоже, именно такой день.

Сол делает шаг назад, кивает в сторону причала, где покачивается «Para Bellum» с облупившейся красной краской названия, с потемневшим от времени бортом, с парусом, который шелестит на ветру.

— Недостачу бутылок в Альянсе не заметят, — добавляет он почти заговорщицким тоном, понижая голос, будто делится с Дорой секретом. — В конце концов, если кто-то будет возникать, откуплюсь таблетками от геморроя и парой свечей от него же. Специально для кое-кого из главных шефов привёз пачку — власть не только психопатические наклонности развивает, но и на месте ровно некоторым сидеть не даёт.

Он смотрит на Долорес — на её сжатые руки, на напряжённое лицо, отвёрнутое от него, на плечи, поднятые в защитном жесте. И что-то внутри скручивается узлом, который невозможно развязать. Потому что он знает: кольцо — не единственное, что стоит между ними. Между ними стоит всё: прошлое, настоящее, та версия себя, которую они потеряли, и та, которой стали.

— Ром, виски или что у тебя в фаворе сейчас? — спрашивает Соломон, и голос звучит почти нормально. Почти. — Предупреждаю сразу: качество не гарантирую, до элитного бутика мне далеко, хотя над этим я работаю.

Он делает паузу, смотрит на Дору, на то, как ветер треплет её волосы, и добавляет осторожно, почти мягко:

— Подожди здесь. Две минуты. Я быстро.

Сол не зовёт её с собой на борт. Не предлагает Доре подняться, выпить там, в тепле каюты, где пахнет деревом, морской солью и старыми картами. Потому что прекрасно понимает: приглашение на «Para Bellum» сейчас прозвучит как особо извращённое, жестокое, искажённое оскорбление, как издёвка над тем, что было. После того, как он раз за разом оставлял Дору дома, в их пустой нью-йоркской квартире, уходя спать на борт, выбирая яхту вместо неё — после всего этого она вряд ли будет рада подняться на этот плавучий символ краха их совместной жизни. И Сол это понимает. Или хотя бы прогнозирует такую реакцию, потому что он всегда умел читать её, даже когда не хотел. Поэтому действует с минимальными рисками, с той самой осторожностью, которую оттачивал годами работы в полиции.

А ещё — ещё Сол даёт им время. Хотя бы эти несколько минут, этот короткий промежуток, когда можно выдохнуть, собраться, натянуть маски обратно. Чтобы каждый пришёл в себя после первого шока встречи. Чтобы дать передышку. Чтобы каждый сохранил лицо, спокойствие, достоинство в дальнейшем разговоре. Потому что слишком много всего невысказанного, нерешённого — хотя казалось бы, адвокатская контора всё решила. Но не решила. Ничего не решила. Бумаги подписаны, печати поставлены, а боль никуда не делась.

Соломон разворачивается и идёт к причалу, оставляя Долорес у костра, который продолжает тихо потрескивать. Шаги размеренные, походка всё та же — пружинистая, раскачивающаяся, морская, словно палуба под ногами даже тогда, когда под ногами твёрдая земля. Но когда он ступает на палубу «Para Bellum», когда доски знакомо скрипят под весом его тела, впервые за долгое время яхта кажется ему не убежищем, а свидетелем. Молчаливым, облупившимся, старым свидетелем всех его ошибок, всех его побегов, всех тех моментов, когда он выбирал это судно вместо жены.

Воспоминания всплывают сами — быстрые, резкие, как вспышки старого фильма, который прокручивается на ускоренной перемотке. Они были молоды, когда поженились — за полгода после знакомства, сгоряча, в порыве страсти, которая казалась вечной. Отдавали себя карьере без остатка, работали денно и нощно, и не подозревали, что всё кончится так, как кончилось. Они смеялись, танцевали под музыку радио дурашливо, неумело, в их маленькой квартире в Сиднее, где всегда пахло морем и кофе. Засыпали дома на диване, не досмотрев фильм, потому что работа выматывала, но рядом было тепло и спокойно. Были вздохи, стоны, жаркие поцелуи в спальне, шёпот в темноте, обещания, которые казались нерушимыми.

А потом был Нью-Йорк. Серые здания, работа, проблемы, которые наваливались снежным комом. Они не разговаривали дома, жили как соседи, были похожи на призраков былых чувств — знакомых, но уже не настоящих. И кончилось всё подписанными бумагами, холодными голосами юристов, которые делили их жизнь на части, как торт на чьём-то дне рождения.

И самое главное — Сол не ненавидит Дору. Никогда не ненавидел. Завидовал — да, когда её карьера шла в гору, а его летела в пропасть. Испытывал фрустрацию рядом с ней — да, когда каждый её успех казался ему укором. Не смог принять её помощь — да, потому что гордость оказалась сильнее здравого смысла. Но не ненавидел. Никогда.

В конце концов, Дора сделала всё правильно, когда ушла. Спасла себя, не дала ему утянуть за собой на дно депрессии и безысходности, в ту чёрную воронку, в которой он тонул. Это был разумный шаг, самосохранение, инстинкт выживания, и это было лучшим решением — иначе бы они могли закончить со скандалом, с громкой ссорой, битой посудой, громкими обвинениями, бог знает чем ещё. Хотя, с другой стороны, может быть, такой вариант был бы проще? Разойтись на ноте злости, обвинений, скандала, ненависти — так понятно, так предсказуемо, так легко объяснить себе. А сейчас они смотрят друг на друга вот так — с тоской, с болью, с любовью, которая была, но которой оказалось недостаточно. И это сложнее. Гораздо сложнее.

Но Сол рад, что увидел её. Даже если не был к этому готов. Даже если больно. Даже если страшно.

Он спускается в каюту, где пахнет сыростью, машинным маслом, металлом инструментов, открывает потайной ящик под койкой — там, среди свёрнутых карт, запасных патронов, старого компаса и всякого хлама, который он собирал месяцами, лежит бутылка двадцатилетней выдержки. Нашёл месяц назад в разграбленном особняке на Манхэттене, почти чудом уцелевшую среди битого стекла, разрушенной мебели и мародёрского хаоса. Вообще-то Соломон не планировал её распивать — скорее думал использовать как крайне дефицитный товар, продать подороже, обменять на что-то действительно ценное. Или в крайнем случае рану залить буквально — спирт для дезинфекции, если что. Но не пить. Сол не ищет утешения в алкоголе, не ищет забвения или помощи на дне стакана. Это слабость и трусость, которые он презирает в других и не прощает себе.

Но сейчас — сейчас это не про алкоголь. Это про ритуал встречи, про то, чтобы сесть, выпить и поговорить, как делают люди, у которых есть прошлое. Выпивка в нём служит лишь второстепенно, как предлог, как часть разговора, а не самоцель.

Сол поднимается обратно на палубу, бутылка тяжело оттягивает карман куртки, стеклянная поверхность холодная под пальцами. Он возвращается на берег — шаги по шаткому трапу, хлюпающий песок под ногами, холодный ветер в лицо, который пахнет водой, костром и осенью. Сол протягивает Доре бутылку — без слов, без лишних жестов, просто протягивает, держа за горлышко. И в этом жесте читается всё: мир, перемирие, попытка начать заново. Или хотя бы закончить по-человечески, без лишней боли, без обвинений. Затем он, не спеша, опускается обратно на своё место у костра — на то самое, где сидел до этого. Вайс отряхивает ладони о колени и жестом, скорее небрежным, чем настойчивым, указывает на свободное пространство рядом с собой на бревне и на противоположную сторону костра.

— Непривычно видеть тебя с оружием, но не в форме, — говорит он, и это что-то вроде ностальгической шутки, лёгкой, почти безобидной. Не печальное воспоминание, а именно шутка — попытка вернуть хоть толику лёгкости в этот разговор. — Обычно и ствол, и униформа шли в комплекте.

Вайс улыбается — слегка, краешком губ, потом смотрит на Долорес — изучающе, осторожно, будто пытается разглядеть за усталостью и мрачностью, за этой новой жёсткостью в чертах ту женщину, которую знал когда-то. И спрашивает то, что крутится в голове с самого момента, как она назвала его по имени:

— Как ты, Дора? Правда. Не «выжила» и не «держусь». А как ты?

Пауза. Ветер треплет пламя костра, искры взмывают в темноту.

—  Нашла здесь что-то своё? Не припасы, не безопасность. Что-то, ради чего стоит просыпаться, — Сол пару секунд смотрит на костёр, на алые яркие угли, потом снова на Дору, и в голосе появляется что-то похожее на осторожное любопытство. — И Мэри, как у неё дела?

Он проводит рукой по лицу, от подбородка ко лбу, словно стирая усталость.

— И ладно, странный вопрос. Но я правда хочу знать: у тебя есть план дальше этих стен, этих патрулей? — пожимает Сол плечами, и в этом жесте — не отстранённость, а скорее уязвимость. Он замолкает ненадолго, чтобы потом тихо добавить: — Извини. Старая привычка — задавать слишком много вопросов. Вроде как не на допросе, без протокола и плохого кофе. Просто пытаюсь понять… Есть ли у кого-то план вообще или же все просто притворяются, что знают, что делать, пока не наступит завтра.

Сол ждёт ответа, но не напряжённой тишиной, а так, словно даёт Долорес время подумать. Подбрасывает ещё одну ветку в костёр — та с треском вспыхивает. Протягивает руку к бутылке, которую держит Дора, — жест простой и естественный, без требовательности. Берёт, делает глоток, морщится — не от вкуса, а скорее от резкости, — и возвращает обратно. Ветер с реки холодит затылок, пробирается под куртку, напоминает, что октябрь, что ночи стали по-настоящему холодными. А костёр рядом трещит тихо и монотонно, выбрасывая искры в воздух, словно отсчитывая секунды между прошлым и настоящим, между тем, кем они были, и тем, кем стали.

♫

Сол видел всё.

Видел — сейчас, задним числом, когда прокручивает в голове свои наблюдения, собирает их в цельную картину, как детектив собирает улики. Видел, как Дора отворачивалась, когда он уходил к яхте — резко, будто его присутствие обжигало сильнее огня. Видел напряжение в её плечах, в сжатых кулаках, в том, как она прятала лицо от костра, от света, от него. Он не слышал слов, но по движению губ, по сдавленному шёпоту понял: Долорес говорила что-то себе. Что-то злое, что-то отчаянное. Может быть, проклинала его. Может, себя. Может, весь этот мир, который сперва рухнул, умер, сгнил и восстал, а теперь свёл их снова у одного костра.

Эти детали всплывают сейчас, когда Соломон сидит напротив Доры, когда между ними дымится костёр. Анализирует мрачно — потому что это его способ справляться, переваривать происходящее, не дать эмоциям захлестнуть с головой. Раскладывать по полочкам: что видел, что слышал, что это означает. Ещё одна привычка, которую не выветрить даже в апокалипсисе.

Сол видел, как Дора смотрела ему вслед тогда — не с нежностью, не с радостью встречи, а с чем-то похожим на отчаяние, смешанное со злостью и болью. Поэтому он дал ей время. Дал пространство. Дал передышку. Потому что это — его способ сгладить ситуацию, старый, натренированный годами паттерн: отступить, дать остыть, не давить, не провоцировать, вернуться, когда, как ему казалось, буря утихнет.

Но буря не утихла.

Когда он возвращается на берег, Дора сидит у костра, освещённая рыжими бликами пламени. Ветер с реки стал злее, проникает под куртку, щиплет уши. А она — всё ещё здесь. Не ушла. Не скрылась в домах. Сидит, обхватив себя за плечи, будто пытается удержать что-то внутри. Сол протягивает Доре бутылку — она хватает за горлышко резко, почти агрессивно, пальцы холодные от октябрьского воздуха. Открывает перочинным ножом, вливает в себя большой глоток. Сол видит, как она давится, зажмуривается, кашляет, как алкоголь бьёт по организму, как плечи чуть расслабляются, напряжение отступает на секунду. Вайс сидит у костра, на расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы разделить тепло пламени — достаточно далеко, чтобы не давить, не нависать, не заставлять её чувствовать себя в ловушке. В голове заевшей пластинкой прокручивает простой, почти наивный план: выпить вместе, говорить спокойно, без острых углов. Быть понимающим. Аккуратным. Подбирать слова осторожно.

Но в ответ Сол получает лишь сухое безликое «нормально». И что-то внутри, в груди, у сердца, злобно скребётся. Неприятно. Раздражающе. Больно.

Он спрашивает, как она — не ради формальности, не для галочки, не из вежливости, а правда пытается наладить контакт, подступиться к Доре без давления, без напора, с той осторожностью, с которой разминируют бомбы. А она отвечает односложно, колюче, будто отмахивается от назойливой мухи. «Нормально». Это не ответ. Это отказ от разговора. Это — «отвали».

Сол держит лицо. Уголок его рта дёргается в беззвучной, короткой усмешке, будто это шутка, будто всё в порядке, всё под контролем. Он узнаёт в этой колючести Дору, её стальной стержень. Но в сознании наматывается что-то тугое, напряжённое, холодное, готовое лопнуть под давлением. Он пытается. Он, блядь, пытается. Уходит, когда она злится, чтобы не спровоцировать сильнее, дать минуту отдышаться. Возвращается с выпивкой, которую берёг на особый случай, как с жестом мира. Делает всё, чтобы не причинить боли, чтобы не наступить на мину, не взорвать то хрупкое, что ещё осталось между ними. А она? Она швыряет ему чёртово «нормально».

Ладно, переживёт. Хотя ощущение такое, будто сейчас ведёт переговоры с террористами.

— Справедливо, — кивает Сол ровно и забирает бутылку из рук Доры. Пальцы на секунду соприкасаются — холодные, ледяные её пальцы и его, чуть теплее от кармана. Контакт длится мгновение, но оставляет след — физический, осязаемый, напоминающий, что они оба ещё живые, ещё способны чувствовать. Сол делает глоток — не большой, осторожный, размеренный. Шотландский виски обжигает горло, тяжёлым теплом оседает в желудке, но не согревает душу. Не помогает. Ничего не меняет.

Дора говорит про Мэри, и Соломон слушает молча, не перебивая, старается поддерживать контакт глазами, чтобы она знала — он здесь, он слушает, он не ушёл. Он помнит её сестру — резкую, защитную, недоверчивую, смотревшую на него так, будто он недостаточно хорош для Долорес. Они не сдружились. Но то, что хотя бы кто-то нашёл своё место в общине, уже хорошо. Структура. Порядок. Смысл. В мире, где ничего больше не имеет смысла, учить детей грамматике — это якорь, за который можно держаться, чтобы не потерять себя окончательно.

А потом Дора говорит про Роузи, и внутри всё сложно переплетается в узел, который невозможно распутать одной эмоцией. Соломон помнит племянницу Доры. Мельком, урывками, но образ в памяти сохранился — маленькая девочка с синдромом Дауна, с широкой улыбкой и доверчивыми глазами. Растить ребёнка тяжело даже до апокалипсиса. После — невозможно. И как же хорошо, что у них с Дорой нет и не было детей.

Теперь внутри — смесь чувств, которые Соломон не хочет разбирать по полочкам, но они сами выстраиваются в холодную логическую цепочку. Это ведь было предсказуемо. Жестоко, несправедливо, трагично — но предсказуемо. Катастрофа выбраковала слабых, и Роузи была слабой — не по своей вине, не потому что была плохой или неправильной, а просто потому что мир рухнул, и все законы рухнули вместе с ним, кроме одного — естественного закона природы. Выживает приспособленный. Умирает тот, кто не может адаптироваться. Роузи бы не смогла. Не поняла бы опасности, не смогла бы молчать, когда нужно, не смогла бы бежать достаточно быстро. Она была обузой — не потому что так хотела, а потому что реальность жестока и не подчиняется желаниям. Она бы потянула на дно и Мэри, и Дору, и утопила их обеих в их попытке спасти ту, кого не спасти невозможно. Холодная, циничная логика выживания, рождённая сиднейским бушем и въевшаяся в Вайса за эти годы, безжалостно подсказывает: такой исход был ожидаем — и был милосерден для всех.

Но логика — дерьмо, когда речь о человеке, которого любили.

И Солу жаль не Роузи или Мэри — ему жаль Дору. Он не чувствует той острой боли утраты, которую должен чувствовать близкий человек, потому что он никогда таким не был для родных Долорес. Но он знает — знал тогда и помнит сейчас, — что Роузи нравилась Доре. Что племянница была для неё кем-то важным, кем-то, кого она любила просто и безусловно, без тени сомнения. И что её смерть для Долорес стала тяжелейшим испытанием, ещё одной потерей в длинном списке потерь, который ведёт этот мир.

Потому что она пережила эту смерть. Потому что это ещё один кусок её жизни, который сожрал этот мир.

— Мне жаль, — говорит Сол тихо, и слова выходят простыми, без украшательств, без попыток сказать что-то пафосное или утешительное. Не «соболезную», не «держитесь», не «она в лучшем месте». Просто — жаль. Потому что это правда. — Роузи была хорошей девочкой. И Мэри… Никому не должно быть настолько тяжело. Никому.

Правильные слова. Нужные слова. Хорошие слова. Сол говорит их, потому что это единственная форма поддержки, которую он может предложить в этой абсурдной ситуации. Но внутри нарастает напряжение — он пытается быть аккуратным, понимающим, чутким, а Дора сидит, отвернувшись к темноте, скрестив руки на груди в защитном жесте, и не даёт ему даже малейшего шанса приблизиться. Не протягивает руку в ответ. Не смотрит на него. Не даёт ни единого знака, что его слова долетают до неё. Просто сидит, как каменная статуя, высеченная из горя и усталости, и держит дистанцию, которую он не в силах преодолеть.

Дора дёргает плечом, нервно чешет затылок — все эти мелкие движения Сол помнит и узнаёт. Она нервничает. Не хочет говорить. Но молчать тоже не может. Отвечает о планах на будущее — планах, которых нет.

И называет его по фамилии.

  И вот это — это бьёт как пощёчина.

Вайс.

Не «Сол». Не «Соломон». Вайс. Фамилия. Дистанция, измеряемая не метрами, а годами, болью, всем тем, что стоит между ними.

Что-то внутри Сола вспыхивает — новый виток раздражения, острого и горячего, которое поднимается из груди в горло, застревает там комом, требует выхода и злобных слов. Лицо остаётся спокойным, маска не слетает, но внутри всё кипит, бурлит, просит разрешения взорваться, требует ответного удара. Соломон отводит взгляд, смотрит на пламя, и его пальцы сжимают ткань рубашки. Внутри всё клокочет — злость, обида, разочарование. В его голове когда-то очень-очень давно жила наивная картинка: встреча, спокойный разговор, катарсис. Это была та мысль, что приходила перед сном в первые недели после катастрофы — слабая, бесплотная утешительная фантазия, когда начинаешь дремать, позволяя мыслям блуждать, представляя сценарии, которые никогда не случатся. Потому что реальность сложная, тяжёлая, невыносимая и не подчиняется никаким выдуманным сценариям. Потом отпустило, потом пришло спокойное понимание, что если продолжит цепляться за несбыточные мечты, то умрёт однажды. И жизнь продолжилась.

Но Дора обнимала его несколько минут назад. Касалась его щеки — осторожно, нежно, будто проверяя, что он настоящий. Шутила про его способность добыть любую редкость, смотрела вот так — прямо, открыто, даже если с горькой нежностью, с той самой мягкостью в уголках губ, которую он помнит из другой жизни. А теперь? Теперь она отталкивает. «Вайс». Обращается как к чужому. Коллеге. Человеку, с которым нет ничего общего. Как  к назойливому коммивояжеру, который пристал к ней с предложением купить дешёвые консервы.

И каким образом он, мать вашу, должен с ней говорить? Соломон ходит по битому стеклу, боясь порезаться и порезать, а Дора кидает горсть этого стекла ему в лицо. Обнимает, потом отталкивает, смотрит с нежностью, потом называет по фамилии, строит мосты и тут же их сжигает. И Сол не знает, как на это реагировать, как пробиться сквозь эти стены, которые она возводит и рушит с пугающей скоростью.

Сол смотрит на неё — на руки, сжатые в кулаки, на лицо, повёрнутое к огню, на плечи, поднятые в защитном жесте. И внутри борются чувства: желание помочь и нарастающая злость, которая грозит вырваться наружу. А ещё мерзкий страх — настолько сильно Долорес ненавидит его? Настолько, что все его попытки наладить сейчас связь бессильны? Внутри горит лишь одно желание — сорваться, ответить Доре тем же, повторить её «нормально» с ядовитой насмешкой, спросить, может она ещё пару односложных ответов кинет для полноты картины. Сказать «Крюгер» в ответ на её «Вайс», зеркально, больно, чтобы она почувствовала, как это режет, как это отдаётся в груди холодом и пустотой. Потому что конфликт — это хотя бы эмоции. Это хотя бы что-то живое, а не эта мертвецкая вежливость. Сол хочет высказать всё раздражение, всю боль, всю злость — потому что ехидно-циничная-саркастичная манера это надёжная маска, защитный механизм, отработанный до автоматизма, а маску отыгрывать легко. Он хочет дать ей понять, что не намерен молча терпеть это пренебрежительное обращение, что он — не бессловесная мишень для её молчаливых упрёков.

Но…

Но он заставляет себя сделать вдох. Глубокий, на счёт, и такой же выдох. Сол закапывает это желание поглубже, сжимает челюсти и не даёт ему вырваться наружу. Держит себя в руках силой воли, которая даётся ценой усилия, оставляющего после себя только смертельную усталость. Хотя казалось, что устать сегодня сильнее невозможно.

Потому что Сол понимает: злость принесёт облегчение на секунду, но последствия будут хуже. Гораздо хуже. Они с Дорой в проклятом апокалипсисе, где каждый день может стать последним, где люди мрут как мухи, где шанс дожить до завтра — уже удача. Они не виделись два года с лишним — два долгих, бесконечных года, в течение которых он не знал, жива ли она, мертва, превратилась ли в одного из этих шипящих, гниющих трупов, что бродят по улицам. Их встреча — это почти чудо небесное, статистическая погрешность удачи, которая не должна была произойти. Один к миллиону. Один к миллиарду.

И Соломон не хочет сейчас всё запороть только потому, что он злится. Из-за чего? Из-за того, что Дора отвечает ему не так, как ему хочется? Потому что его ранит её «нормально» и душит этот дурацкий «Вайс»? Дора ему дороже. Дороже желания быть вот сейчас правым. Дороже раздражения и боли, которые грызут изнутри. И среди этих чувств другое, более глубокое и усталое — то, что пережило и крах карьеры, и переезд, и развод, и конец света — шепчет: «Не сейчас. Только не сейчас». Сорваться — легко. Но всё будет кончено. Навсегда.

И Сол… он не хочет, чтобы всё было кончено. Наверное, пора признать, что он всё же идиот. Сентиментальный такой, из палаты мер и весов.

Вместо этого он снимает куртку — движением не резким, но твёрдым — и протягивает Долорес. Кожа куртки потёртая, пахнет солью, дымом и морем — запахами его жизни, его дома, его мира.

— Ты замёрзла, — говорит Вайс просто, пока кладёт куртку рядом, не навязывая. — Надень, если захочешь.

Дора сидит здесь, дрожит от холода, губы посинели, руки ледяные, и Сол не может молча смотреть на это, не может ничего не делать, не может оставаться безучастным. Это противоречит его базовым инстинктам — будь то инстинкт копа, бывшего мужа или просто человека.

Сол откидывается назад, опирается на руки, смотрит в костёр. Гавайская рубашка выглядит нелепо в октябрьской ночи, но можно подумать, что Солу не наплевать. Он просто сидит, держит спину прямо, несмотря на усталость, которая давит на плечи свинцовым грузом. Слушает треск костра, шелест ветра в деревьях, далёкий шум воды за спиной, который сливается в монотонный гул, убаюкивающий и одновременно тревожный.

— У меня тоже нет, — говорит Соломон наконец, не скрывая усталости, тяжёлой и всепроникающей, той самой усталости, что накапливается не за день и не за неделю, а за месяцы подобия жизни на грани. — Планов. Дожил до завтра — и то хорошо, раз повезло не наткнуться на орду или не подцепить заразу. Но ты это уже знаешь, верно? — его голос становится тише, но острее. — Потому что если бы тебе правда было интересно, ты бы спросила. Вместо этого ты смотришь в сторону.

Ветер холодит затылок, пробирается под рубашку, напоминает, что ночи стали по-настоящему холодными, что октябрь — это не шутка в мире без отопления домов и человеческого тепла рядом. Сол смотрит в огонь, на языки пламени, которые пляшут в темноте, отбрасывая тени на их лица, и что-то внутри щёлкает — неприятное, болезненное осознание, которое он не ждал, но которое приходит с той ясностью, что рождается только через собственную боль.

Сол наконец-то понимает.

Отчётливо, с той пронзительной ясностью, что приходит только когда ты сам проходишь через то же самое, понимает — вот каково Доре было тогда. Когда он закрылся от неё, когда возводил стены выше и крепче с каждым днём, кирпич за кирпичом, слово за словом, молчанием за молчанием. Когда Долорес пыталась помочь, протягивала руку снова и снова, а он отвергал её попытки — не потому что не любил, не потому что не ценил, а потому что гордость, упрямство, фрустрация, стыд, сожаление отталкивали сильнее любых слов, сильнее любых физических барьеров.

Соломон думал об этом раньше, конечно. Анализировал, когда чувство боли притупилось — потому что оно не может быть вечно острым в катастрофе, где каждый день требует всех сил просто на то, чтобы не сдохнуть, не сломаться, не превратиться в одного из ходячих мертвецов. Но это было абстрактно, как мысленный эксперимент, как теоретическая задачка по психологии, которую можно решить на бумаге, разложить по пунктам, понять умом, но не прочувствовать. А сейчас Вайс чувствует реально, на своей шкуре, каково это: пытаться говорить с человеком, который не даёт коснуться морально, не открывает дверь, за которой прячется от мира. Который одновременно притягивает и отталкивает, строит мосты и тут же их сжигает, обнимает и сразу отшатывается. Который вызывает это мучительное противоречие между раздражением и отчаянным желанием быть рядом, между злостью и нежностью, между желанием уйти и невозможностью это сделать. Каково это — стоять перед стеной и не знать, как её обойти, пробить, разрушить, не разрушив при этом человека за ней.

И это кажется справедливым. Жестоким, но справедливым. Такой вот удар бумеранга, вернувшегося спустя два с лишним года, когда Сол уже думал, что расплатился за свои ошибки сполна.

— Я пытаюсь, знаешь, — говорит Соломон тихо, и в голосе нет обвинения, нет злости, только усталость и что-то похожее на горькое понимание, которое приходит слишком поздно, чтобы что-то изменить. — Ухожу потому, чтобы дать тебе время, хотя бы несколько минут. Возвращаюсь с выпивкой, потому что не знаю, что ещё могу предложить. Но я не знаю, как к тебе подступиться, когда тебя вот так штормит, — он качает головой, и в жесте читается простая констатация факта, признание собственного бессилия. — Ты обнимаешь меня, а потом отшатываешься как от прокажённого. Смотришь так, как раньше, а потом называешь по фамилии, как чужого человека, которого встретила впервые.

Сол хмурится, пока подбирает слова осторожно, как осколки битого стекла голыми руками. Смотрит на Дору не с мольбой, не с просьбой простить его, а с чем-то более сложным — смесью понимания, боли и упрямого нежелания сдаваться.

— И я не могу сделать вид, что мне всё равно. Не хочу. Да и было бы это глупо. Даже если б попытался — ты бы не поверила. Так что скажи прямо, — продолжает Сол, и голос звучит ровно, но за этой ровностью чувствуется напряжение, туго натянутая струна, готовая лопнуть. — Если ты хочешь, чтобы я отвалил — ладно, я встану и уйду, и мы сделаем вид, что этой встречи не было. Но если ты хочешь хотя бы попытаться поговорить — правда поговорить, а не вот это вот… — Сол коротко кивает на пространство между ними, наполненное недосказанностью, — ...то придётся хотя бы попытаться. Потому что я один здесь не вытяну.

Он не кричит. Не повышает голос. Но каждое слово отчеканено, потому что сказано без привычной ему насмешки, а с усталой прямотой. Костёр трещит, и в этой трескучей тишине что-то в нём окончательно ломается. Не злость, а усталость от этой игры. Сол старается держать спину прямо, сохранять достоинство и последнюю гордость, не разваливаться на части у неё на глазах.

— Я не прошу откровений или исповеди. Не прошу рассказывать, как тяжело, выворачивать душу наизнанку. Просто… — он смотрит в глаза Доры, не отводя взгляда, с усталой ясностью. — Просто перестань швырять мне односложные ответы как одолжение. Я не враг тебе. По крайней мере, очень стараюсь им не быть.

Сол замолкает, смотрит в огонь, и внутри борются чувства, которые он с трудом держит под контролем. Внутри всё сжато, напряжено как пружина, но он не даёт ей распрямиться. Сол старался. Правда старался подступить к Доре осторожно, оборонялся и отступал. И это не сработало. И это не бесит, а вымораживает. Опустошает.  И теперь остаётся только ждать — взрыва, ответного удара, чего угодно, лишь бы не этого равнодушия.

♫

Сол слушает.

Просто слушает — не перебивает, без попыток вставить своё слово, защититься, оправдаться. Дора выкладывает на холодный берег осколки их общего разбитого зеркала, и Сол видит в них своё уставшее, виноватое отражение. Он смотрит на Дору, на то, как она сжимается, как прячет руки под курткой, как зубы стучат от холода или нервов — не важно, от чего именно. Ночной воздух густой, влажный, пахнет костровым дымом и речной водой. Видит, как она борется с собой, с желанием встать и уйти, возможно, с желанием наорать на него, с желанием просто перестать чувствовать.

Её слова бьют — каждое, как пуля, попадает точно в цель. «А кто ты тогда?» Вопрос висит в воздухе между дымом и темнотой, и Соломон не знает, как на него ответить, потому что она права. Он построил стены так высоко, что сам не мог через них перебраться обратно, и теперь эти стены — всё, что у него осталось. Он не тот уверенный коп, не тот сдавшийся муж, не тот циничный торговец или шутливый оззи. Он — все они сразу и никто в отдельности.

Когда Дора говорит про страх, внутри тянет холодом, будто кто-то открыл дверь в зимнюю ночь и ветер ворвался прямо в грудную клетку. Две потерянные души у одного костра, и ни одна не знает дороги назад. А потом Долорес говорит про обиду, и Сол понимает: вот оно. Вот настоящая рана, которая не заживает, не затягивается, гноится под коркой времени. Он просто кивает. Потому что всё это — правда. Муторная, неудобная, но правда.

Это добивает сильнее всего. Потому что Дора права. Абсолютно, беспощадно права, и спорить с этим — всё равно что спорить с законом гравитации. Его попытки сейчас — это слишком поздно. Слишком мало. Слишком бесполезно, как пытаться залечить перелом, который уже успел срастись неправильно. Долорес пыталась тогда, каждый день, а он отмахивался, уходил, отворачивался. И теперь, когда он наконец готов говорить, она уже не готова слушать. Потому что израсходовала весь запас терпения на того человека, который его не ценил.

Сол опускает взгляд, смотрит на огонь — на оранжевые языки пламени, которые пляшут и извиваются, отбрасывая тени на их лица. Внутри пусто — не от злости, не от обиды. От понимания. От того самого горького, запоздалого понимания, которое приходит, когда уже ничего не исправить, когда поезд давно ушёл, а ты всё ещё стоишь на платформе с билетом в руках.

— Ты права насчёт того, что твои попытки нужны были тогда, — тихо, без попыток оправдаться. — Не сейчас. Слишком поздно.

Он замолкает, и в этом молчании нет защиты, нет попыток свернуть разговор в безопасное русло. Просто признание. Горькое, как полынь, но честное.

Дора говорит: «Прости меня. Я всё разрушила. Прости». И в груди что-то проваливается в пустоту, оставляя после себя только холод и эхо, которое отдаётся в рёбрах.

Нет. Нет, нет, нет.

Соломон качает головой — резко, почти яростно, и смотрит на неё с такой интенсивностью, что не может отвести взгляд. Он не позволит ей взвалить на себя всю вину. Это было бы подло. Нечестно.

— Нет, — бросает он, не оставляя места для возражений. — Ты ничего не разрушила, Дора. Ничего. Слышишь меня? Ничего.

Он наклоняется вперёд, и во взгляде читается что-то между болью и яростью — не на неё, а на саму ситуацию, на то, что она винит себя за его ошибки, за его слабость, за его неспособность быть тем, кем должен был быть.

— Я разрушил, — возражает он жёстче, чем планировал, но иначе не получается. — А ты пыталась спасти. Изо всех сил. Так что не проси прощения за это. Ты ничего не разрушила. Ты просто не дала разрушить себя.

Тишина опускается тяжёлым одеялом. Ветер доносит запах воды, ила, мокрого песка, гнили и чего-то ещё — осенних листьев, может, или просто холода, который приходит с наступлением ночи.

Сол видит кольцо в её руках — то самое, обручальное, которое она крутит в пальцах, металл тускло поблёскивает в свете костра. И внутри скручивается узлом то, что он не может назвать словами. Они оба всё ещё носят эти кольца. Оба не смогли от них избавиться. Оба цепляются за то, что было, даже когда знают, что назад дороги нет, что мосты сожжены, а пепел развеян ветром.

Дора протягивает ему угол куртки, чтобы он тоже не замёрз, и этот жест — простой, почти бытовой — пробивает защиту сильнее любых слов. Сол берёт край куртки, накидывает на колени, и между ними остаётся общее тепло кожи, которое греет обоих. Маленький островок тепла в холодном мире.

— Спасибо, — выдыхает он тихо.

Дора достаёт паёк — вяленое мясо, овощи, фрукты, сыр, лепёшки. Немного, но больше, чем он видел за последнюю неделю, заглядывая на базу лишь для того, чтобы сдать находки и тут же отчалить обратно. Цвета яркие на фоне серости — красные яблоки, желтоватый сыр, зелень каких-то трав. И Сол не может сдержать усмешки — кривой, но настоящей, первой за весь вечер. Он ценит этот жест, говорящий громче любых слов: «Я не хочу, чтобы ты умер с голоду. Даже если всё остальное — полный пиздец».

— И спасибо за комплимент, — отвечает он с лёгкой беззлобной иронией. — Всегда мечтал услышать, что выгляжу как труп. Мало же их на улицах.

Он берёт кусок яблока из пайка, откусывает. Вкус взрывается во рту — сладкий, с лёгкой кислинкой, настоящий, живой. Не консервы, не сухари, не безвкусная каша из пайков. Живая еда, которая напоминает, что мир когда-то был другим, что существовали сады, урожаи, простые радости вроде свежего фрукта. Или хотя бы стойки супермаркета, где заботливые продавцы выставляли яблоки и апельсины горой.

— Диета так себе, — отзывается Вайс после паузы, искренне наслаждаясь фруктовой сладостью. — Но ты тоже не образец здоровья. — Он смотрит на неё оценивающе, отмечая впалые щёки, тёмные круги под глазами. — Когда ты последний раз нормально ела? И спала больше четырёх часов?

Он толкает половину пайка обратно к Долорес.

— Делим, — предлагает он твёрдо, без права на отказ. — Иначе не ем.

Сол смотрит в огонь, потом на Дору, и в груди разворачивается что-то тёплое, почти забытое.

— Ты спросила, что я хочу услышать, — он говорит медленно, подбирая слова, как камни для фундамента. — Честно? Я не знаю. Не знаю, что между нами сейчас.

Он качает головой, смотрит на свои руки — грубые, мозолистые, покрытые шрамами. Самый последний получил, когда парусный канат вырвался из рук, железный карабин разодрал кожу до мяса, пришлось накладывать швы. Всё ещё немного болит.

— Но я не хочу терять тебя снова, — Вайс говорит тихо, но упрямо, как гвоздь, вбитый в доску. — И я не хочу, чтобы ты исчезла из моей жизни второй раз. Даже если мы будем просто… — он ищет слово в темноте мыслей, — …знакомыми. Людьми, которые встречаются у костра иногда.

Сол смотрит на неё, и во взгляде читается уязвимость, которую он редко показывает — та самая, что прячется под слоями иронии и цинизма. Соломон прекрасно знает, что не был идеальным. Никогда. Не был идеальным мужем, когда малодушно выбирал гордость вместо компромисса. Не был идеальным напарником, когда позволял принципам затмить суть дела, когда лез туда, куда не следовало. Не был идеальным копом, когда задавал слишком много вопросов не тем людям и потерял всё. И не стал идеальным выживальщиком — у него нет цели, нет того огня, что горит в Миротворцах, строящих лучшее будущее, веря в завтра. Нет той одержимости развитием, что движет Альянсом, где каждый винтик служит большой машине. Он просто плывёт по течению, день за днём, без особого сокровенного смысла, без направления, без маяка в темноте. Как лодка без вёсел и паруса — куда вынесет, туда и приплывёшь. Может быть, к берегу. Может быть, на скалы. Какая, в сущности, разница, если всё равно рано или поздно утонешь?..

Но, может быть — и эта мысль пробивается сквозь цинизм, сквозь усталость, сквозь привычку ожидать худшего — может быть, Дора может стать этим направлением. Или хотя бы маяком. Или хотя бы причиной не сдаться окончательно, не дать волнам решать за тебя.

— Мне тоже хреново каждый день, — повторяет он её слова, усмехается без особого веселья. — Держусь из упрямства, наверное. Из привычки. Ломаться окончательно… на это пока не хватает духу.

Его усмешка гаснет.

— Но сейчас... — он смотрит на огонь, на то, как пламя поедает дрова, превращая их в пепел и тепло. — Сейчас впервые за долгое время у меня появилось что-то похожее на смысл. Хотя бы на пару часов.

Сол замолкает, смотрит на огонь, и понимает — сейчас они ничего не решат. Точно не решат. Потому что между ними пропасть в два года выживания, где каждый день менял их, ломал, перестраивал заново, превращал в кого-то другого. Они изменились — в лучшую или худшую сторону, непонятно, но изменились настолько, что стали почти незнакомцами друг для друга. Та Дора, которую он знал, и эта Дора — разные люди. Как и он сам. Нельзя строить надежды и предположения о незнакомцах, которые носят знакомые лица, но думают по-другому.

А ещё между ними невидимые стены из обязательств, правил, чужих решений. Сол причалил в Альянс, в котором дезертирство карается пулей без предупреждения, где имущество предателя конфискуют быстрее, чем труп остынет. Выхода нет — только вперёд, пока не сдохнешь или пока система сама не рухнет. Максимум удачного расклада для Вайса, когда всё окончательно осточертеет — это тайком махнуть из Нью-Йорка до Карибов, оттуда на Западное Побережье, заглянуть в Канаду, проскочить через Аляску в России и Японию, а дальше плыть только на юг — и вот тогда можно будет расслабиться, не беспокоясь, что руководство очень обидчиво по части кодекса верности. Хотя более вероятно, что он просто умрёт где-то в шторме. Дора же в Миротворцах — и Сол знает её достаточно хорошо, чтобы понимать: она их не оставит. Не из страха, не из слабости, а потому что это часть её натуры, кода, по которому она живёт. Долг. Ответственность. Неспособность бросить тех, кто на неё рассчитывает. Долорес не сбежит с поста ради него, даже если сердце будет разрываться. И это правильно, и это хорошо, и это честно. Это та самая черта, за которую Сол её и любит — преданность, которая не ломается под давлением обстоятельств.

Они на разных берегах. Буквально. И мосты пока не построены.

И они оба на пределе. День выжал из них всё — физически, эмоционально, морально. Усталость осела в костях тяжёлым грузом, шок от встречи забрал последние силы, разговор выматывает не хуже рейда в заражённый квартал, где каждый шаг может быть последним. Ночь уже глубокая, холодная, небо затянуто облаками, звёзды не видны — как будто мир накрыли крышкой и забыли про вентиляцию. Организм требует отдыха, который они оба сейчас игнорируют ради этих нескольких минут у костра.

И завтра утром Сол отчалит. Вернётся на базу Альянса, где его ждут отчёты, сделки, тактика выживания в системе, которая держит за горло крепко, но не душит насмерть — пока ты полезен. А дальше — дальше всё будет сложно. Неясно. Непонятно, как быть, что делать, как построить хоть что-то между двумя людьми, связанными разными обязательствами, разными мирами, разными правилами. Как найти время для встреч, когда график торговли диктует Альянс, а патрули Миротворцев — не шутка. Тут не объяснить, что тебе нужно задержаться с бывшей женой, когда начальство ждёт товаров и отчёт.

Но это всё завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Сейчас есть только огонь, лицо Доры в рыжих бликах пламени и несколько украденных у мира часов.

Нужно только время. Узнать друг друга снова. И там уже решить, что делать дальше.

Сол смотрит на Дору — на лицо, освещённое огнём костра, на губы, чуть приоткрытые, на то, как она дышит, как смотрит на поленья и угли, потерянная в своих мыслях, в своих демонах. И ловит себя на том, что хочет поцеловать её сейчас.

Просто наклониться, сократить это мучительное расстояние между ними и почувствовать — тепло губ, привкус яблока и чего-то ещё, что он не может описать словами, но помнит каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Хочет чувствовать тепло тела рядом — не короткие объятия, которых было мало, слишком мало, а что-то большее, настоящее, длительное. Хочет притянуть к себе и просто держать, пока костёр не догорит, пока не наступит утро, пока мир снова не разорвёт их на части.

Но он не делает этого.

Сейчас не тот момент. Роли не понятны. Границы не определены, линии размыты дымом и темнотой. Соломон не знает, как Долорес отреагирует — оттолкнёт, примет, ударит. И он не может рисковать. Не может облажаться снова. Не может напортачить в тот самый момент, когда между ними хоть что-то начало налаживаться, когда стены дали первую трещину. Взгляд Сола скользит на её губы — на секунду, не больше, — и в этой секунде можно прочитать всё: желание, тоску, сдержанность. Но тут же ловит себя, отводит взгляд в сторону, смотрит в огонь, в пляшущие языки пламени, сжимает челюсти так, что скулы болят.

— Не нужно всё решать сейчас, — фраза выходит хрипловато, будто горло сдавило. — Даже того, что мы просто разговариваем, уже достаточно. Это больше, чем я надеялся.

Соломон делает паузу, берёт ещё кусок яблока, жуёт медленно, давая себе время собраться, выстроить слова в правильном порядке.

— Дай мне всего один шанс, — говорит он почти шёпотом, но в словах столько просьбы, что они весят больше любого обещания. — Просто шанс узнать тебя снова. Кем ты стала. Что тебе важно, — Вайс делает глубокий вдох, холодный воздух обжигает лёгкие. — Если позволишь.

Сол поворачивается к ней, смотрит прямо в глаза Доры — тёмные, усталые, но всё ещё живые. Он протягивает руку — не к ней, а просто кладёт на пространство между ними, на край куртки, которую они делят. Ладонь открыта, пальцы расслаблены, кожа грубая от мозолей и шрамов. Не хватает, не тянет к себе. Просто предложение. Приглашение. Выбор, который она может принять или отвергнуть, и он примет любой ответ.

Костёр весело трещит, выбрасывая искры в темноту. Где-то вдалеке слышен протяжный вой — волк или собака, или что-то ещё, что бродит в ночи.

— И останься ещё немного, — добавляет он, и в голосе читается понимание. — Не до утра — знаю, что ты устала, что нам обоим нужно отдохнуть. Просто… ещё чуть-чуть. Пока не станет слишком холодно сидеть здесь.

Он ждёт — что Дора скажет, что сделает. И готовится к любому ответу: к молчанию, к отказу, к тому, что она возьмёт его руку или встанет и уйдёт, оставив одного у догорающего костра с пустотой в груди и вопросами без ответов.

Но пока она здесь, рядом, под одной курткой, делящая паёк и тишину, Сол чувствует что-то похожее на то, что когда-то называлось домом.

♫

Слова Доры падают в тишину между ними, как камень в воду — тихо, но с расходящимися кругами, которые накрывают Сола волной за волной. Я тоже хочу тебя поцеловать. Но я встретила другого.

Первая волна — облегчение. Странное, почти абсурдное облегчение от того, что Дора тоже чувствует это притяжение, что Сол не один застрял в болезненном подвешенном состоянии между прошлым и настоящим. Что не сошёл с ума, не выдумал то напряжение в воздухе, что желание было взаимным — поцеловать, прикоснуться, сократить это мучительное расстояние между ними. Что ненависти нет. Что им обоим хотелось. И это... это что-то значит. Должно значить. Сол искренне любил их поцелуи — все, какими они были. Быстрые и короткие на службе, украденные между рапортами. Глубокие и голодные в страстные моменты близости, когда весь мир сужался до её стонов, её дыхания, её рук на его коже. Уставшие и улыбающиеся по вечерам, даримые когда оба едва держались на ногах после смены. Отчаянные и жадные, когда от желания срывало крышу и их не останавливали ни ночная смена в патрульной машине, ни риск быть застуканными в комнате с уликами — опасность быть пойманными только сильнее заводила. И поцелуи утром, со вкусом кофе, когда сонные и не выспавшиеся, но всё равно тянутся друг к другу потому, что так привычно, так правильно. И сейчас они оба хотели этого. Оба. Это знание согревает сильнее, чем пламя костра рядом, и ранит как удар в солнечное сплетение.

Вторая волна — боль. Тупая, ноющая, въедливая, как соль в свежей ране. Другого. Конечно. Конечно же у Долорес есть кто-то другой. Жизнь продолжается, планета крутится, люди не застывают в янтаре воспоминаний с обручальными кольцами на пальцах. Сол понимает, что это возможно. Статистически многовероятно. Дора — умная, храбрая, честная, стойкая, красивая женщина в мире, где таких осталось немного. Конечно, кто-то обратил на неё внимание, кто-то захотел быть рядом с ней. Дора всегда умела идти дальше. Но Сол надеялся, надеялся на невозможное. Идиот. Снова. Собирает бинго болезненной глупости и страдания, не иначе, скоро можно будет первую строчку зачёркивать.

Третья волна — ревность, и она совсем не похожа на то благородное понимание, которым Сол хотел бы гордиться. Она глухая, едкая, тёмная, поднимается откуда-то из самой глубины, о ней не принято говорить вслух. Скребётся изнутри когтями, шепчет мерзкие вещи: кто он? Давно? Он лучше? Он целует тебя так же? Касается, спит с тобой, называет тебя Дорой? Ты смеёшься с ним так, как смеялась со мной? И тут же — стыд за эти мысли, за то, что они вообще есть, и злость на себя за этот стыд, и снова ревность, которая не хочет утихать, как бы рационально Сол ни пытался её задушить. Чувство опоздания давит на грудь тяжёлым камнем — как будто ты шёл через пустыню, считал каждый шаг, экономил каждый глоток воды, добрался наконец до оазиса, а там уже кто-то разбил лагерь, зажёг костёр, и ты понимаешь, что твоё место занято, а возвращаться некуда. Дора уже там, дальше, в месте, куда тебе дороги нет и не будет. А ты застрял здесь, с желанием поцелуя и грузом на душе.

Разум говорит правильные слова — что Долорес имеет право, что она свободна, что жизнь продолжается, что Сол не владеет ею и никогда не владел. Но где-то глубже ворочается что-то иррациональное, собственническое, эгоистичное: она моя, была моей, должна быть моей. Хотя это неправда и никогда не было правдой, и Соломон сам это знает, но чувства — они не слушают логику, они просто есть, тупые и настойчивые, как зубная боль.

И тут же — другая мысль, пробивающаяся сквозь этот хаос: Сол только что просил у Доры шанс. Один. Попросил узнать её заново. И если сейчас, прямо сейчас, он даст этой ревности вырваться наружу, покажет, насколько ему больно и обидно, как ребёнку, у которого отняли игрушку — всё, конец, finita la commedia. Вайс не имеет права требовать от неё чего-то. Но может попытаться быть лучше, чем эта мерзкая жгучая гадость внутри. Потому что он только что пообещал.

И ещё — Дора не поддалась. Она хотела его поцеловать, но не поддалась. Потому что у неё есть кто-то другой. Потому что она принципиальная. Потому что она всё та же Дора, которую он когда-то полюбил — честная, прямая, не изменяющая своим правилам даже когда хочется. И видеть её такой, сильной и верной себе, понимать, что она больше не твоя, что её принципы теперь защищают кого-то другого — больно. Просто чертовски больно, с кислым привкусом ревности и острой ненавистью к тому, кто теперь рядом с ней. Я могу показать, я могу доказать, что я лучше, намного лучше него, выбери меня, пусть он катится к чёрту. Но продемонстрировать это — значит сделать Долорес виноватой, а Сол этого не хочет. Не должен. Даже если внутри всё горит.

Так что приходится проглотить эту ревность, запихнуть её куда-то вглубь, туда, где она не испортит момент. Хрупкий, болезненный, но важный. Сол дышит. Раз. Два. Три. Всё как когда-то давно, в прошлой жизни — можешь злиться, но не можешь ударить; можешь бояться, но не можешь убежать; можешь ненавидеть, но не можешь нарушить протокол. Раз. Два. Три.

Сол не отводит взгляда. Смотрит на Дору — на её усталое лицо в оранжевых бликах костра, на губы, которые только что произнесли эти слова, на руки, всё ещё тёплые от его прикосновения. Он видит её слёзы, её дрожащие губы, и его собственная горечь растворяется в чём-то более остром и щемящем. Костёр трещит, выбрасывая искру в темноту, на мгновение ярче звезды, а потом она гаснет, растворяясь в ночи. Где-то за спиной шелестит ветер в голых ветках деревьев. Вода чавкает о борта яхты. Где-то далеко мигает очередной фонарь. Смена караула, обычная ночь в обычном апокалипсисе. Мир продолжает существовать, равнодушный к маленькой личной катастрофе.

— Понял, — говорит Сол наконец ровнее, чем должен. Спокойнее, чем он чувствует. Слово выходит коротким, простым, но в нём нет обиды, есть просто констатация факта. — Спасибо, что сказала.

Не развалится. Не сейчас. Не здесь. Не при ней. Он уже проходил через это однажды — когда она ушла, когда подписали бумаги, когда мир рухнул. Ещё один удар переживёт — потому что выбора нет. И Соломон правда благодарен Доре. За честность. За то, что не оставила его гадать, не дала надеяться на невозможное. За то, что не солгала из жалости.

Языки пламени пляшут, пожирая дрова, превращая их в пепел и тепло. Кора на поленьях чернеет, скручивается, отваливается тлеющими хлопьями. Жар от костра бьёт в лицо, заставляет щуриться, но Сол не отворачивается. Метафора настолько очевидная даже не для романтической души, что он едва сдерживает смешок.

— Он хороший человек? — спрашивает Сол, и в вопросе нет сарказма. Просто искреннее любопытство, замешанное на чём-то большем. На заботе, которую он не может выключить, даже если хочет, даже если должен.

Ты хочешь знать, что она в безопасности. Что кто-то о ней заботится. Что она не одна. Ты хочешь, чтобы она была в порядке.

Ты хочешь знать, стоит ли этот ублюдок её. Стоит ли он того, чтобы занимать место, которое когда-то было твоим. Ты хочешь его пристрелить и утопить тело в заливе.

Сол делает паузу, качает головой, словно прогоняя ненужные мысли. Волосы выбиваются из пучка, щекочут затылок. Он поднимает руку, поправляет их машинально, привычным жестом.

— Надеюсь, достойный, — говорит Вайс спокойно, почти ровно. — И понимает, как ему повезло. И если он не заставляет тебя чувствовать себя одинокой, — добавляет Сол тише, и слова выходят осторожными, выбранными с трудом, — то это... это хорошо.

Соломон не говорит «я рад». Это было бы ложью, и они оба это знают. Но он не делает Дору виноватой за то, что она живёт дальше, что не застыла в том же болоте, в котором увяз он сам. Он усмехается — не зло, не горько, а как-то устало, примирённо. В уголках глаз появляются весёлые морщинки.

— Клянусь, что не стану подкидывать ему в ботинок скорпиона.

Шутка повисает в воздухе — единственный известный способ дышать, не задохнувшись от боли. Сол знает, что Дора видит сквозь это — она всегда видела. Он ревнует, но какой смысл признаваться? Какое это имеет значение? Соломон сжимает кулаки, чувствует, как кольцо врезается в палец. Металл тёплый от кожи, гладкий от времени. Якорь. Напоминание о лучшей версии себя. Чтобы не упасть в бездну снова.

— И да, я буду иногда здесь проездом. Раз мы теперь налаживаем торговые отношения, и я кто-то вроде водного курьера — развожу товары, грузы, подкидываю людей и свежие новости. Так что... — он пожимает плечами, и жест получается почти небрежным, — ...если захочешь просто поболтать с бывшим мужем-авантюристом, который всё ещё не научился держать рот на замке, то я буду где-то поблизости. Выпрошу у начальства пару рейсов сюда, к вам — они только рады будут нагрузить меня работой.

Голос становится тише, серьёзнее. Ирония отступает, оставляя только усталую честность. Вайс смотрит в огонь, наблюдает, как угли тлеют, медленно превращаясь в пепел. Красное свечение пульсирует, словно сердцебиение умирающего существа. Он хотел сделать Дору своим маяком. Своей причиной вставать по утрам. Но это несправедливо — возлагать на человека такой груз.

— Ты права, кстати, — добавляет Соломон почти небрежно, но слова выходят тяжёлыми, с усилием. — Насчёт того, чтобы не делать тебя смыслом. Не буду.

Он поворачивается к Долорес, встречается взглядом. В её глазах пляшут отражения костра. Маленькие оранжевые огоньки в темноте зрачков. Она измотана, но всё ещё красива. Всё ещё его Дора, которая больше не будет его.

— Найду другой смысл, придумаю его, в конце концов. Может, заведу кошку или начну коллекционировать винил — теперь он бесплатный. Или выучу наконец все созвездия северного полушария, — Сол лишь слегка улыбается, горько, но честно. — Но это не твоя ответственность. Никогда не была.

Костёр стреляет углями — один вылетает на траву, тлеет красной точкой, потом гаснет. Ночь сгущается вокруг их маленького островка света и тепла. Слышны отдалённые голоса — негромкие, размытые расстоянием до неразборчивости. Чей-то смех. Скрип двери. Звуки жизни, продолжающейся вопреки всему.

Соломон протягивает руку — не к Доре, а к бутылке, которая стоит между ними на холодной земле. Стекло прохладное под пальцами, влажное от конденсата. Сол делает глоток, и виски обжигает горло, тяжёлым теплом оседает в желудке. Он морщится от крепости, передаёт бутылку обратно Долорес.

— За то, что мы оба ещё дышим, — предлагает Вайс тост, с понимающей слабой улыбкой того, что некоторые вещи нельзя вернуть, даже если очень хочется. — И за то, что хотя бы встретились и узнали, что другой жив. Этого достаточно.

Ты лжёшь себе. Этого не достаточно. Никогда не будет достаточно. Но ты научишься с этим жить, как научился со всем остальным. Ты сделаешь вид, что всё в порядке, что ты в порядке, потому что так надо.

Над ним чужое небо без Южного Креста. Вокруг — чужая земля, чужой конец света, чужие правила. Но рядом — Дора. Живая. Настоящая. Пусть и не его. Может, уже никогда не его.

Угли медленно гаснут, остывают, превращаются в пепел. Как всё в этом мире. Серый, безжизненный прах, который ветер развеет к утру. Вайс откидывается назад, вытягивает ноги ближе к теплу, чувствует, как по мышцы немного болят от одной затёкшей позы. Промокшие ботинки неприятно и холодно напоминают о себе. Завтра придётся искать новую пару.

— Вспомнил кое-что, — говорит Сол, переключая тему на что-то более безопасное, более приземлённое. — Раз я должен поддерживать репутацию ушлого торгаша — она, знаешь ли, буквально меня кормит... — Сол усмехается, кидает короткий взгляд на причал, на следы на песке, оставленные после разгрузки товара. — У тебя случайно нет списка желаний? Не базовых вещей вроде батареек, консервов, патронов и прочего. А чего-то особенного.

Он поворачивается к Доре, и в глазах появляется искорка — не веселья, а профессионального интереса. Привычной роли, в которую легко соскользнуть.

— Книги по квантовой физике? Шотландская волынка, рок-гитара, клавесин? Семена тех редких голландских помидоров — самых страшных и чёрных? — он делает паузу, усмешка становится чуть шире. — Рождественский свитер с оленями?

Последнее Соломон говорит с такой нарочитой серьёзностью, что становится очевидно — безобидная и беззлобная шутка, способ сменить тему на ту, где можно дышать, где не нужно копаться в ранах.

— Понимаю, что охрана периметра — не совсем про составление списка пожеланий, — продолжает он мягче, — но, может, ты сама хочешь что-то? Или слышала, как кто-то вспоминал с ностальгией? Люди иногда проговариваются, особенно когда думают, что никто не слушает.

Он смотрит на Дору, и в этом простом, практичном разговоре есть что-то успокаивающее. Что-то нормальное. Что-то, за что можно зацепиться, когда всё остальное слишком сложно и слишком больно.