♫

[indent] Сорок первый участок просыпается в восемь утра.

[indent] Не в том смысле, что до восьми он спит — нет, полиция работает круглосуточно, но именно в восемь утра, когда дневная смена вваливается с бумажными стаканчиками кофе, а ночная снимает кобуры с самым блаженным выражением на лицах — вот именно в этот момент участок переключается из режима «тихое полуночное бормотание» в режим «полный хаос, каждый за себя и бог против всех».

[indent] Октябрьская жара не щадит никого: за окном двадцать восемь градусов в тени, к полудню будет тридцать два и асфальт начнёт плавиться, а стеклянный фасад превратится в гигантскую линзу, фокусирующую солнечный свет прямо на рабочие столы у окна, жаря несчастных копов как стейки на гриле. Температура в офисе — двадцать четыре градуса, может, двадцать три, и то если не открывать дверь на лестницу, через которую врывается раскалённый воздух каждый раз, когда кто-то входит или выходит. А входят и выходят постоянно: офицеры, детективы, стажёры, курьеры, адвокаты, подозреваемые в наручниках и без, свидетели, потерпевшие, родственники потерпевших и журналисты. И шум стоит с утра до вечера. Телефоны звонят без перерыва — стационарные, мобильные, служебные и личные, и каждый звонок — это чья-то проблема, чей-то кризис и чья-то катастрофа, которая требует немедленного внимания. Старый принтер размером с небольшой холодильник работает постоянно, выплёвывая листы — протоколы, формы, бланки, запросы, отчёты, копии, копии копий и копии копий копий.

[indent] Самый обычный четверг, ничего особенного и ничего нового, и у всех дела.

[indent] Кейт нависает над столом Лорен — секретарши Маккензи, маленькой женщиной с очками на цепочке — и ругается из-за канцелярии, и их вражда, по слухам, началась года три назад из-за пропавшего дырокола и с тех пор разрослась до масштабов, требующих посредничества ООН.

[indent] — Я третий раз прошу, Лорен, третий раз, и каждый раз ты даёшь мне форму шестнадцать-А вместо шестнадцать-Б, я её заполняю, и Маккензи возвращает и говорит «неправильно». Я уже третью ночь подряд не сплю из-за дела Мэтьюза, и закажи уже чёртовые синие папки!

[indent] — Кейт, я заказала синие две недели назад, но поставщик…

[indent] — Две недели! Две! Их что, из кожи динозавра шьют?!

[indent] София стоит у окна с телефоном и разговаривает с кем-то из лаборатории тоном, означающим, что чем вежливее она будет, тем сильнее лаборантам стоит её бояться, и что если результаты не появятся на её столе до завтра, она лично придёт в лабораторию и будет стоять над микроскопами, как и сделала в прошлый раз:

[indent] — Я понимаю, что у вас завал и двенадцать приоритетных запросов. Но результаты по делу Андерсон были нужны мне позавчера. Не сегодня — позавчера. Вы понимаете, что такое «позавчера»?

[indent] Стажёр Дэвис сидит на краю своего рабочего стола и с выражением почти религиозного благоговения слушает байки двух старых детективов, Маллигана и О'Нила, рассказывающих про свою молодость:

[indent] — …и вот он мне говорит, — Маллиган наклоняется к Дэвису, понижая голос до сценического шёпота, — «У меня в багажнике тридцать кило героина и два трупа, и если ты меня сейчас остановишь, я опоздаю на ужин к тёще. И вот это, дружок, будет на твоей совести». И я подумал — ну, тёща есть тёща…

[indent] О'Нил рядом хохочет, сотрясая стол и бутылочку с минералкой, а Маллиган только начинает приукрашивать ещё сильнее, потому что аудитория в виде стажёра — благодарная, а благодарная аудитория — это наркотик, на который Маллиган подсел двадцать лет назад и не собирается слезать.

[indent] И в этом хаосе Сол сидит за своим столом напротив стола Марка, и оба стола завалены бумагами, образующими многослойную конструкцию и напоминающую Пизанскую башню. Стаканчик с кофе стоит на краю между фотографией места преступления и распечаткой токсикологического отчёта, и Сол пьёт из него мелкими глотками, не отрывая взгляда от фотографий. Белая женщина сорока пяти лет, глаза закрыты, лицо спокойное и безмятежное, будто спящее, если не смотреть на контекст, а контекст — нехороший. Контекст — морг, нержавеющая сталь, белые лампы и масштабная линейка у виска. На шее погибшей блестит подвеска с серебряной птичкой, маленькая и изящная голубка с расправленными крыльями.

[indent] Рядом с Солом сидит доктор Нил Прайс, коронер, беседующий с мёртвыми чаще, чем с живыми. Доктору Прайсу шестьдесят семь лет, на макушке сверкает лысина, окаймлённая венчиком седых волос, похожим на монашескую тонзуру, а на кончике крючковатого носа сидят очки в тонкой металлической оправе, которые постоянно сползают и которые доктор Прайс поправляет средним пальцем, и Сол до сих пор не уверен, намеренно ли. Сегодня у Прайса два стажёра — студентики мальчик и девочка, оба бледные и регулярно выходят «подышать», что означает «проблеваться в ближайшую раковину», а старый доктор обращается с ними с нежностью матери-медведицы, которая учит медвежат плавать, бросая их с обрыва в реку. И док нравится Соломону: Прайс пьёт с ними кофе, травит байки, знает каждого в участке по имени и помнит дни рождения, а на его столе в морге стоит фотография жены и двух дочерей-близняшек рядом с банкой формалина, и он не видит в этом противоречия.

[indent] Нил держит в руках распечатку токсикологии и смотрит на фотографии с выражением профессионального интереса.

[indent] — Отравление. Предположительно, крысиный яд. Второго поколения, бродифакум, скорее всего. Антикоагулянт. поэтому медленно, мерзко, но эффективно. Она бы умерла от внутреннего кровотечения, если бы не успела от инфаркта. Инфаркт оказался быстрее. Организм, видимо, решил, что ждать — скучно, и выбрал экспресс-доставку.

[indent] — Временной промежуток? — спрашивает Сол, не отрывая взгляда от фотографии.

[indent] — От момента попадания в организм до смерти — от суток до трёх, зависит от дозы и от того, насколько печень решила сопротивляться. А её печень, судя по всему, подняла белый флаг часов через восемнадцать. Что, учитывая количество, которое я обнаружил в желудке, вполне логично. Кто-то не экономил.

[indent] — Способ введения? — уточняет Марк, тщательно записывая в свой блокнот новые пометки.

[indent] — Терпение, детектив. Терпение — это то, чему я учу молодёжь, — док кивает в сторону стажёров. — Правда, Эндрю? Нелл? Мы учимся терпению?

[indent] Стажёры кивают с таким сомнительным энтузиазмом, словно готовы согласиться с чем угодно, лишь бы их не заставили снова идти в морг.

[indent] — Способ — перорально, через еду или питьё. Бродифакум не имеет выраженного вкуса и запаха — ну, или имеет, но не настолько, чтобы нормальный человек заметил в еде с сильным вкусом. Карри, например. Или чили. Или — что она ела в последний раз? — Прайс сверяется с блокнотом. — Тайская кухня, том-ям с креветками.

[indent] — Заказ на двоих, — Сол листает папку с фотографиями в поисках чека, найденного криминалистами. — Доставка на дом, половина девятого.

[indent] — Но счёт оплатила она, — говорит Марк из-за своего стола.

[indent] — Какой грубый джентльмен — заставил даму платить, — кивает доктор Прайс. — И поэтому, детки, — он поворачивается к стажёрам, — старайтесь готовить сами и поменьше злоупотреблять доставкой.

[indent] Заказ на двоих, том-ям с креветками, тайский ресторан на Пиктон-стрит. Ужин, который кто-то планировал заранее, выбирая блюдо с достаточно сильным вкусом, чтобы замаскировать яд, и ресторан с доставкой, чтобы не светиться перед официантами. Кто-то сидел напротив погибшей и смотрел, как она ест свой последний том-ям — и ничего не сказал.

[indent] Сол делает пометку в блокноте, потом берёт стаканчик с кофе и, откинувшись в кресле, протягиват маленький глоток. И думает. Не о деле — с делом разберётся, тут Марк и Прайс помогут, София добьёт лабораторию, и вот тогда начнётся настоящая работа, будут допросы «где вы были в ночь с такого-то число по такое-то» и «сколько раз вы встречались с покойной». Сейчас Сол думает о том, что шутейки доктора Прайса нужно записывать. Серьёзно. Завести специальный блокнот и записывать каждую хронологически, с датой и контекстом. И потом, лет через двадцать, когда Прайс, увлечённый пасечник, уйдёт на пенсию и будет разводить любимых пчёл в загородном доме, Сол издаст эти записи как стендап на бумаге. «Доктор Нил Прайс: жизнь среди мёртвых. Сборник профессионального юмора патологоанатома, который видел вещи, от которых нормальные люди блюют, и нашёл в них смешное». Бестселлер, пулитцеровская премия гарантирована. Ну, или хотя бы хороший подарок на пенсию к пчёлам.

[indent] — Кстати, — говорит Марк, наклоняясь к фотографии, — у Эмили похожая подвеска. Серебро, подарил ей на день рождения.

[indent] Сол поднимает взгляд от стаканчика.

[indent] — Ты подарил ей точно такое же украшение как у трупа?

[indent] — Я сказал «похожая», а не «та же самая», — уточняет Марк и лишь закатывает глаза.

[indent] — Разумеется, — Сол кивает очень-очень серьёзно, изо всех сил стараясь не заржать. — Но позволь дать бесплатный совет. Как другу. Если Эмили когда-нибудь приготовит тебе том-ям с креветками — проверь состав. 

[indent] — Эмили не готовит — она больше по доставке.

[indent] — Тем более проверь.

[indent] Стажёрка хмыкает, в том время как её товарищ становится ещё бледнее, хотя, казалось бы, бледнеть дальше некуда. Сол хмыкает тоже и возвращается к фотографиям, как тут у него звонит телефон.

[indent] Сол смотрит на экран с заставкой в виде Мачете, бьющей Кольта по ушам ни за что — номер отображается незнакомый. Просто какие-то цифры длинного номера, который Сол без лишних сожалений и раздумий сбрасывает. Потому что незнакомые номера в рабочее время — это либо рекламщики, либо кто-то, кто ошибся номером и сейчас будет десять минут объяснять, что ему нужен какой-нибудь Питер из автосервиса или некая Трейси из бара. У Соломона как бы труп на фотках и три дела в производстве, Нил Прайс с двумя стажёрами и Марк с его птичкой для Эмили, и времени на незнакомые номера нет.

[indent] Сол возвращается к работе.

[indent] — Тогда в морг?

[indent] — Да, погнали, посмотрим поближе, — кивает Марк, слезая с края стола и оставляя после своей задницы измятый протокол. Сол замечает, но ничего не говорит — всё равно правки будет вносить. — Нил, тело же ещё внизу?

[indent] — Вас ждёт, детективы, — кивает док. — Мои клиенты — самые терпеливые люди на планете. Никогда не жалуются на ожидание.

[indent] Морг сорок первого участка расположен в подвальном этаже, и каждый раз, спускаясь по этой лестнице, Сол ловит себя на том, что температура на каждой ступеньке падает минимум на полградуса, и к тому моменту, когда он толкает тяжёлую дверь с надписью «МОРГ — ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», температура опускается до градусов пятнадцати, а воздух становится другим — стерильным, холодным, пахнущим дезинфекцией, формалином и чем-то сладковатым, чему Прайс даёт поэтическое название «парфюм тишины», а Марк и Сол называют менее поэтичным «запах мёртвых людей, которые не пользовались дезодорантом». Здесь тихо, никто не разговаривает особо (кроме доктора Прайса и его стажёров), не смеётся (кроме доктора Прайса, который смеётся везде) и не едят (кроме опять же доктора Прайса, который однажды доел сэндвич над открытым телом, и Сол с Марком делали ставки, было ли это провокацией или просто голодом).

[indent] И вот они стоят над телом под белой простынёй, из-под которой видны ноги с маленькой татуировкой на правой лодыжке — синей бабочкой, маленькой и выцветшей, сделанной, вероятно, в юности, когда бабочки ещё казались хорошей идеей. Прайс стягивает простыню до пояса, и тело открывается: Y-образный разрез, зашитый грубыми стежками, следы аутопсии и бледная кожа цвета воска. Прайс показывает — руки, ногти, частицы под ними; шею — без следов удушения, но с лёгкими ссадинами, «может быть от цепочки, может быть от чего-то другого»; живот — «печень была увеличена, селезёнка — в пределах нормы, почки — так себе, честно говоря, даже без яда ей оставалось лет десять при таком образе жизни, но это уже не моя территория, а терапевта, который говорил ей "пейте меньше и ешьте больше овощей", и она кивала и заказывала ещё один том-ям».

[indent] — Вопрос к залу, — Нил поднимает палец. — Кто хочет увидеть фокус?

[indent] Стажёры переглядываются.

[indent] — Док, — Сол лишь вздыхает, порядком подуставший от одного и того же трюка, который видел сотню раз в этом морге, — давайте без этого, не будем терять время.

[indent] — Теперь у неё всё время мира, — доктор лишь посмеивается. — Наблюдайте.

[indent] Он наклоняется к голове женщины и проводит рукой за её ухом, доставая монетку, которая, очевидно, была у него в пальцах всё это время, но практического опыта у дока предостаточно, за тридцать-то лет фокусов над мёртвыми телами перед живыми коллегами.

[indent] — Видите? — говорит Нил, показывая монету стажёрам. — Теперь можете купить нам всем шоколадку.

[indent] Стажёрка виновато смеётся, зажимая рот ладонью, потому что смеяться в морге над трупом жертвы кажется ей чем-то неправильным, хотя доктор Прайс считает, что смеяться в морге — единственное правильное, что здесь можно делать. Веснушчатый стажёр же просит дать ему минутку — и идёт в направлении ближайшей раковины.

[indent] Телефон Сола снова звонит — на экране отображается тот же номер. Тот же звонящий — кто бы он ни был — решил попробовать снова, но и второй раз отфутболивается кнопочкой «отклонить».

[indent] У тебя тут труп. Буквально — труп. На нержавеющем столе, под хирургическими лампами, с крысиным ядом и том-ямом с креветками в желудке. У тебя — труп, коллега, док и два стажёра, один из которых блюёт в раковину. Незнакомый номер может идти нахрен.

[indent] — Кто-то очень хочет с тобой поговорить, — замечает Марк, не отрывая взгляда от подвески в виде птички.

[indent] — Или предложить мне кредит, — Сол раздражённо дёргает плечами, надеясь, что второй сброшенный звонок будет достаточным намёком, что он не может сейчас говорить.

[indent] — Или продать страховку, — подхватывает Прайс, не поднимая головы. — Мне на прошлой неделе звонили шесть раз, предлагали застраховать жизнь. Я сказал, что работаю в морге и вижу конечный результат всех страховых полисов ежедневно. Они повесили трубку.

[indent] Проходит час, потом полтора, а потом они поднимаются обратно в общий зал, к столам, папкам с делом и принтеру, зажевавшему бумагу, и Кейт, которая ругается уже не с Лорен, а с самим принтером, обещая устроить ему ад и Афган, если тот не выдаст распечатку. И сейчас можно сделать перерыв на обед. Комната отдыха — маленькая, с окном, выходящим на внутренний двор, с диваном, который просел в середине настолько, что сидящий на нём человек оказывается в позе креветки, и с холодильником, на котором висит записка «ЕДА С ИМЕНЕМ — ЧУЖАЯ, ЕДА БЕЗ ИМЕНИ — ОБЩАЯ, МАЛЛИГАН, ТЫ УМЕЕШЬ ЧИТАТЬ», а также микроволновкой, пахнущей всем, что когда-либо в ней грелось, начиная от рыбы и заканчивая карамельным попкорном.

[indent] Сол сидит за столом, обедая бургером с ананасом, вишней и сыром блю-чиз, не являющимся преступлением против гастрономии, а наоборот представляющим национальную традицию, и Соломон готов защищать свою позицию в суде, если потребуется. Ананас — сладкий, карамелизированный на гриле, с тёмными полосками от решётки, вишня капает соком на салфетку, блю-чиз даёт приятную кислинку, и сочетание всего этого с мягкой куриной котлетой — это, по мнению Сола, лучшее, что подарила миру австралийская цивилизация после флэт уайта, бумеранга, «Безумного Макса: Дороги ярости» и национального сокровища в виде Хью Джекмана. Марк сидит напротив с сэндвичем, ветчина и сыр, классика без капли выдумки, потому что Марк — человек предсказуемый в еде, и его сэндвич выглядит как из рекламы: аккуратный, треугольный, с листиком салата, торчащим из-под хрустящей корочки.

[indent] Телевизор в углу показывает крикет, но звук выключен, и игроки на экране двигаются беззвучно, как рыбы в аквариуме.

[indent] И тут — третий звонок.

[indent] Сол смотрит на экран. Смотрит долго, три секунды, четыре, пять, а потом выразительно и максимально-страдальчески закатывает глаза в выражении «ладно, ты победил, кто бы ты ни был, ты победил моё терпение, и вот награда — я беру трубку, радуйся». Кто-то очень упрямый и несдающийся звонит уже в третий раз. Мошенники обычно не звонят трижды, страховые агенты и продажники — иногда, но не с одного номера.

[indent] — Пойду отвечу, — говорит Сол, поднимаясь из-за стола с бургером в одной руке и телефоном в другой. — Если это страховка — скажу, что работаю с Прайсом.

[indent] — А если кредит — скажи, что у тебя жена-коп с огромной пушкой, — добавляет Марк с набитым ртом. — Отпугивает на ура.

[indent] — Ага, и позову Дору к телефону.

[indent] Сол выходит из комнаты отдыха в курилку — бетонную площадку, выступающая из стены третьего этажа, с металлическим ограждением, ржавеющим в местах сварки, и с видом на крышу соседнего крыла здания — двухэтажную плоскую крышу, покрытую гудроном и утыканную антеннами и вентиляционными трубами, между которыми скапливаются лужи после дождя. Это курилка, неофициальная и немножко незаконная с тех пор как Маккензи запретил курение на территории участка, что привело не к отказу от курения, а к изобретению всё более изощрённых способов курить незаметно. Курилка, о существовании которой знают все, включая Маккензи, делающего вид, что не знает, потому что знать — значит реагировать, а реагировать — значит лишить половины личного состава единственного способа не сойти с ума в разгар смены.

[indent] Свежий воздух — тёплый, октябрьский, двадцать девять градусов, если верить градуснику на окне. Солнце стоит высоко, яркое и золотое, и небо ярко-ярко голубое, по которому лениво ползут облака, похожие на сладкую вату. Воздух пахнет разогретым асфальтом, выхлопными газами с улицы, эвкалиптом из парка через дорогу и солёным свежим океаном, который в паре километров отсюда, но чей запах добирается до центра города.

[indent] Сол кладёт бургер на перила и достаёт из кармана рубашки пачку сигарет с коробком спичек. Щёлкает, прикуривает, затягивается, чувствуя, как никотин ударяет в голову поверх кофеина и бургера с ананасом, а потом выдыхает дым, который мгновенно растворяется в тёплом сиднейском воздухе.

[indent] И берёт трубку.

[indent] — Алло?

[indent] — Добрый день. Мне нужен мистер Соломон Вайс, — слышит Сол в трубке женский голос, совершенно нейтральный, с той конкретной интонацией, которая бывает только у людей, работающих в государственных учреждениях: вежливый, но не тёплый, профессиональный, но не заинтересованный, чётко артикулирующий каждое слово как диктор новостей.

[indent] — Слушаю, — Сол настораживается, предчувствия, что разговор ему не понравится. — Кто говорит?

[indent] — Меня зовут Маргарет Холлоуэй, я сотрудник Государственного управления записи актов гражданского состояния Нового Южного Уэльса.

[indent] Сол напрягается. Не физически — тело остаётся на месте, в той же позе, с сигаретой и телефоном, но что-то внутри стягивается в холодный узел. Государственная организация звонит ему на мобильный трижды. Что-то не так, очень-очень-очень сильно не так, что-то случилось. С браком? С Дорой? Какие-то проблемы с документами, с гражданством — Дора урождённая американка, но у неё теперь двойное гражданство, они поженились официально, всё было оформлено, всё было правильно, они буквально пару недель назад отметили годовщину, один год, и всё было хорошо.

[indent] Так что случилось?

[indent] — Отдел наследственных дел и организации попечительства,  — продолжает женщина спокойно. — Мистер Вайс, могу ли я уточнить — является ли гражданка Агнес Рут Бреннан-Вайс вашей матерью?

[indent] Сол замирает, сигарета всё так же дымит, зажатая между пальцами. Дым поднимается тонкой струйкой вверх, и он единственное, что двигается, потому что всё остальное — остановилось. Рука — замерла. Дыхание — замерло. Мысли — тоже.

[indent] Бреннан. Бреннан — незнакомая фамилия. Ты не знаешь никакой Бреннан. В твоей жизни нет Бреннанов — ни на работе, ни среди соседей, ни среди знакомых, ни среди подозреваемых, ни среди покойников Прайса. Бреннан — чужая фамилия и чужие буквы, но Агнес Рут Вайс ты знаешь. Но вторая фамилия появилось после того, как ты ушёл, из тех двенадцати лет, в которые ты не существовал для неё, а она — для тебя.

[indent] — Агнес Рут… — Сол повторяет, словно пробуя на вкус слова, забытые так давно, что они кажутся чужими. — Вайс. Да, она моя мать. А Бреннан — это?… — начинает он и не заканчивает потому, что ответ — очевиден, и Соломон его знает, но не хочет произносить.

[indent] — Согласно нашим данным, Агнес Рут Вайс вступила в брак с Ричардом Кайлом Бреннаном в две тысячи восьмом году. Развод оформлен в две тысячи десятом. Фамилию «Бреннан» она оставила. Её бывший супруг сейчас проживает в Мельбурне.

[indent] Две тысячи восьмой. Тебе было двадцать три и ты только начал работать патрульным, в первый год после академии, и  снимал квартиру, скидываясь с бывшей девушкой, Марком и его девушкой вчетвером на квартплату. И в это время она выходила замуж за какого Ричарда Кайла Бреннана. Вот, значит, как. Пока ты только вставал на ноги, она надевала белое платье. Или не белое. Или вообще не платье. Ты ничего не знаешь, ты пропустил свадьбу собственной матери. И развод тоже пропустил. И всё, что было между ними — тоже. Двенадцать лет пустоты, в которых она жила, и работала, и выходила замуж, и разводилась, и всё это — без тебя. И ты — без неё.

[indent] Сол ушёл, не оглядываясь, и пошёл по дороге к автобусной остановке, там сев в автобус до Сиднея, и не вернулся. Не вернулся ни разу за двенадцать лет. Не позвонил, не написал, не отправил открытку на Рождество. Ничего. Она тоже — ничего. Связь оборвалась с его уходом, как обрывается провод, который перерезали ножницами — чисто, ровно и без искр.

[indent] Сол хмурится, тормозя себя и этот поток мыслей, потому что стоп-стоп-стоп. Может, какая-то контора слила его данные? Он ведь оставлял свой телефон компании по продаже бытовой техники, когда они с Дорой месяца два назад купили стиральную машину, «Bosch» с функцией сушки — оставил номер для доставки, а компания проебала или продала персональные данные, и сейчас кто-то пытается его развести. «Ваша мать», «наследственные дела» и вся прочая схема манипуляции — давление на эмоции, срочность, «подтвердите данные», а потом — хоба! — номер карты и всё, прощай, деньги.

[indent] — Мистер Вайс, мне нужно сообщить вам, — голос сотрудницы не меняется, остающийся на той же ровной профессиональной ноте, — что ваша мать, Агнес Рут Бреннан-Вайс, скончалась  восемнадцатого апреля текущего года.

[indent] Сол не двигается, продолжая стоять на балконе. Сигарета — в левой руке, между указательным и средним пальцами, телефон — в правой, прижатый к уху. Остывающий бургер лежит на парапете, ананас медленно выскальзывает из-под булки. Солнце всё ещё светит, вокруг тепло — двадцать девять градусов, октябрь.

[indent] — Мистер Вайс? Вы меня слышите?

[indent] Сигарета горит сама по себе, тихо превращаясь в пепел миллиметр за миллиметром.

[indent] — Да. Слышу. Продолжайте.

[indent] — Мы направляли уведомление по адресу, указанному в наших базах: квартира двадцать три, дом тридцать четыре Мэдисон-роуд, Ньютаун.

[indent] Сол слышит этот адрес, и вспоминает, что да, был такой, та самая квартира, которую они вчетвером снимали, пока не разъехались. И письмо ушло в никуда или было возвращено, или выброшено, или потерялось в том бюрократическом лимбе, где живут непрочитанные письма и неотвеченные звонки.

[indent] — Также мы отправляли уведомление по электронной почте…

[indent] Ну тут всё понятно, почта считала как спам и автоматически удалила через тридцать дней, отсеяв государственное уведомление о смерти матери вместе с рекламой пылесосов и предложением принять участие в розыгрыше автомобиля.

[indent] — …однако не получили ответа. Ваши данные в полицейской базе частично закрыты, что затруднило поиск. Мы обращались в кадровый отдел полиции Нового Южного Уэльса, но бюрократические процедуры…

[indent] — Я понимаю, — Соломон лишь кивает, соглашаясь, что да, сложновато его найти, если не знать, где искать и жив ли он вообще.

[indent] — Тело находилось в морге до середины мая, после чего было кремировано. Похоронами занималась подруга покойной — миссис Дженет Кэрри Латимер. Мы можем предоставить контактные данные, если необходимо.

[indent] — Не нужно.

[indent] Апрель, чуть меньше, чем полгода назад. Его мать умерла — и Сол не знал. Он жил, работал, ел бургеры с ананасом, пил казённый кофе, слушал шутки Прайса, спал рядом с Дорой, целовал её, отмечал годовщину свадьбы, заполнял формы, курил на балконе — и всё это время это время его мать была мертва. Уже не существовала, была кремирована, превращённая в пепел, который — где? В урне? У подруги? Развеян?

[indent] Подруга. Не сын. Подруга, какая-то Дженет Латимер, кого ты не знаешь, о ком не слышал, чьё имя для тебя — пустой звук. Она заплатила за кремацию. Выбирала урну — или не урну, или что-то другое, ты не знаешь, как хоронят после кремации, ты никогда об этом не думал, потому что тебе не нужно было думать. Ты ничего не знаешь.

[indent] — Причина смерти? — спрашивает Сол с профессиональным рефлексом-вопросом, и только произнеся, осознаёт, что спрашивает о своей матери. О женщине, которая его родила.

[indent] — Онкология. Согласно медицинским записям — рак лёгких, третья стадия на момент диагностики. Лечение продолжалось около полутора лет.

[indent] Полтора года она знала, что умирает. Полтора года лечилась, ходила на химию, принимала лекарства, теряла волосы — или не теряла, или носила парик, или повязку, или ничего. Полтора года боролась — или не боролась, сдавшаяся болезни. Или — что делала? Как жила? Что чувствовала? О чём думала в те ночи, когда не могла спать от боли или от страха?

[indent] — Мистер Вайс, я перехожу к вопросу о наследстве. Агнес Рут Бреннан-Вайс оставила имущество, которое переходит к вам как единственному прямому наследнику...

[indent] И Маргарет Холлоуэй начинает перечислять — и Сол слушает с каменным лицом и сигаретой между пальцами, уже догоревшей до фильтра и дымящейся последним умирающим дымком. Лишь успевает кинуть взгляд на пачку, яркой иллюстрацией предрекающую и ему рак лёгких, если не бросит.

[indent] Загородный дом, небольшой и  семейный. Тот самый дом, в котором Сол вырос и из которого ушёл. Небольшой — всего два этажа, с деревянной обшивкой, верандой с покосившимися ступенями и крышей из гофрированного железа, которая гремела во время дождя как барабанная дробь конца света. Участок вокруг — всего четверто акра, и наверняка заросший, потому что кто бы его стриг, подрезал кусты, полол сорняки и убирал опавшие листья с эвкалиптов, которые роняют их круглый год.

[indent] И долги.

[indent] — Долговые обязательства покойной составляют приблизительно сорок тысяч долларов, — завершает список наследства Маргарет Холлоуэй всё так же спокойно, потому что для неё это ещё одна строчка в файле и одна цифра в таблице.

[indent] Но для Сола…

[indent] Сорок тысяч долларов.

[indent] Сорок тысяч. Два банковских кредита — персональный и потребительский. Несколько микрозаймов от заёмщиков, выдающих деньги «до зарплаты» под процент, от которого у финансового консультанта случается инфаркт: двадцать, тридцать, иногда сорок процентов годовых. Легальные, но хищнические. Те, к которым идут люди, которым не дают нормальный кредит, потому что кредитная история плохая, или дохода недостаточно, или потому что им нужны деньги сегодня, вот прямо сейчас. Лекарства стоят дорого, а PBS — государственная программа субсидирования рецептурных препаратов — не покрывает всё, особенно экспериментальное лечение, которое ещё не одобрены и стоит как автомобиль, но которое — может быть — дало бы ещё полгода, ещё год, ещё  надежду.

[indent] Она брала кредит за кредитом, заём за займом, платила проценты, которые росли быстрее, чем она могла их гасить, и зарплаты управляющей кафетерия не хватало, страховка не покрывала, долги росли как раковая опухоль, удваиваясь и утраиваясь с каждым месяцем. Она влезла в долги, чтобы вылечиться, и всё равно умерла. И теперь у тебя её дом — и сорок тысяч долгов.

[indent] — Понятно, — говорит Сол, перебирая между пальцами погасший окурок сигареты.

[indent] Маргарет Холлоуэй объясняет дальнейшие шаги — документы, которые нужно подписать, встреча, которую нужно назначить, адвокат, которого, возможно, нужно нанять, — и Сол слушает, кивает, говорит «да», «понятно» и «хорошо» в нужных местах, записывая всё в блокнот рядом с делом об отравлении крысиным ядом.

[indent] — Мистер Вайс, вы можете принять наследство или отказаться от него. У вас есть шесть месяцев на принятие решения с момента уведомления. Мы направим вам полный пакет документов по адресу или по электронной почте — что вы предпочитаете?

[indent] — Электронную, рабочую.

[indent] — Благодарю вас, мистер Вайс. Примите наши соболезнования в связи с утратой. Если у вас возникнут вопросы — наш номер в письме. Всего доброго.

[indent] — До свидания.

[indent] Соломон нажимает «отбой», и экран гаснет.

[indent] Он стоит на балконе-курилке и смотрит в никуда. Просто вперёд, на крышу соседнего здания — и не видит ничего, потому что между его глазами и крышей — мутное стекло, за которым всё размытое и нечёткое, как в состоянии между бодрствованием и обмороком, когда мир существует, но не совсем, а звуки доходят с задержкой, цвета тускнеют и время тянется как карамель. Сигарета в сгорела до фильтра, пока Сол стоял и слушал. Длинный столбик пепла ещё держится на кончике, но потом наконец рушится, падая вниз и рассыпаясь, подхваченный ветром. Сол смотрит на фильтр в своих пальцах, на обожжённый край и на пепел на пальцах. Он так и не затянулся ни разу, сигарета прожила и умерла в его руке, а он не заметил.

[indent] Что ты чувствуешь прямо сейчас? Грусть? Мать умерла, и грусть — логично, нормально, то, что обычно чувствует нормальный человек. Но есть ли она, эта грусть? Поищи, загляни внутрь, окрой ту дверь в конце коридора и посмотри. Что там? Пусто. Там — пусто. Ничего не изменилось, ничего не умерло — потому что нечему было умирать. Ты похоронил эту связь, когда закрыл за собой дверь и пошёл к автобусной остановке. Похоронил без церемонии, без надгробия, без речей и цветов. И сейчас тебе сообщают, что физическое тело тоже умерло — и ты стоишь и не чувствуешь ничего.

[indent] Грусти нет. И пустота на том месте, где должна быть боль, пугает Сола больше, чем фамилия Бреннан, двенадцать пропущенных лет, рак лёгких и урна с прахом. Потому что — что это значит? Что он бесчувственный? Что он чёрствый кусок дерьма, у которого первой мыслью было не «моя мать умерла», а «долг в сорок тысяч»? Сол смотрит на сигарету, а потом наконец тушит о перила последний уголёк, вдавливая в металл и бросая бычок в пепельницу в виде жестяной банку. Смотрит на бургер, который больше не хочется.

[indent] Ничего не хочется.

[indent] Краем глаза и через стеклянную дверь, через отражение, смазанное и нечёткое, Сол видит, как Марк окне комнаты отдыха машет ему: давай сюда, хватит курить, у нас дело. Сол берёт бургер и выбрасывает в мусорку у двери, заходя обратно в здание.

[indent] И дальше день проходит как в тумане.

[indent] Соломон забывает распечатать бланки — те самые, которые Маккензи просил утром, и вспоминает только через полчаса. Идёт к принтеру и распечатывает не ту форму, шестнадцать-А вместо шестнадцать-Б.

[indent] — О, и ты туда же? Добро пожаловать в клуб, — бросает Кейт, проходя мимо, но потом останавливается и чуть щурится, смотря на Сола как смотрят на человека, который зашёл в женский туалет вместо мужского — с удивлением и лёгким беспокойством. — Всё окей?

[indent] — Да. Перепутал бланки, бывает.

[indent] Он разливает кофе на стол — стаканчик наклоняется, когда Сол ставит его на стол, и падает, расплёскивая кофе по документам, распечаткам и фотографиям — и Сол смотрит, как кофе заливает лицо мёртвой женщины с подвеской-птичкой, не двигаясь, пока Марк не вскакивает и хватает салфетки, спасая что ещё можно спасти, но фотография испорчена и нужно будет распечатать новую:

[indent] — Блядь, Сол, осторожнее! Тебя что, укусило что-то?

[indent] — Извини, задумался.

[indent] Марк и Прайс возвращаются из морга — они ходили ещё раз, Сол должен был пойти с ними, но не пошёл, сказал «догоню» и не догнал. За рабочим столом он пропускает половину разговора — они обсуждают что-то важное, о токсикологии, времени смерти и температуре тела, и док говорит что-то, Марк спрашивает другое, и они оба смотрят на Сола, ожидая комментария, а Сол смотрит в стену с плакатом «Безопасность на рабочем месте», на котором нарисован человечек в каске с поднятым вверх большим пальцем.

[indent] — Сол?

[indent] — Что? Повтори, пожалуйста.

[indent] Стационарный телефон на столе Сола звонит, только Сол не слышит. Нет — слышит, конечно, но не реагирует, просто сидит и смотрит на телефон, будто функция этого предмета внезапно стала непонятной. Телефон звонит — раз, два, три, четыре, пять — и замолкает. София, которая спустя минут десять выходит из кабинета капитана, останавливается у стола Соломона:

[indent] — Вайс, тебе Маккензи звонил. Он просит зайти.

[indent] — Да, хорошо, сейчас подойду, спасибо.

[indent] И идёт по коридору, мимо автоматов со снеками, доски объявлений и Дэвиса, который всё ещё сидит и слушает Маллигана и О'Нила, перешедших от восьмидесятых к девяностым. Маккензи в кабинете смотрит на Сола из-за стола и спрашивает, как продвигается дело, и Сол отвечает ровно, правильно и по пунктам, потому что рот говорит, а голова — где-то далеко, в доме с верандой на покосившихся ступенях.

[indent] — Вайс, ты в порядке? — Маккензи смотрит на него на секунду дольше, чем обычно.

[indent] — Да, сэр. В полном. Разрешите идти?

[indent] Ты не здесь. Тело в сорок первом участке, руки перебирают бумаги, рот произносит слова, глаза смотрят на фотографии, но тебя здесь нет. Ты в апреле. В больнице, в которой ты никогда не был. У кровати, у которой ты никогда не сидел. Рядом с женщиной, с которой ты не разговаривал двенадцать лет и которая брала кредиты на лекарства и звонила подруге, а не сыну, потому что тот был недоступен, удалён из контактов как спам-письмо из почтового ящика.

[indent] Послеобеденные часы тянутся ещё медленнее, чем обычно. Сол сидит за столом и смотрит на фотографии трупа, протоколы и цифры, но думает о сорока тысячах долларов долга, о старом двухэтажном доме и озере через полосу жёлтой травы и эвкалиптовых деревьев, где он однажды он увидел змею и побежал на берег, и мать — мать? — вытерла его полотенцем и сказала что-то. Что? Он не помнит.

[indent] Сол не помнит. Наверное, он просто плохой человек.

[indent] И вот в середине дня, когда Соломон не чувствует кофе, давно остывшего в стаканчике, он замечает на другом конце офиса, через три ряда столов, через хаос документов, коллег, телефонов и Кейт, теперь ругающуюся с факсом — замечает Марка, стоящего рядом с Долорес, которую Сол не видел весь день. Марк что-то говорит Доре, наклонившись к её уху, и кивает коротко в сторону Сола, мол, «вон твой муж, и с ним что-то не так, я не знаю что, но он после звонка разлил кофе на документы, распечатал не ту форму, не ответил Маккензи, не пошёл с нами в морг и сидит с таким лицом, будто его подменили пришельцы».

[indent] Сол кивает Доре лёгким движением головы — «встретимся в курилке», и встаёт, снова уходя на балкон. И только сейчас, проходя мимо коллег, Сол осознаёт, что он даже не подумал позвонить Доре. За все эти часы после звонка не набрал её номр или хотя бы не написал сообщение, не пошёл искать её в участке. Просто был как в тумане. Потому что — а что сказать? «Не вижу тебя в офисе. Подойди, пожалуйста, нужно обсудить поездку за наследством»? «Привет, любимая, ты где, кстати, моя мать умерла, у тебя как день?»

[indent] Слов нет. Формулировки нет. Ничего нет.

[indent] Балкон. Бетон. Парапет. Антенны на крыше. Чайка — та же или другая, кто знает, чайки все одинаковые. Солнце уже ниже, послеобеденное, тёплое и золотистое, и тени длиннее, а воздух мягче, и запах океана сильнее, чем утром. Сол садится на парапет, свесив ноги и закуривая, чтобы в этот раз затянуться. И на одну крохотную, химическую, обманчивую секунду туман рассеивается — на долю градуса и на полшага, достаточно, чтобы увидеть, как дверь курилки-балкона открывается.

[indent] Скрип двери и шаги Доры по бетону, которые Сол узнаёт с закрытыми глазами, и её силуэт, тёмный на фоне голубого неба, который Сол узнает из любой толпы, на любом расстоянии и в любом свете.

[indent] — У нас проблема.

[indent] Голос у Сола тихий, усталый и растерянный перед тем, что произошло, и он не знает, что чувствовать и что делать, но единственное, что знает — Доре можно сказать. Ей можно всё и всегда.

[indent] — Нужно на выходных съездить за город.

[indent] Сол смотрит на Дору снизу вверх, протягивая ей свою сигарету.

[indent] — Позвонили из госпопечительства. У меня наследство. Дом, участок и долгов на сорок тысяч.

[indent] Он выдыхает струйку сизого дыма, прикрывая глаза.

[indent] — И да. Мать в апреле умерла. Я сейчас узнал.

[indent] И не знает, что чувствует.

♫

[indent] Сол протягивает руку, передавая Доре сигарету жестом настолько привычным, вросшим в мышечную память, что он не требует ни слов, ни взгляда, ни мысли. А потом, после её затяжки, забирает обратно. И сигарета тёплая на фильтре от губ Доры, чуть влажная, с тем еле уловимым, почти воображаемым привкусом её бальзама для губ, или её помады, или просто чем-то неуловимым. Сол затягивается, прикрыв глаза на секунду-другую и чувствуя, как дым проходит по тому же пути, по которому прошёл секунду назад из её лёгких — их личный ритуал на двоих и непрямой поцелуй. Сол выдыхает — тонкая струйка сизого дыма уходит вверх — и вновь отдаёт сигарету обратно Доре. И чуть двигается на парапете, освобождая место рядом для неё. Сол ведь почти уверен, что этот пятачок пространства был создан архитектором сорок первого участка в единственный проблеск гениальности в море бетонного функционализма лишь с одной мыслью — хоть где-то должно быть место, достаточное для двоих, чтобы сидеть бок о бок, плечо к плечу, и делить одну сигарету на двоих, и молчать, или не молчать, потому порой молчание — тоже разговор, просто на другой частоте.

[indent] — Мы… грустим? Радуемся?

[indent] Сол моргает, слегка хмурясь и всерьёз задумавшись на пару секунд.

[indent] — Не знаю? — отвечает наконец не слишком уверенно и словно проверяя, мол, правильно, нормально, со мной всё в порядке?

[indent] — Тебя обнять? Давай я тебя обниму.

[indent] Соломон лишь кивает, не знающий толком, что сказать-то. Перебирает слова — и ни одно не подходит. «Спасибо» слишком формально, «да, пожалуйста» слишком вежливо, а «мне это нужно» слишком уязвимо. Ничего не подходит, поэтому он просто кивает, и в этом жесте столько же содержания, сколько в целой речи, просьбе и «да, обними, пожалуйста, потому что я не знаю, что происходит, и не знаю, что чувствовать, но знаю, что, если ты обнимешь, станет яснее. Как-нибудь. Почему-то. Всегда становится».

[indent] И обнимает Долорес в ответ, наслаждаясь тем, какая она тёплая. Господи, какая же она тёплая, словно солнце грело её всё утро и весь день, а потом каким-то самым непостижимым и мистическим образом впиталось в неё, и теперь Дора отдаёт это солнце ему. Волосы светятся золотом — буквально светятся, каждый волосок ловит послеполуденный свет и превращает его в тонкую золотую нить, и целая голова этих нитей как как ореол из солнца. Кожа на шее тоже светится, как и руки, обхватывающие Сола за  плечи, и глаза, в которые он успел заглянуть на секунду прежде, чем зарыться лицом в её плечо, цвета горячего шоколада, после глотка которого мир намного-намного лучше. Дора вся тёплая для него, вся золотая, и медовая, и солнечная, и живая, такая ошеломляюще живая — особенно сейчас, после звонка, трупа на столе и запаха формалина в морге. Сейчас Дора кажется живее всех живых, теплее всех тёплых, ярче всех ярких. И Солу нужно это тепло сейчас — нужно отогреться и прийти в себя от этой странной потерянности, которая не является горем, грустью, печалью или тоской. Эта потерянность холодит как наркоз или анестезия, после которой рука перестаёт чувствовать пальцы.

[indent] Он кладёт подбородок на плечо Доры и чувствует лёгкий запах духов  — цитрус, бергамот, что-то тёплое и травянистое, что-то летнее и солнечное, пахнущее так, что Сол на секунду закрывает глаза. И в этой секунде, украденной у хаоса мира, всё становится лучше, нормальнее, понятнее и легче.

[indent] — Сорок тысяч это явно хуже того счета за услуги, который мне выписал мужик в белом халате после того, как пощупал моих красавиц.

[indent] Сол фыркает тихо, не в силах сдержать усмешки, потому что тут не поспоришь, грудь Доры действительно можно описать только как «красавицы», Сол полностью солидарен с этим прозвищем. Интересно, а когда он снимает с Долорес бюстгальтер, это можно назвать освобождением красавиц от плена ужасного сиськодыщающего бракона?..

[indent] — Это очень дорогие красавицы, бесценные даже, национальное достояние, — говорит Сол, не поднимая подбородка с её плеча, и голос чуть приглушённый тканью её рубашки. — Таких беречь надо. Страховать, охранять круглосуточно и выделить отдельной строкой в бюджете.

[indent] Соломон чуть поворачивает голову на плече Доры, и в его глазах, чуть прищуренных от солнца и лёгкой улыбки, мелькает то самое знакомое и собственническое.

[indent] — И мне начинать ревновать к доктору? — спрашивает он совершенно серьёзно, очень серьёзно, максимально серьёзно, стараясь изо всех сил не смеяться и сохранять лицо. — Потому что какой-то мужик трогал мою жену. Её лучшие стороны и главные аргументы. Мне нужны его имя, фамилия, адрес и расписание дежурств.

[indent] Некий мужчина — пусть даже с медицинским дипломом и стетоскопом на шее — трогал грудь твоей жены. Профессионально. С гелем. На кушетке. При свете ламп. Да, это его работа, он делает это каждый день и для него это — рутина, протокол, «следующий пациент, пожалуйста». Но для тебя, прожигающего взглядом каждого, кто посмотрит на неё дольше трёх секунд, и кладущего ладонь ей на бедро с демонстративностью полицейского, вешающего табличку «ВЕЩЕСТВЕННОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО — НЕ ТРОГАТЬ», эта информация требует как минимум расследования.

[indent] — Но всё хорошо по анализам, красавицы ведь в порядке?

[indent] Дора ведь так легко шутит про грудь, что наконец-то Сол выдыхает — и расслабляется всем телом. Плечи опускаются, спина перестаёт быть стальным прутом, пальцы, сжатые в полукулаки, разжимаются — потому что гора с плеч. Не та гора, которая сорокатысячная, а другая, которая намного глубже, тише и страшнее — рак? не рак? результаты? И теперь, когда Дора стоит перед ним такая живая, тёплая и золотая в солнечном свете, с лёгкими духами и «красавицами», которых профессионально ощупал маммолог, эта гора уходит, рассыпаясь и превращаясь в пыль, потому что красавицы спасены, раковой катастрофы нет и можно дышать. И можно посмотреть уже на другую проблему в виде сорока тысяч долга и дома, в котором не был лет так двенадцать. И да, там уже действительно охуеть, как Дора и сказала вместо какого-нибудь совершенного бессмысленного «о боже, мне так жаль» или «ты, наверное, убит горем».

[indent] И если она реагирует на смерть чужой-не-чужой свекрови так же, как ты, то, может быть, ты не бесчувственный кусок дерьма. Может, ты просто растерялся, и это нормально или хотя бы человечно.

[indent] Потому что Дора не социопатка и не психопатка, кто бы что ни говорил, когда она садится за руль и в её глазах зажигается та самая искра, от которой Сол инстинктивно проверяет ремень безопасности и думает о завещании, — так вот, она не социопатка и раз её реакция похожа на его, то и он не бессердечный отморозок. Просто ситуация сложная и поганая, и они в ней по самые уши.

[indent] Финансово — даже без долга в сорок тысяч — всё звучало скверно задолго до звонка, ведь сбережения ушли на празднование годовщины — и они отметили её так, как люди обычно отмечают золотую свадьбу, и нет, в моменте Соломон ни о чём не жалел, как не жалеет и сейчас. Но с тех пор Долорес включила в их семье режим аварийной экономии настолько агрессивный, бескомпромиссный и суровый, что Женевская конвенция, вероятно, классифицировала бы его как «негуманное обращение с мужьями». Нельзя даже есть то вкусное, что Сол умеет готовить лучше всего — говяжьи стейки, мидии в белом вине, креветки на гриле с лимоном, том-ям — нет, не том-ям, плохая ассоциация сегодня — и пасту с морепродуктами, ризотто с грибами и ещё с кучу блюд, которые теперь запрещены. Всё, вето, мораторий, эмбарго — доотмечались, кончилась халява. Кухня ведь была территорией Сола, заведующего большей частью бытовых дел, но Дора наложила на эту территорию санкции строже, чем ООН на Северную Корею. И теперь у них в меню только рыба, картошка, рис да вода, а Сол скучает по кухне на уровне вкусовых рецепторов, умирающих от скуки. А тем временем коты питаются супер-гипер-органик-холистик-без-ГМО-без-глютена-без-совести хорошо — потому что «это наши дети, ты что, хочешь кормить детей дешёвым кормом?» И Сол смотрит, как Кольт и Мачете жрут филе тунца в желе с экстрактом розмарина, и думает: мои дети питаются лучше, чем я. Кольт ест за троих, Мачете ест за четверых, Сол и Дора едят варёную рыбу за одного. И если к этому прибавить сорок тысяч долга, то под конец месяца их оголодавшие, высушенные картошкой и рисом тела найдут в квартире в окружении двух довольных, сытых, лоснящихся котов, которые будут сидеть на их обгрызаных телах. Мачете, вероятно, начнёт с лица Сола, а Кольт — с Доры, он её любимец и мамин паршивец.

[indent] Сол наконец отпускает объятия, неохотно разжимая руки, потому что в голове туман рассеивается потихоньку. Тепло Доры сделало то, чего не смогли ни стаканчики кофе, ни сигарета, ни разговоры с коллегами, протоколы, фотографии и даже фокусы Прайса — разогнало и согрело как солнце, растопившее мороженое. Сол смотрит на Дору вблизи, на расстоянии одного вдоха, и наклоняется, целуя её в лоб. Губы прижимаются к тёплой коже, и здесь, на балконе и на работе, в двух метрах от стеклянной двери, за которой сорок первый живёт своей жизнью, у всех на виду и посреди рабочего дня в нарушение субординации — поцелуй, от которого всё остальное на секунду перестаёт существовать. Нет дела, нет трупа, нет долгов — только тепло от прикосновения губ ко лбу.

[indent] Кто-то видит, что женатики отошли помиловаться в курилку? Ну и наплевать, у них перекур, субординация подождёт.

[indent] — Если возьмём купальники, поездка будет даже неплохой, — говорит Сол чуть увереннее, ближе к тому тону, которым он разговаривает обычно, когда туман рассеян и мир стоит на месте. — Рядом с домом пляж и никаких туристов.

[indent] Ты туда один не поедешь, и ты это знаешь, и она это знает. Вы оба знаете — и это замкнутый круг взаимного знания, система зеркал, отражающих одно и то же «я не оставлю тебя» бесконечное количество раз и не требующее проговаривания. Не требующее «ты же поедешь со мной?» и «конечно, куда ты без меня». И если ты сейчас хотя бы посмеешь ляпнуть «я сам справлюсь», она пропишет тебе подзатыльник. Не больно, но обидно и заслуженно. Потому что «сам справлюсь» — это не из вашего словаря, а из словаря тех людей, у которых никого нет. А вы есть друг у друга, и это единственное наследство, которое тебе нужно.

[indent] Сол смотрит на Дору — на своё сокровище, на самую большую ценность в мире, ценнее любого наследства, ценнее сорока тысяч и сорока миллионов, сорока бесконечностей чего угодно — с улыбкой бесконечно мягкой, как бы говорящей, что он самый удачливый мужчина на свете. Может, самый растерянный сейчас, с самыми дорогими котами и самыми большими долгами, но уж точно самый удачливый, и от этого знания становится теплее, даже когда всё остальное — холодное.

[indent] И потом просит минутку жестом — поднятый указательный палец — и тянется к телефону. Разблокирует экран паролем, открывает почту и сразу видит свежее письмо — «Государственное управление записи актов гражданского состояния НЮУ», тема «Уведомление о наследстве — дело №...», три PDF-вложения, полтора мегабайта бюрократического ада. Открывает, листает, ищет адрес — находит строчку мелким шрифтом, которую копирует и вставляет в гугл-карты.

[indent] И на лице Сола медленно проступает выражение осознания, в какой же пиздец они с Дорой вляпались.

[indent] Красная точка на карте — не в пригороде, даже не получасе езды мимо заправок и указателей «Макдоналдс — 500 метров». Нет, эта метка на самом краю земли, там, где суша заканчивается скалами и начинается океан. Точка стоит на узкой песчаной полоске побережья, зажатой между океаном с одной стороны и первобытной зеленью с другой. Ни города, ни магазина, ни автозаправки, только зелень и океан. И ведёт к этой точке лишь трасса А1, а от неё отходит одна петляющая дорога, которая потом делится на ещё две, и одна из этих двух — тонкая, извивающаяся, пронизывающая дикую зелень и ведущая на юго-восток. Там вообще есть асфальт? Соломон не уверен, хотя вот гравий или грунт— может быть. Но разметка, знаки, ограничения скорости, камеры? Да там ПДД — не закон и даже не рекомендация, а скорее легенда и фольклор, передающийся из уст в уста или от кенгуру к кенгуру у вечернего костра как истории о драконах и единорогах.

[indent] — Ну и ебеня, — обречённо тянет Сол, глядя на экран. — Думал, поближе будет.

[indent] Он увеличивая масштаб карты, и дорога становится виднее, выписанная среди зелени как провокация и личное оскорбление в адрес подвески, тормозной системы и нервной системы пассажира.

[indent] — Там ПДД точно не действуют, — хмыкает Сол и смотрит на Дору лукаво.

[indent] Она завтра сядет за руль — и впереди у неё будет свободная трасса. И она точно устроит Формулу-Один, Гран-при Австралии на грунтовке. Вдавит педаль газа, и спидометр начнёт ползти вправо: восемьдесят, сто, сто двадцать, — и машина будет визжать шинами на каждом повороте, а поворотов, судя по этой кардиограмме, наберётся штук двадцать, и каждый — под углом, между деревьями, из-за которых в любой момент может выскочить вомбат или кенгуру или кто угодно другой. И она будет улыбаться той самой улыбкой, от которой у тебя холодеет позвоночник и пылает сердце одновременно. А ещё ты будешь ловить инфаркт за инфарктом и думать: «Я пережил многое, но умру от вождения своей невозможной жены, в солнечный прекрасный день, под хорошую музыку на радио, с ветром в окне и ужасом в глазах — и это будет достойная смерть».

[indent] Сол затягивается сигаретой в последний раз, глубоко, до самого дна лёгких, и после тушит окурок о перила. Бычок летит в жестяную банку-пепельницу, присоединяясь к тому, который сгорел сам, пока Сол стоял и слушал мисс Холлоуэй. Соломон смотрит на пачку, пересчитывая табачные запасы — осталось пять сигарет до следующей пачки. Надо бы купить на обратном пути… хотя при текущем финансовом положении, может, стоит перейти на самокрутки? Или на подбирание бычков за Маллиганом, который курит лаки страйк и бросает окурки с недокуренной третью, потому что может себе позволить, ведь он не должен сорок тысяч. Зато на пачке всё та же картинка. Яркая и кричащая, невозможно мимо пройти, для того и нарисованная — фотография лёгких, поражённых раком. Розово-серые с тёмными пятнами и пористым видом, который бывает у губки, использованной слишком долго и забытой, чтобы её выбросить. И надпись большими буквами и жирным: «КУРЕНИЕ ВЫЗЫВАЕТ РАК».

[indent] Рак, третья стадия на момент диагностики. Визит к маммологу с подозрением на онкологию. Или лечение полтора года, лекарства, которые не покрывает PBS, кредиты, микрозаймы и сорок тысяч долларов долга.

[indent] — Как думаешь… — чешет подбородок Сол задумчиво, всё ещё глядя на пачку, которую каждый раз доставал и думал, что да-да, рак, понятно, но у него тут стресс, коллега с шутками про трупы и прекрасная жена, которая водит как Шумахер после третьего эспрессо, ему нужна эта сигарета, без неё он не переживёт этот день. — Нам стоит бросить курить?

[indent] Он поворачивает пачку в пальцах, разглядывая её так, будто видит впервые и словно только сейчас эта картинка перестала быть абстракцией, предупреждением для кого-то другого и стала личной, с именами и одной конкретной фамилией, со счетами у маммолога и онколога.

[indent] — А то ведь серьёзно придётся место на кладбище однажды искать. И с нашим-то бюджетом…

♫

[indent] Сол не может представить, что не Дора, а кто-то другой стоял бы сейчас рядом.

[indent] Чтобы какая-нибудь другая женщина — совершенно абстрактная, безликая, из параллельной вселенной — стояла бы сейчас с ним и смотрела не со скепсисом, а отреагировала бы на перспективу поездки с энтузиазмом. С прыжками, хлопаньем в ладоши, распахнутыми глазами и восклицательными: «Ой, загородный дом! Побережье, приключение, давай-давай-давай, как романтично, мы будем пить вино на веранде и смотреть на закат!» — и Сол бы посмотрел на эту женщину, и на её прыжки, и на её хлопанье, и подумал бы: нет, не то, совсем не то. Потому что Дора фыркает и скрещивает руки на груди, разглядывающая на точку на карте с выражением, которое можно описать только как «личное оскорбление, нанесённое географией». И вот именно этот фырк, скепсис, нахмуренный лоб и это молчаливое осуждение, транслируемое на её лице так же недвусмысленно, как предупреждение о раке на пачке сигарет — именно всё это Сол хочет видеть сейчас рядом с собой. Именно Дору — честную, раздражённую, нежную, практичную, прагматичную и готовую ехать к чёрту на рога не потому, что хочет, а потому, что что он — её, и она — его. И проблемы они решают вместе, даже когда проблемы весят сорок тысяч долларов и находятся на краю континента, куда ведёт одна дорога без асфальта.

[indent] Даже Марка — лучшего друга, почти десять лет знакомства — Сол не хотел бы рядом в эту поездку. Не потому, что друг чем-то плох, а потому, что Дора — семья. Единственная семья, которая у него есть и будет. И существуют вещи, которые решают только с семьёй. Проблемы, которые несут только семье. Тяжести, которые можно разделить только с любимыми потому что, только их плечи выдержат и только рядом с ними — теплее, когда внутри ледяная, бессмысленная и пугающая пустота. Боже, да даже если бы каким-то чудом Маккензи предложил поехать — капитан, начальство, человек, чьего одобрительного кивка Сол добивается каждый рабочий день, — но всё равно нет. Только Долорес, единственная, рядом с которой Соломон может не знать, что чувствует, и это нормально, рядом с которой можно сказать «не знаю» — и не получить в ответ ни жалости, ни советов, а тёплые любящие объятия.

[indent] И да, Сол хочет быть пассажиром, когда Дора сядет за руль. Хочет с осознанным, добровольным, почти мазохистским энтузиазмом, с которым люди покупают билеты на американские горки, заведомо зная, что они будут визжать и на выходе ноги будут ватными, но всё равно покупают. Потому что адреналин, рёв двигателя и ветер в открытое окно, мелькание деревьев за стеклом на скорости, несовместимой с законами физики и здравым смыслом, и это особенное ощущение стоит каждого инфаркта, каждой побелевшей костяшки на ручке над дверью и каждой мысли о завещании в пользу двух котов. Но конечно же для виду Сол будет ворчать, шутливо страдать, хвататься за всё, что можно схватить, и закрывать глаза на поворотах, драматично выдыхая «мы умрём». Но под всеми этими слоями притворного ужаса ему нравится, когда Долорес оказывается за рулём. Нравится так, как нравятся вещи, которые немного опасны и от которых намного быстрее бьётся сердце: прыжки с моста в воду, сёрфинг на огромной волне, ночные погони на патрульной тачке и вождение Доры — всё в одной категории, из одного отдела мозга, отвечающего за адреналиновый кайф опасности.

[indent] Конечно, можно было бы не ехать, а просто подписать документы, даже не глядя. От любого наследства можно отказаться, и если Сол решит взвалить на их брак сорок тысяч долларов чужого долга — ну, Дора ему всё популярно объяснит, где он не прав. Подробно, с аргументами и выражением лица, от которого даже Маккензи порой отступает на полшага. И сорок тысяч не материализуются волшебно, даже если они вдвоём возьмут все сверхурочные, ночные и праздничные дежурства, от которых нормальные люди отказываются, чтобы хоть немного пожить жизнь вне работы. Сорок тысяч — такое количество денег, которое можно лишь в лотерее выиграть. Но если Сол в порыве кромешного идиотизма додумается купить лотерейный билет, Дора отнимет у него последние карманные. Те самые дистрофичные двадцать-тридцать долларов, которые он носит в кармане на сигареты, кофе, обед и просто мелочь, и будет права. Потому что жестокая правда жизни заключается в том, что Долорес является непревзойдённым гением финансовой грамотности, маршалом бюджетного фронта и генералиссимусом семейной экономии. А Соломон лишь скромный, но довольный повелитель кухонно-бытовых дел, чья сфера компетенции начинается на генеральной уборке и заканчивается на приготовлении ужина и чьё понимание грамотного ведения финансов примерного того же уровня, что у Кольта по вопросам ядерной физики, то есть никакое.

[indent] Но съездить нужно, даже если они откажутся от наследства — хотя бы затем, чтобы увидеть масштаб, оценить ущерб и понять, не прилетит ли откуда-то ещё какой-нибудь сюрприз типа штрафа от муниципалитета за нестриженный газон, претензия от соседей за слишком высокий забор или за то, что клён на участке уронил ветку на чью-то машину. И ещё чисто теоретически, на уровне «а вдруг» прикинуть — можно ли всучить этот дом кому-нибудь. Например, европейским туристам. Тем же итальянцам, французам, голландцам, датчанам, которые прилетают в страну утконосов, кенгуру и смертельно ядовитого всего, чтобы снять частные дома у побережья вдали от городской суеты и пожить там неделю-две. Таких опознать ведь очень легко — приезжие ходят в шортах, панамах и с камерами наперевес, засирая весь инстаграм фотографиями эвкалиптов на закате, кенгуру на рассвете и коал на ветках, не подозревая, что у коалы хламидиоз и характер хуже, чем у Соломона в семь утра. Туристы шугаются безобидных змей, неядовитых пауков-охотников размером с блюдце и тихих крокодилов, лениво греющихся на солнышке прямо под вывеской «ОСТОРОЖНО, КРОКОДИЛЫ, КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО» — и после получают три тысячи лайков от людей, которые никогда не были ближе тридцати сантиметров к крокодилу, не считая зоопарка и экрана телевизора, крутящего документалку Стива Ирвина.

[indent] В общем да, скатаются и глянут, как это счастье выглядит.

[indent] — Пошли работать, кстати. Нам нужны деньги.

[indent] — Труба зовёт, — Сол кивает, отлипнув от парапета и стряхивая пепел с рубашки. — И деньги на устриц сами себя не заработают. А я по ним скучаю, между прочим.

[indent] Ты так скучаешь по морепродуктам. Скучаешь по устрицам, по мидиям, осьминогами, крабам и креветкам. Какой ты, оказывается, простой человек. Какой приземлённый и до неприличия голодный. Думаешь порой с тоской: «Привет, устрицы. Как вы? Я скучал. Нет, всё нормально, я теперь ем варёную рыбу с картошкой, мне нравится, правда-правда. Нет, я не плачу, это аллергия на картошку». 

[indent] Они заходят обратно в офис, и там всё та же картина: принтер жуёт бумагу и пока побеждает, Кейт перешла от принтера к факсу и обещает ему то, что обычно обещают военнопленным на допросе, София разговаривает с кем-то из лаборатории тоном, от которого молоко в холодильник уже скисло, Маллиган дорассказывает Дэвису про девяностые и переходит к двухтысячным, что означает, что байки станут менее героическими и более бюрократическими, а О'Нил рядом допивает минералку и ждёт своей очереди, потому что его двухтысячные были круче. Лорен прячется за стопкой синих папок, которые наконец-то приехали, но оказались оттенка «скорее голубой, чем синий», что, по мнению Кейт, является доказательством глобального заговора канцелярской промышленности против правосудия.

[indent] — А чего Прайс веселый такой ходит? Жмурика нашли красивого? — спрашивает Дора, переключаясь на рабочий лад.

[indent] — Лучше — у него стажёры, — Сол усмехается довольно. — Девчонка молодцом, держится, а вот пацан блюёт дальше, чем видит. Явно не туда работать пошёл, ему бы в бухгалтерию.

[indent] Маккензи появляется в дверях кабинета и жестом подзывает Долорес зайти к  нему.

[indent] — Когда мы едем? Я расскажу ему все и выбью нам отгулы.

[indent] — Давай на выходных, — Соломон лишь пожимает плечами. — И отгул на понедельник, с запасом. Чёрт знает, на сколько всё затянется, но хотелось бы разобраться с этой хренью побыстрее и забыть как страшный сон.

[indent] Марк через весь офис склоняет голову и смотрит на Сола, спрашивая без слов, в порядке ли всё и нейтрализована ли катастрофа рассеянности. Сол салютует двумя пальцами от виска: всё нормально, сейчас подойду, продолжаем. Потому что ему реально сейчас стало лучше — мысли острее, мозги чище, шестерёнки в голове крутятся, система перезагрузилась и можно работать. Туман рассеялся, контуры мира обрели чёткость, токсикологический отчёт на столе снова читается, буквы снова складываются в слова, а мёртвая женщина с подвеской-голубкой — снова дело, а не размытое пятно за мутным стеклом. И всё это благодаря Долорес, паре минут на балконе, одной сигарете на двоих и тёплым любящим объятиям.

[indent] Сол успевает в последний момент, перед тем как Дора скрывается в кабинете Маккензи, сжать её ладонь в своей руке. Потому что технически это не поцелуй, который нельзя — субординация, офис, коллеги, Маккензи в трёх метрах за дверью, — но и не рукопожатие, а что-то между, для постороннего глаза выглядящее как случайное касание, но для них это почти поцелуй. И Сол шепчет, наклонившись к уху Долорес так, чтобы не слышал никто, кроме неё:

[indent] — Люблю тебя.

[indent] А потом разжимает пальцы, и они расходятся: Дора — в кабинет Маккензи, Сол — к своему столу, над которым всё так же стоят доктор Прайс, два его стажёра и Марк, рассматривающий фото, распечатанные второй раз.

[indent] — Окей, я снова с вами, — Сол падает на стул, подтягивает к себе папку, открывает и перелистывает страницы, возвращаясь к делу так, словно ничего не произошло и этот день ничем не отличается от любого другого четверга. — Что у нас по родственникам погибшей?

[indent] И возвращается в строй.

[indent] Если вечером, после форм и протоколов, у вас обоих останутся силы, если вы придёте домой и не уснёте в обнимку, не досмотрев какую-нибудь всратую комедию с Адамом Сэндлером — комедию, в которой Адам Сэндлер в сто пятьсотый раз играет Адама Сэндлера и это почему-то продолжают финансировать — то ты хочешь как следует отблагодарить её и её красавиц. Она заслуживает благодарности подробной, тщательной и со всем вниманием. Благодарности за сегодня, за объятия, за «мы грустим или радуемся?», за всё и всегда.

~

[indent] Сол стоит на парковке у дома, одетый в чёрные капри, футболку и рубашку — последняя ярко-изумрудная, с принтом белых гибискусов, лёгкая и хлопковая, немного выгоревшая на плечах, купленная в туристической лавке за два доллара и ставшая чем-то вроде парадно-выходной формой для всех случаев жизни. Сол снимает с лица солнцезащитные очки и протирает стёкла краем рубашки — гибискусы скользят по линзам, оставляя разводы, которые он протирает повторно, а потом водружает очки обратно на нос — и мир приобретает золотисто-янтарный оттенок. Сол перепроверяет содержимое рюкзака, пока есть ещё возможность обнаружить, что он забыл положить, и, вернувшись домой, закинуть, но вроде как всё на месте. Самое главное он взял — карту, распечатанную заранее, потому что хер знает, будет ли в такой глуши ловить интернет. Судя по расположению на гугл-картах, там вообще может ничего не ловить — ни связь, ни интернет, ни здравый смысл, ни полиция, ни служба спасения. Там максимум ловят только рыбу, если она есть, и малярию, если не повезёт.

[indent] Не хватало вам только заблудиться. Прямо как в каком-нибудь фильме ужасов про парочку молодожёнов, свернувших не туда и нашедших смертельные неприятности. Что-то такое ведь было в «Райском озере» — молодая пара приезжает отдыхать, тишина, покой, вода блестит, птички поют, всё идиллическое и прекрасное, а потом появляется банда малолетних отморозков, и дальше — ну, грустно всё дальше было. Мужчина умирает в муках в середине фильма и его сжигают, женщина в финале оказывается в доме родителей этих малолетних чудовищ, и её судьба хуже смерти. Жаль персонажа Фассбендера, кстати, хороший был мужик. Ты помнишь, как смотрел и думал ещё, что окажись вы на месте главных героев, то отпиздили бы шпану малолетнюю, берега попутавшую, в первые же пять минут и поехали бы домой спокойно.

[indent] Зато вот купальники Сол взял — потому что ну а вдруг? Вдруг они с Дорой реально захотят расслабиться на побережье, вода будет тёплой, а день окажется не таким поганым, как обещает. Вдруг найдётся полчаса или побольше на то, чтобы просто лечь на песочек, закрыть глаза, послушать океан, загорая с кайфом, ни о чём не думая и дыша солёным воздухом, лишь наслаждаясь солнцем на коже и… И блядь, это же реально «Райское озеро» получается, всё как по сценарию. Молодожёны, побережье, глушь, одна дорога без асфальта, отсутствие связи и «давай искупаемся». Там тоже решили искупаться. И чем это кончилось, м?

[indent] Ладно. Не думать, не думать о фильмах ужасов про романтические поездки.

[indent] Сол проверяет, что точно не забыл взять солнцезащитный крем — потому что сегодня тридцать градусов и солнце стоит так высоко и светит так ярко, что, если не намазаться, к вечеру они с Дорой будут как варёные лобстеры. Две бутылки воды по два литра лежат на заднем сиденье, потому что обезвоживание — не шутка, а способ умереть, и Сол предпочитает другие способы, например, старость, или переизбыток оргазмов, или инфаркт от вождения Доры, или удушение подушкой за рубашку с гибискусами. Аккумуляторы для телефонов заряжены со вечера до ста процентов, набор отмычек лежит в бардачке — ключи Соломон забрал, конечно, но всегда может случиться какое-нибудь дерьмо и у них с Дорой не будет настроения ждать слесаря, который потеряется потому, что GPS не видит точку на этой terra incognita, «здесь водятся драконы». Но самое главное — аптечка, забитая и утрамбованная всякой всячиной, но особенно антигистаминным, потому что Сол не помнит, есть ли у него на что-то аллергия в родных краях, и на случай, если Дору укусит какая-нибудь тварь из тех, что водятся в зарослях, а на побережье водится всё и всё кусает.

[indent] Сол закидывает рюкзак на заднее сиденье и обходит машину, остановившись у водительской двери, открывая её и и отвешивая поклон Доре — почти шутовской, театральный, с размашистым жестом руки:

[indent] — Прошу, моя королева.

[indent] Ты отдаёшь ей руль. Добровольно. Осознанно. С полным пониманием последствий. Ты знаешь, что произойдёт и что из-под шин повалит дым как от ракеты при старте. Ты знаешь, что обгонять она будет всё, что движется медленнее ста двадцати, включая собственную тень. И машина будет прыгать по ухабам как кенгуру на спринте, ты сам будешь подпрыгивать на сиденье, и каждый такой прыжок будет сопровождаться тихим «пиздец», а каждый «пиздец» — её смешком. И всё-таки отдаёшь потому, что она обожает скорость, а ты обожаешь её.

[indent] Сол садится на пассажирское сиденье и пристёгивается так драматично, словно готовится к прыжку с парашютом или старту космического корабля. Дёргает ремень, проверяя натяжение — нормально. Проверяет ручку над дверью — на месте, крепкая, выдержит. Проверяет собственный пульс — сейчас в норме, потом подскочит до сто двадцати. Сол смотрит на Дору и улыбается ей азартно:

[indent] — С ветерком.

[indent] И включает музыку.

♫

[indent] Кот Шрёдингера одновременно и жив, и мёртв, пока не откроешь коробку.

[indent] И Соломон тоже одновременно и жив, и мёртв, и стар, и молод, и счастлив, и перепуган до состояния, несовместимого с достоинством офицера полиции — всё это одновременно, на одном и том же пассажирском сиденье авто, летящего по трассе со скоростью, которую Сол предпочитает не видеть на спидометре, потому что есть вещи, которые лучше не знать, и точная скорость, с которой Дора ведёт автомобиль по трассе — одна из таких вот вещей. Наряду с калорийностью кошачьего корма Кольта и Мачете, реальной стоимостью отпразднованной годовщины и ответом на вопрос, сколько раз Долорес нарушила правила дорожного движения с момента получения прав.

[indent] Жив потому, что адреналин и кровь горячее, чем была, когда они ещё стояли на парковке и Сол ещё мог дышать нормально. А сейчас кровь кипит и бурлит, несущаяся по артериям и венам с той же безрассудной скоростью, с которой Дора несётся по трассе, игнорируя разметку, знаки и само понятие скоростного режима. И сердце колотится так, что Сол чувствует пульс везде: в горле, в висках, в кончиках пальцев, вцепившихся в ручку над дверью с хваткой утопающего. И вот это острое, яркое, горячее ощущение, что он на самом-самом краю, на тончайшей кромке между «я существую» и «я только что существовал», заставляет впитывать мир вокруг с жадностью, с которой пустыня впитывает первый дождь за три года.

[indent] Мёртв потому, что любая секунда может быть последней. Дора входит в поворот на скорости, от которой законы физики ходят в бессрочный отпуск, шины визжат, гравий летит из-под колёсе, а центробежная сила вдавливает Соломона в кресло — и ремень впивается в плечо и в шею, пока внутренние органы перемещаются из одной стороны тела в другую как вещи в чемодане, который швырнули. И на одно мгновение Солу кажется, что всё, конец, что сейчас они с Дорой влетят в дерево или в скалу, или в другой автомобиль, тем самым внеся вклад в мировую статистику ДТП. И их тела — или то, что от них останется — найдут через неделю, а может, через месяц или вообще никогда, потому что в этих зарослях трупы не находят. Холодный пот на спине, между лопатками и на лбу — инстинкт самосохранения бьётся в истерике, рвёт на себе метафорические волосы и орёт: «Выйди из машины немедленно, сейчас же, прямо сейчас, открой дверь и выкатись на асфальт, дорожный ожог лучше смерти, любой ожог лучше смерти, выйди-выйди-выйди!» — и Сол не выходит, ведь дверь заблокирована, ремень пристёгнут, руки вцепились в ручку, ноги упёрлись в пол и вообще — куда выходить на скорости сто пятьдесят? В вечность?

[indent] Сто тридцать. Сто сорок. Сто пятьдесят. Стрелка спидометра, которую ты видишь боковым зрением, даже когда не хочешь видеть, ползёт вправо, и каждым километром ты седеешь и стареешь. По году за каждый вираж, по десятилетию за каждый обгон по встречке и по четверти века за каждый ухаб, на котором машина подскакивает, на секунду отрываясь от дороги. Тебе двадцать девять. Через три поворота — сорок. Через пять — шестьдесят. А через десять — ты столетний старик, у которого трясутся руки и подкашиваются ноги. А потом, на прямом участке, когда она вдавливает педаль в пол  и мир превращается в размытую полосу зелёно-голубого, а ветер ревёт как реактивный двигатель — ты мгновенно молодеешь. До двадцати. До пятнадцати. До десяти. Бесконечная петля из жив-и-мёртв, стар-и-молод. Кот Шрёдингера на пассажирском сиденье, в рубашке с гибискусами и солнцезащитных очках.

[indent] Зелёный пейзаж за окнами авто — смазанное скоростью сплошное изумрудное пятно и калейдоскоп, в котором кто-то заменил все стёклышки на один цвет — зелёный, зелёный, зелёный, бесконечный и ошеломляющий зелёный, в котором тонут отдельные деревья и отдельные дорожные знаки, и их Сол не успевает прочитать, а Дора даже не собирается, потому что дорожные знаки — это рекомендации для менее талантливых водителей (читай — лохов). Горячий ветер бьёт в приоткрытое окно, врывающийся в салон и несущий запахи эвкалипта, океанской соли и раскалённой земли. И солнечный свет, пробивающийся сквозь жёлто-рыжие стёкла очков Сола, превращает весь мир в золотистую фотографию, слегка пересвеченную и от этого ещё более красивую, и Сол, даже сейчас, при ста пятидесяти километрах в час и с побелевшими костяшками на ручке, думает: чёрт возьми, красиво.

[indent] Дора обгоняет чей-то фургон, выруливая на встречку с такой невозмутимой уверенностью, словно встречная полоса — её личная территория, выданная ей вместе с водительскими правами и свидетельством о браке: «Долорес Герда Вайс, право на управление транспортным средством и обе полосы любой трассы Австралии, бессрочно». Дора завершает обгон за секунды до того, как грузовик пролетает мимо, обдавая их волной горячего воздуха и дизельного выхлопа, и Сол закрывает глаза и думает, что он видел свет, фары грузовика, и вот такой вот конец — встретить последний свет в буквальном смысле.

[indent] Сол лишь успевает выкрутить колёсико плеера на панели управления громче, на весь максимум, потому что если уж умирать, то подпевая хотя бы под хороший саундтрек. Из колонок — «I Fink U Freeky», Йоланди Фиссер визжит в микрофон с южноафриканским акцентом, бит долбит по барабанным перепонкам с частотой пулемёта, а Сол лишь подпевает, любуясь Дорой, своим ураганом, которому дали ключи от тачки и сказали «развлекайся». Потом врубает «Feel Good Inc», и издевательский самодовольный смех в начале трека звучит как смех самой судьбы, наблюдающей за ними и думающей: «Ну-ну, посмотрим, доедете или влетите в эвкалипт. Давайте, дерзайте. Я ставлю на эвкалипт». Дальше в плейлисте — «Sabotage», и тут Сол стучит свободной ладонью по колену в такт, потому что физически невозможно слушать неподвижно — как невозможно не моргать, не дышать и не ревновать к маммологу. «Sabotage» входит в тело через уши и берёт под контроль моторные функции, и Сол нахрен забывает, что он несётся в стальной коробке со скоростью птицы-сапсана в пикировании, и что за рулём Дора, чья реакция на дорожный знак «ограничение 80 км/ч» — издевательски поднятые брови и нажим на педаль газа. И завершает хит-парад «Bad Romance», и вот тут Сол позволяет себе ржать между подпеваемыми куплетами и припевом, потому что название трека идеально описывает их отношения — роман, в котором жена несётся по трассе со скоростью гепарда, ужаленного осой в задницу, а муж вцепляется в ручку и составляет завещание в уме — вот их тема, гимн и саундтрек.

[indent] Они вылетают на прямой участок трассы — и всё, Долорес выжимает из машины максимум, заложенный инженерами и ещё немного сверху из тюнинга, и двигатель ревёт как зверь, которого держали на цепи и кормили рыбой с картошкой и наконец отпустили на волю. И Сол готов поклясться на конституции и на здоровье красавиц Долорес, что на каком-то ухабе бездорожья автомобиль подскакивает и пару метров просто летит, не касаясь колёсами трассы, паря над асфальтом как птица или как самолёт на взлёте, как чёртов космический шаттл. И на эти два-три-четыре метра невесомости Сол перестаёт быть живым, как и перестаёт быть мёртвым, становясь чем-то третьим — чем-то бестелесным, существующим между вдохом и выдохом, ударами сердца, между «жив» и «причина смерти — Долорес за рулём». Потом колёса касаются асфальта с ударом, от которого подвеска стонет и зубы лязгают, и мир с гравитацией возвращаются, и ужас с восторгом возвращаются, и всё продолжается.

[indent] Ты штурман, у тебя на коленях — распечатанная карта, и ты пытаешься следить за маршрутом, насколько это вообще возможно, когда тебя трясёт как шейкер в руках бармена, решившего побить мировой рекорд по скорости приготовления мохито. Буквы на карте прыгают и двоятся, линии дорог сливаются в паутину, номера трасс расплываются в кашу, и единственное, что ты можешь — успевать командовать как штурман на ралли, выкрикивая «направо!», «налево!» и «прямо-прямо-прямо!» голосом, в котором профессиональная компетентность вступила в неравный бой с животной паникой и адреналиновым восторгом.

[indent] — Перерыв на заправку и туалет. И... Может, поедим? — спрашивает Дора, остановив машину у заправки.

[indent] Сол поправляет сползшие очки и пытается вдохнуть, просто набрать воздуха в лёгкие, сжавшиеся до размера грецкого ореха и забывшие, что их функция — дышать, а не панически сокращаться при каждом повороте руля. Горло сухое, язык присох к нёбу, а желудок вжался в позвоночник с такой силой, что между ними не осталось ни одного внутреннего органа — все мигрировали в конечности как жители города, бегущие от землетрясения. Кровь шумит в ушах океанским прибоем, и Сол наконец-то понимает, как чувствуют себя космонавты после выхода из центрифуги. Только космонавтам платят зарплату, соответствующую уровню запредельного стресса, а Сол делает это бесплатно — по любви.

[indent] Он смотрит на Дору, спокойную и невозмутимую, словно не она только что провела этот автомобиль через серию поворотов, каждый из которых мог стать их последним, на скорости, при которой нормальные люди теряют сознание, ненормальные — волю к жизни, а Долорес лишь подпевает и корректирует зеркало заднего вида. И Сол не может удержаться — не может физически, биологически, химически, на уровне клеток, гормонов и всех миллионов нервных окончаний, которые составляют нервную систему человека и которые прямо сейчас вибрируют одним единственным сигналом: «Она. Рядом. Сейчас. Немедленно». Весь адреналин требует выхода, и Сол перегибается через центральную консоль — ремень впивается в шею, больно, но наплевать, прям совсем наплевать — и хватает Дору за плечо одной рукой, вминая пальцы в ткань футболки, запускает другую ей в волосы, в затылок, горячий от солнца, от вождения и от того, что это просто она — Долорес, всегда горячая, физически и во всех остальных смыслах, — и притягивает к себе, целуя. Глубоко, голодно, с яростью и нежностью, которые у них всегда идут неразлучной парой, сплавленные и неразделимые как две стороны одной монеты. Потому что его горячая, опасная, безумная, невозможная жена-гонщица — прямо здесь, на расстоянии перегнуться-через-консоль, с запахом цитрусов, горячей кожи и адреналина, который, оказывается, тоже пахнет — остро металлически, как пахнет кровь и как пахнет победа. И Сол конкретно подсел — подсел на неё, на этот экстрим и опасность, на эту скорость с ощущением, что летит и может разбиться, но рядом Дора и поэтому не разобьётся. Подсел как на самые сильные, тяжёлые и разрушительные запрещённые вещества, только это сильнее, интенсивнее, опаснее и совершенно легально — ну, если не считать примерно тридцать пять нарушений ПДД за последний час.

[indent] Она вся такая — интенсивная во всём, за рулём, на работе и в спальне. И за ней нужно поспевать, всегда и во всём. Не обгонять — её не обогнать, это физически невозможно и просто самоубийственно, но поспевать, держаться рядом и не отставать. Потому что она не ждёт — летит, и ты летишь с ней. Или остаёшься на обочине, глотая пыль из-под её колёс.

[indent] — Да, да, да, — выдыхает Сол, оторвавшись от губ Доры и смотря на неё расширенными зрачками и с совершенно идиотской, но счастливо-неудержимой улыбкой. — Хорошая идея, давай, я только за.

[indent] Он отстёгивается, нашаривая пряжку ремня, который только чудом не врос в рёбра, и освобождается, открывая дверь и вылезая из машины. Чувство гравитации приходит не сразу: ноги касаются асфальта, и неподвижная земля, которая никуда не летит и никуда не поворачивает, чуть покачивается, и Сол стоит секунду, держась за дверцу, пока обиженный вестибулярный аппарат нехотя вспоминает, что такое горизонталь и зачем она нужна.

[indent] Они заправляют авто — бензин, пистолет в бак, цифры на табло, запах топлива и перегретого асфальта. Туалет один на всех, общая кабинка для всех полов, рас, возрастов и уровней отчаяния, пахнущая просто ужасно, как пахнут придорожные туалеты в любой стране мира, от Австралии до Зимбабве. Зато забегаловка кажется вполне приличной по меркам придорожной кафешки — Сол придерживает перед Дорой дверь и на пороге окидывает взглядом помещение.

[indent] — Сегодня мы пируем, — резюмирует он, чуть усмехаясь, потом что ура, разнообразие в картофельно-рыбно-страдальческом меню.

[indent] Потёртые диваны из красного облезлого и потрескавшегося кожзама. Чёрно-белая плитка на полу, фотообои с пальмами на стенах, выцветшие до бледно-зелёного и с пузырём в правом верхнем углу. Рыжие светильники над головами старые, пыльные, с дохлыми мотыльками внутри плафонов, превратившими каждый светильник в маленький морг для насекомых. Но зато пахнет здесь восхитительно. Мясо на гриле, от одного аромата которого слюнные железы немедленно объявляют мобилизацию и переходят в режим боевой готовности; кофе из машины, которая, судя по звукам, является ровесницей принтера из участка и родственницей ему по по степени ненависти к собственному существованию; и ещё сахарные кексы — маленькие и круглые, с глазурью и разноцветной посыпкой.

[indent] За стойкой — седовласая женщина в фартуке, загорелая до цвета карамели и с настолько мускулистыми руками, которые, вероятно, могут открутить голову за грубость при заказе. За столом у окна развалилась компания студентов — все с рюкзаками, полевыми биноклями и определителями птиц, биологи на полевой практике, судя по обрывкам беседы о миграционных паттернах какого-то вида. И два реднека у стойки. Один мужик огромный — именно в глубинковом смысле, в котором «огромный» означает человека, чьи предки боролись с крокодилами каждые пять минут и выигрывали. Второй чуть поменьше, в выгоревшей бейсболке и ручищами, способными согнуть арматуру и завязать рельс бантиком.

[indent] Два реднека в забегаловке посреди глуши. Ты видел этот фильм. Ты точно видел этот фильм — про двух реднеков и несчастных студентиков, которые мрут как мухи. Реднеки выглядят жутко, и все думают, что это ужасы, а на самом деле — нет, это комедия. Или комедия ужасов? Что-то вроде «Кто-то там против зил зла»? Не можешь вспомнить название, потому что твой мозг до сих пор трясётся и отказывается обрабатывать любые запросы, не связанные непосредственно с дыханием и приёмом пищи.

[indent] Сол подходит к грифельной доске с ценниками — и смотрит долго, а потом моргает, протирает очки и смотрит ещё раз внимательнее. Потому что цены раза в три меньше, чем он привык. Бургер за ту сумму, за которую в Сиднее не купишь даже салфетку к бургеру. Креветки за столько, сколько стоит проезд в городском автобусе, причём в одну сторону. А кофе за цену, которую Соломон готов заплатить просто за то, чтобы понюхать кофе, не говоря уже о том, чтобы его выпить. Сол поворачивается к Доре с таким выражением на лице, будто он несчастный путник, заблудившийся в пустыне и обнаруживший оазис, или военнопленный, получившего амнистию за пять минут до расстрела.

[indent] — И, кажется, не умрём ни от голода, ни от бедности, — выдыхает он благоговением, обычно приберегаемым для появления Доры в нижнем белье.

[indent] Не умрёте, если не будете смотреть в глаза реднекам. Ты смотрел достаточно ужасов, чтобы знать: зрительный контакт с местным населением в придорожной забегаловке посреди глуши — это первый акт трагедии, за которым следует второй акт (странные звуки ночью), третий акт (бензопила) и финал (титры с посвящением «основано на реальных событиях»). Не смотри. Не кивай. Не заводи разговор. Заказывай, плати, ешь и уезжай живым.

[indent] Сол берёт себе холодную вишнёвую колу, жареных креветок в хрустящей панировке, кольца кальмара в кляре с лимонным соком и бургер с курицей, сыром, салатом, помидорами и кисло-сладким соусом, который капает на пальцы, на салфетку и на одежду, если не быть осторожным.

[indent] — Картошку? — спрашивает женщина за стойкой.

[indent] Соломон лишь нервно смеётся и спешно качает головой:

[indent] — Нет, спасибо. Без картошки, пожалуйста.

[indent] Если он увидит ещё одну картофелину в ближайшие часы, то лично напишет петицию в парламент с требованием признать этот клубень оружием массового поражения.

[indent] Они сидят за столом, Сол попивает колу — лёд позвякивает о стенки стакана при каждом глотке, кола шипит и пузырится, вишнёвый привкус ложится на язык — и смотрит на карту, развёрнутую рядом с тарелкой.

[indent] — Почти приехали, — водит Сол пальцем по линии дороги, которая извивается среди зелёного буша. — Можно было бы срезать, конечно, но я в юности как-то срезал, вот здесь примерно, и потом дня два ещё шатался.

[indent] И предпочитает не уточнять, почему шатался — за соседним столом студенты-биологи, которые, услышав слово «лес», могут начать задавать вопросы о местной живности, на которые он не готов отвечать.

[indent] Сол поднимает взгляд от карты и смотрит задумчиво на Дору несколько долгих секунд.

[indent] Как она отреагирует? Дом её юности — двухэтажный особняк расписными обоями, роялем и каминным залом, каррарским мрамором и фамильным серебром. И теперь она увидит, что за твоей спиной, и ты не знаешь, что она подумает, но не хочешь унизительной жалости. Понимаешь мозгами, логикой и рассудком, что она любит тебя и что ничего не изменится. Понимаешь всё, но тревога не слушает мозги, она лишь шепчет: а вдруг.

[indent] Сол не даёт тревоге выхода, закрывая крышку и сосредотачиваясь на настоящем: вишнёвая кола, хрустящие кольца кальмара, карта на столе, солнце за окном, Дора напротив. Настоящее — вот оно, будущее — через полчаса, и дальше поживём — увидим.

[indent] Они заканчивают с едой и заказывает ещё кое-что с собой, потому что цены такие, что грех не взять, и потому что кто знает, когда они в следующий раз окажутся в месте, где креветки стоят дешевле, чем проезд. И бутылку воды — ещё одну, на всякий случай. И вторую вишнёвую колу — потому что можно.

[indent] А дальше снова машина, трасса А1, ветер в окно, плейлист из колонок. Дора за рулём, Сол на пассажирском, и кот Шрёдингера, который одновременно жив и мёртв, и бесконечно благодарен за вишнёвую колу и за каждую секунду, в которой он ещё не является статистикой смертности в авариях. Потом — поворот на юг и трасса поменьше, деревья подступают ближе, смыкаясь над дорогой зелёным тоннелем, сквозь который солнце пробивается пятнами и полосами, а воздух кажется плотнее, более влажный и пахнущий тёплой землёй, вечнозелёными листьями, чем-то цветочным и океанской солью. И вскоре становятся видны признаки какой-никакой цивилизации: маленькие коттеджные дома, разбросанные среди зелени как грибы после дождя: один — здесь, с покосившейся калиткой и велосипедом на крыльце; другой — через двести метров, с белым забором и почтовым ящиком, увитым каким-то вьющимся растением; третий — за поворотом, полускрытый кустами.

[indent] — Сбрось здесь, — просит Сол, вглядываясь в карту. — Направо. Вот тут, видишь, указатель… Теперь налево, вниз по улице… И ещё раз направо.

[indent] Дорога сужается до одной полосы из потрескавшегося асфальта, через который пробиваются какие-то сорняки с жёлтыми и белыми цветами, растущие прямо из разломов покрытия. По бокам — низкие деревянные заборы, потемневшие от дождей и солнца, калитки и почтовые ящики на деревянных столбиках, покосившихся от ветра. Везде тихо, и впереди открывается океан. Безграничный синий, блестящий и сверкающий в солнечных лучах — необъятная слепящая синева, в которой солнце дробится на миллиарды осколков света, и каждый осколок — маленькая звезда на воде, а вместе они — галактика, вселенная, бесконечность, лежащая прямо перед ними. И запах ударяет сильнее — соль, йод, водоросли и влажный песок, сплошной океан, который не спутаешь ни с чем и который для означает «дом». Или означал когда-то.

[indent] — Нам нужен третий, — Сол хмурится, вглядываясь в ряд домов вдоль побережья, маленьких и одно-двухэтажных, типично построенных не для красоты, а для жизни людей, которым нужна крыша, стены и вид на океан, а всё остальное уже ненужная роскошь.

[indent] Сол всматривается и пытается вспомнить, какого цвета были стены. Были ли скамейки на веранде? Кресло-качалка, ставни на окнах, был ли флюгер? А табличка с номером? Хоть что-нибудь, хоть один крючок, за который можно зацепиться и вытянуть из трясины памяти.

[indent] Семнадцать лет — достаточно, чтобы помнить цвет стен. Это достаточно, чтобы помнить хоть что-нибудь, кроме ничего. Может, это тревожный признак и к тридцати пяти ты начнёшь забывать имена коллег, к сорока — своё имя, к пятидесяти — её имя. Может, старость ты встретишь деменцией, забывая лица и путая день с ночью, не в силах попросить, чтобы тебя милосердно пристрелили. Или ты просто не хотел помнить. Может, память — умная система фильтрации, которая выбросила из архива всё, что тебе больше не нужно.

[indent] И тут Сол видит акацию. Высокую, раскидистую и цветущую жёлто-золотистыми соцветиями — пушистыми, яркими, похожие на маленькие солнца. И Сол помнит эту акацию. Помнит, как мальчишкой лет десяти — одиннадцати? двенадцати? — полез на дерево, добрался до третьей развилки, и нога соскользнула, кора ободрала ладони, а мир перевернулся и земля ударила в спину. Лодыжка хрустнула, и потом прадед вправлял ему ступню, пока он кусал губу до крови, чтобы не заорать, потому что орать — стыдно, орать — для маленьких, а он не маленький, ему то ли десять, то ли одиннадцать, то ли двенадцать.

[indent] — Притормози тут, — говорит Сол тихо.

[indent] И смотрит на акацию, на коре которой чем-то острым — перочинным ножом, наверное — нацарапаны буквы. Кора наросла вокруг них за эти годы, но не стёрла — буквы вросли в дерево, ставшие его частью: С+Т.

[indent] «С» — ты. «Т» — кто? Тэйлор? Тара? Тина? Было имя и было лицо — загорелое, с веснушками? с ямочкой на щеке? с чёлкой? ты не помнишь ничего, кроме того, что было чувство — горячее, подростковое, неловкое, абсолютно серьёзное тогда и совсем невесомое сейчас. Потому что все парни и девчонки так делали, разве нет? Вырезали инициалы на деревьях, на скамейках, на заборах, на всём что только можно и нельзя. Романтическое переживание юности, запечатлённое на теле дерева, которое оказалось долговечнее самих переживаний. «С + Т» — вечная любовь, обещанная перочинным ножом на коре акации и продлившаяся до конца летних каникул.

[indent] Сол усмехается и смотрит на дом, на табличку с нарисованной цифрой — тройка.

[indent] — Нашли.

[indent] Он вылезает из машины и потягивается всем телом, вслушиваясь в тишину, заполненную лишь гулом прибоя метрах в семидесяти, чайками и ветром, перебирающий листья деревьев. Странно быть здесь. Он ведь когда-то купался вот в этой воде и пару раз чуть не утонул, когда течение утаскивало. И ещё ведь были качели на этой акации — на одной из нижних ветвей висела автомобильная шина, привязанная верёвкой руками прадеда. И лес за домом — густая непролазная чаща, зелёная стена из эвкалиптов, акаций, папоротников и ползучих лиан, среди которых он прогуливал школу, спиздив портативный плеер у какого-то туриста — люди бронировали летние дома на побережье, приезжали на недели и беспечно оставляли вещи на верандах.

[indent] Сол смотрит на дом, на белые стены — не новые, но и не убитые, выкрашенные, может быть, года два-три назад, краска ещё держится. Небольшая декоративная оградка вокруг — деревянная, низкая и больше обозначение границы, чем защита, и калитка чуть приоткрыта на ржавых петлях, которые, вероятно, скрипят, если их тронуть. Крыша целая, окна тоже, все четыре на фасаде, но пыльные — пыль видно даже с дороги. Зато веранда с горшками, в которых цветут растения, политые дождями, которые на побережье идут часто и щедро. Но сам участок участок зарос, превратившийся в сплошной зелёный ковёр сорняков по пояс.

[indent] — Вроде прилично выглядит, — говорит Сол, подхватывая Дору под локоть и кивая на дом. — Я ожидал худшего. Мой отъезд, видимо, пошёл на пользу бюджету. Ремонт сдел…

[indent] И замолкает на полуслове, когда замечает, как на досках веранды, в солнечном пятне между горшком с суккулентом и деревянными перилами, что-то шевелится.

[indent] Сол прищуривается и снимает очки — в жёлтых линзах трудно различить детали и мозг отказывается верить тому, что видят глаза. Потому что — вселенная, серьёзно, блядь? — на веранде его бывшего-нынешнего дома лежит змея. Свёрнутая кольцами перламутровых переливов и ярко-зелёная  — почти неоновая, кислотная, ядерная, такого насыщенного зелёного, которым подсвечивают злодеев в мультфильмах и маркируют опасные отходы. Зелёный древесный питон длиной метра полтора и желтыми глазами-бусинами, глядящими на Сола и Дору с выражением, которое — если бы змеи умели иметь выражения — означает одно из трёх: «добро пожаловать», «вы заблудились» или «вообще-то это мой дом, будьте так любезны предъявить приглашение». Тонкий раздвоенный язык высовывается на секунду, пробуя воздух на вкус, а потом исчезает в пасти.

[indent] Сол замирает, рука всё ещё на локте Долорес, и смотрит на рептилию, свернувшуюся зелёным шлангом.

[indent] Окей, вот это приём, вот это «добро пожаловать домой, сынок». Питон, греющийся на веранде как подарок, который никто не заказывал и никто не хочет, но который тем не менее доставлен и ждёт вручения. Не ядовитый, что уже хорошая новость. Он просто сжимает и душит, и если ты не суслик, не кролик и не крыса, тебе ничего не грозит, кроме обнимашек, которые, впрочем, могут переломать пару рёбер, если питон решит, что ты ему понравился. Но сейчас это просто охуенно красивая и миролюбивая змея, которая нашла себе местечко для солнечных ванн. Но вот плохая новость — твоя жена и змея перед ней.

[indent] — Он не ядовитый, — говорит Сол спокойно тем голосом, которым говорят «не волнуйтесь» людям, которые, очевидно, волнуются и которым это помогает примерно так же, как «не думай о белом медведе» помогает не думать о белом медведе. — Сейчас отгоню.

[indent] Он замечает у забора грабли — старые, ржавые, с деревянной ручкой, облезшей и потрескавшейся от солнца и дождей. Интересно, когда в последний раз ими вспахивали двор и вырывали сорняки? Впрочем, не так важно. Сол берёт грабли, осторожно подходя к веранде и поднося зубья, на которых засохла земля и травинки, к питону. Не тычет — просто показывает, обозначая присутствие и говоря на том языке, который понимают все живые твари — не твоя территория, дружок, извини и сваливай отсюда, а то я тебя съем. Питон реагирует мгновенно: разворачивается из клубка гипнотически красивым движением, каждое кольцо тела раскручивается и распрямляется, сильные мышцы перекатываются под чешуёй и свет завораживающе играет на изумрудных боках. Питон соскальзывает с досок веранды и уползает в заросли, в тот зелёный хаос, который захватил двор, исчезая зелёным в зелёном и скрываясь в лесной чаще.

[indent] — Кыш-кыш-кыш, — подгоняет Соломон вслед негромко и почти ласково этого засидевшегося гостя.

[indent] Опускает грабли, ставя обратно к забору, и смотрит на Дору.

[indent] — Извини, — говорит Сол, и в этом «извини» — не только за змею. За всё: за ебеня у чёрта на хую, за бездорожье, за забегаловку со зловещими реднеками и за этот дом с сорняками по пояс и питоном на веранде, да и вообще за то, что Дора сейчас стоит здесь в субботу, которую они могли бы провести немного по-другому. — Тут бывает немного… диковато.

[indent] Он чешет затылок и смотрит на дом, на веранду и на место, где лежал питон.

[indent] — И спасибо, что согласилась поехать. Хочешь подождать в машине или зайдёшь? — спрашивает Сол, кивая на дверь дома — закрытую, с чуть облупившейся краской и ручкой из позеленевшей латуни. — Там не должно быть змей. Наверное.

♫

[indent] Сол всегда знал, что Дора не любит пауков — и отнюдь не в том светском и вежливом смысле, в котором люди говорят «я не люблю пауков», имея в виду, что им неприятно, когда пауки ползают по стене, но с этим можно как-то жить, а в том экзистенциальном смысле, в котором «не люблю» означает «готова объявить священную войну, крестовый поход, джихад и лично возглавить военную операцию по зачистке территории от каждой восьминогой твари в радиусе десяти километров».

[indent] Первой жертвой такой священной войны стал Брюс.

[indent] Брюс был пауком-охотником — рыжевато-серым и мягко-пушистым, с длинными лапками, которые расставлял веером, сидя в своём углу под шкафом, и он жил у Сола задолго до Доры, занимая стратегическую позицию между потолком и верхней полкой. Брюс уничтожал мух, комаров и мотыльков с эффективностью промышленного пылесоса и беспощадностью наёмного убийцы, а ещё был тихим, неприхотливым, полезным и совсем безвредным для любого существа крупнее комара. И Сол относился к нему со слегка рассеянной симпатией, с которой относился бы к коллеге из соседнего отдел: когда не дружите, но киваете друг другу в коридоре и не трогаете чужой обед в холодильнике. Брюс и Сол жили в мире около двух лет, но переезд Доры положил конец этому сосуществованию с необратимостью атомного взрыва, только вместо ядерной бомбы был визг, и вместо ударной волны — полёт тапка с точностью, достойной олимпийского медалиста. Сол, мирно принимавший душ, услышал этот звук через шум воды — и решил, что в квартиру ворвались грабители, или загорелся дом, или случилось землетрясение, или всё одновременно, и выскочил из ванной мокрый, голый, намыленный и с кулаками наготове, но обнаружил Долорес, указывающую на угол над шкафом, где замер Брюс, и восемь его глаз смотрели на Дору с выражением, которое Сол интерпретировал как глубокое недоумение.

[indent] Сол выселил Брюса сам — бережно вынес на газете и выпустил на лестничной клетке. Паук, вероятно, процветает до сих пор… или был съеден чьей-то кошкой, но Соломон предпочитает верить в первое, потому что Брюс заслужил долгую и счастливую жизнь.

[indent] А потом был Франклин — офисный паук сорок первого участка, живущий за холодильником в комнате отдых. Франклин был гражданином участка дольше, чем половина действующего состава, и, по легенде, появился в две тысячи девятом и с тех пор прописался навеки. Франклин выполнял важнейшую санитарную функцию, уничтожая тараканов, мух, муравьёв и всякую прочую гадость, которая неизбежно заводится в помещении, где ежедневно обедают двадцать человек. Франклина никто не трогал — ни Маккензи, который знал о его существовании и делал вид, что не знает, ни уборщица Рита, убиравшаяся вокруг холодильника, но никогда не заглядывавшая за него, ни стажёры, которых предупредили в первый день: «За холодильником живёт Франклин, его не трогать, он здесь раньше вас». Маллиган однажды скормил ему кусочек сэндвича — положил на краешек полки и отошёл, а через полчаса кусочка не было, и О'Нил снял весь процесс на телефон. Видео набрало тридцать два просмотра в общем чате, и Маллиган был так горд, словно снял документалку, номинированную на «Оскар». Только вот одна Долорес материла Франклина каждый раз, когда видела его лапку, торчащую из-за холодильника, а Франклин, к его чести, относился к этому со всей паучьей невозмутивностью, продолжая жить свою жизнь за холодильником.

[indent] Но пауки не идут ни в какое сравнение со змеями. Потому что они — другой уровень ужаса, прописанный в ДНК каждого примата перед безногим, безруким и бесшумным существом, которое можно перепутать с садовым шлангом, пока не наступишь. Сол очень отчётливо сейчас видит, слышит и чувствует, как Дора вцепляется в него, обнимая со спины, и тычется подбородком в его плечо. И её голос сейчас звучит как у ребёнка, увидевшего монстра в тёмном шкафу посреди ночи:

[indent] — Давай быстро, пожалуйста.

[indent] Потому что откуда ей привыкнуть? В Бостоне змей примерно столько же, сколько тёплых дней в январе, то есть ноль, а в Нью-Йорке самое страшное существо это несчастная городская крыса. Террариум? Дора не тот человек, который добровольно заплатит, чтобы провести несколько часов в помещении, от пола до потолка набитом рептилиями — она скорее заплатит, чтобы от такого помещения держаться на расстоянии трёх городских кварталов. Так что в её жизненном опыте нет никаких змей, а потому и нет иммунитета «ну да, змея, ну и что», выработанного годами соседства. Для Долорес это чешуйчатая катастрофа, и смеяться тут не над чем.

[indent] Хотя к любой змее всё-таки стоит относиться с уважением, даже если она не ядовита и если это просто зелёный древесный питон, питающийся лягушками и мелкими грызунами и не представляющий угрозы для человека. Потому что змея всё-таки не игрушка, не домашний любимец, не Брюс из-за шкафа и не Франклин из-за холодильника, а существо, сжимающее добычу до тех пор, пока та не перестанет дышать, и этот факт заслуживает как минимум вежливой дистанции.

[indent] И всё-таки давай будем честными: твоему мужскому эго — вот этому маленькому и скромному эго — всё происходящее льстит. Прямо капельку, совсем миллилитр, чуть-чуть. Льстит то, как она вжимается тебе в спину, как хватается за тебя, как прячется за тобой. Ты только что отогнал полутораметрового питона как рыцарь, отогнавший дракона мечом, хотя тот уполз не столько от страха, сколько от раздражения. Но всё-таки — ты его отогнал, и она — за тобой. И вот теперь скажи, что тебе не льстит. Не можешь? Вот именно. И поэтому ты сейчас чувствуешь эту тёплую, глупую, иррациональную и бесконечно прекрасную волну: я защитил её.

[indent] Сол ощущает, как крепко Дора обнимает его со спины, её руки на его животе, сцепленные в замок пальцы, её подбородок на плече, её дыхание его шее и её тело, прижатое к нему, и он откидывает голову назад, касаясь затылком с её лба, ведь он здесь, она в безопасности, змея уползла, мир не идеален, но они вместе — и этого пока хватит. И потом аккуратно разворачивается лицом к долорес, внутри кольца её объятий, и целует в макушку легонько.

[indent] — Всё хорошо, — улыбается Сол он в волосы Доры. — Она уползла далеко-далеко и не вернётся.

[indent] Практически наверняка вернётся, потому что это её территория, её веранда и её солнечное пятно между горшком суккулентов и перилами, в котором она грелась до того, как два человека вторглись в мирную жизнь — но сейчас не время для зоологической правды.

[indent] — И как скажешь, пулей туда и обратно. Заглянем, оценим — и на выход.

[indent] А ведь змея была-то красивая. Изумрудная чешуя, сверкающее на солнце как драгоценный камень, который ожил и решил поселиться на веранде. Плавные и текучие линии тела, свёрнутого кольцами — идеальная геометрия, выработанная миллионами лет эволюции для одной-единственной цели: быть совершенной. Маленькая треугольная голова с глазами-бусинами, в которых нет ни страха, ни агрессии, ни злобы, только спокойствие существа, которое знает своё место в мире и не нуждается ни в чьём одобрении.

[indent]  Опасная, сильная и красивая, сияющая как драгоценность на солнце. Никого не боится и живёт по своим правилам, ни у кого не спрашивая разрешения — ни у людей, ни у других змей. Делает что хочет, лежит где хочет и ест кого хочет. Никого не напоминает? Нет? Вообще никого? Ни одного человека из тех, кого ты знаешь? Ни одной женщины, например, которая стоит сейчас в твоих объятиях и вцепилась так, что у тебя немеют рёбра?

[indent] Сол берёт Дору за ладонь, переплетая пальцы в замок, тесно и крепко, и говорит:

[indent] — Пойдём, змейка.

[indent] Одна секунда — ровно столько нужно Соломону, чтобы осознать, что он только что выдал. «Змейка». Он ласково назвал Долорес «змейкой» на веранде, с которой только что отогнал полутораметрового питона в присутствии самой Доры, которая, скорее всего, готова была бежать до города хоть пешком, лишь бы больше не видеть ничего зелёного и чешуйчатого.

[indent] Сейчас ты умрёшь. Ты прожил хорошую жизнь, но сейчас умрёшь от рук жены, которая боится змей. Ты умрёшь на веранде дома, который только что унаследовал, и это будет самая короткая история наследования во всём Новом Южном Уэльсе: узнал про наследство в четверг, прочитал документы в пятницу, был убит женой в субботу, был похоронен… ну, когда найдут тело и если вообще найдут, потому что она — коп и знает, как спрятать улики.

[indent] Но Сол не может удержаться — и в этом, пожалуй, вся его суть, вся его проблема и всё его счастье: он не может удержаться, когда Дора рядом, не может не ляпнуть что-то влюблённое и глупое, нелепое и нежное. Будто Долорес создаёт вокруг себя волшебную аномалию, в которой Соль периодически выдаёт перлы и за которые в любом другом контекст ему было бы стыдно, но с Дорой стыда нет, потому что с ней можно всё, включая «змейку» рядом с уползшим в заросли питоном. Он дерзко чмокает Дору в уголок губ, довольный собой, потому что почему бы и нет, и достаёт ключи из кармана. Подходит к двери и вставляет ключ, проворачивая — и замок сопротивляется, издавая протяжный скрежет, но поддаётся. Набор отмычек не пригодился — вот уж маленькая победа. Дверь открывается со скрипом петель, являющимся универсальным саундтреком заброшенных домов в фильмах ужасов, но в реальной жизни означающий лишь то, что петли нужно смазать WD-40. Соломон заходит первым, оглядывающийся по сторонам вбитой в мышечную память настороженностью, с которой он заходит в любое незнакомое — или, в данном случае, забытое — помещение при полицейском рейде. Только вместо преступника с оружием здесь может ждать ещё один питон, или паук размером с тарелку, или вообще что угодно — от безобидного геккона на потолке до восточной коричневой змеи под диваном.

[indent] Но ничего и никого нет, только тишина, в которой слышно всё: скрип досок под ногами, шорох одежды, собственное дыхание и далёкий гул океана за стенами. И тепло — потому что окна и двери закрыты полгода, воздух внутри застоявшийся и спёртый, а пыль лежит на каждой поверхности толстым бархатным слоем. Солнце пробивается через пыльные стёкла окон мутными лучами, в которых танцуют пылинки, и свет ложится на пол, стены и мебель вокруг. Сол делает несколько шагов вперёд, держа руку Доры в своей, и останавливается как вкопанный. Потому что память наконец решает, что хватит делать вид, что ничего не был и эти стены не знакомы, и выходит из отпуска.

[indent] Коридор впереди узкий, с низким потолком, который в детстве казался высоким, а сейчас Сол может легко дотянуться до него, если просто поднимет руку.  Досчатый пол скрипит на третьей доске от входа, и Сол помнит этот скрип, как бегал по этому коридору босиком, шлёпая пятками, или как стоял в этом коридоре ночью темноте, слушая, как за стеной ругаются дед и бабка, дед и мать, бабка и мать, и если прижать ухо к стене и не дышать, то можно разобрать отдельные слова. Гостиная — налево, кухня-столовая — прямо через арку, за шторой из бус, которая шелестит и звенит, когда её задеваешь плечом. Обои светло-рыжие, с каким-то абстрактным цветочным узором, вместо старых — Сол не помнит прошлого цвета, только то, что были другие. Кухонный гарнитур — пластик и дерево, современный вместо того деревянного и тяжёлого, с ручками из тёмного металла, которые были так высоко, что Солу приходилось вставать на стул, чтобы открыть верхние полки. Зато потолки прилично побелены, если не считать старой трещины — Соломон поднимает взгляд и видит ту самую трещину от угла к люстре, ветвящуюся, похожую молнию в стоп-кадре, которая была здесь, когда ему было пять, десять и пятнадцать, и которая пережила ремонт, оставшись на потолке.

[indent] У дверного проёма, между коридором и гостиной, Сол замечает кое-что и останавливается, переставая дышать на секунду-две, пока глаза обрабатывают то, что видят, а сердце пропускает удар. На деревянном косяке — насечки. Маленькие, на разной высоте от пола, одна над другой как ступеньки лестницы, уровня воды на стене шлюза или как линия жизни. Его жизни, потому что каждая отметка — это он. Каждая насечка — день рождения, когда прадед ставил его к косяку — «стой ровно, Соломон, не горбись, спину прямо, подбородок вверх» — и клал на макушку линейку, отмечал ножом на косяке короткую линию и подписывал ручкой дату. Сейчас чернил не видно — закрашены ремонтом, погребённые под слоем краски, но насечки остались. Самая нижняя сейчас Солу по бедро, самая верхняя — чуть ниже плеча. Последняя сделана в шестнадцать — после никто не клал линейку на макушку, а рост и возраст перестали иметь значение, став просто цифрами на медосмотре.

[indent] Сол стоит и смотрит на эти отметки, считая их и не моргая, глаза — сухие, но сердце чуть-чуть сжимается, коротко и больно, а потом отпускает. И он чуть сильнее сжимает руку Долорес в своей руке, не больно, но ощутимо, как сжимают, когда земля чуть-чуть уходит из-под ног и нужно за что-то держаться, чтобы устоять.

[indent] Под ногами распластался ковёр с коротким ворсом, в котором, если заглянуть в микроскоп, наверняка живёт целая экосистема. Его не помешало бы выбить, вынести во дворе и закинув на перекладину, но если бы был смысл и если бы был кому. В комнате слышится тиканье, и Сол поворачивает голову, видя часы на полке в гостиной — маленькие, настольные, в корпусе из тёмного дерева, с круглым циферблатом.

[indent] — Они всех переживут, — хмыкает он разве что.

[indent] В гостиной стоит диван с узором из мелких ромбов, продавленный посередине, на подлокотнике виднеется маленький чёрный кратер от упавшей сигареты, которая прожгла ткань и наполнитель, и Сол смотрит на этот кратер и думает: рак лёгких. И пятно рядом — тёмное, бесформенное, въевшееся в ткань так глубоко, что его не вывести ни одним средством, оставшееся после разлитого кофе, пива или просто лекарства, сложно сказать. Люстра на головой грязноватая, пыльная, с тремя рожками, из которых два с лампочками и один без нее, и все покрытые таким слоем пыли, что если включить, свет будет как в пасмурный день. Но хоть паутины нет — местные Франклины, видимо, нашли места получше для гнёзд. Телевизор громоздится у стены, а на нём — вязаная кружевная салфетка, чей краешек на сантиметр спадает вниз, перекрывая экран. Сервант стоит у противоположной стены — деревянный и массивный, с стеклянными дверцами, за которыми хранится посуда. Та самая, хранящаяся чуть ли не десятилетиями, но из которой никто никогда не ест и которая существуют исключительно для того, чтобы демонстрировать себя гостям. Стеклянные пиалы, тяжёлые бокалы, сервировочные блюда — все неприкосновенные как музейные экспонаты в домашней коллекции. И Сол фыркает, припоминая, как хранил в салатнице сушёных морских коньков, найденных на пляже и покрытых лаком из баллончика, и бабка ругалась, что он испортил хрусталь, а прадед смеялся и говорил: «Оставь его в покое, Маргарет, коньки красивые».

[indent] Они с Дорой идут на кухню, огороженную шторой из бус, свисающих от потолка до пола, и такая каждая нить светится, переливаясь солнечном свете, каждая бусинка ловит луч и преломляет его, расщепляя на составляющие как призма — и по всему разбегаются блики, маленькие цветные пятна, ложась на пол, потолок, стены, мебель и на Долорес тоже, на её волосы, руки и лицо — Сол смотрит слегка завороженно на эти бестелесные звёзды, призрачные конфетти и маленькие осколки радуги, запутавшиеся в её кудрях и мерцающие в тёмных глазах. Потом отвлекается, переводя взгляд на кухонные краны — те перекрыты, красная задвижка лежит горизонтально. Кто-то — подруга, скорее всего, — перекрывал эти краны, как закрыл окна и запер двери. Ну что же, одной головной болью меньше — трубы в порядке, протечек нет.

[indent] Они проходят дальше через коридор, мимо закрытых дверей и открытых дверных проёмов, мимо пыли и света, и Сол не знает, что хотел бы увидеть, и хотел ли бы вообще, и зачем они здесь, и что он ищет. Он оборачивается к Доре, хочет сказать, что второй этаж глянут и можно будет с чистой совестью заканчивать, но останавливается, замечания на стене, рядом с лестницей, фотографии в рамках. Некоторые их них с красными глазами, потому что вспышка в девяностых и начале двухтысячных не щадила никого, превращающая всех людей в тех ещё демонических созданий. Сол подходит ближе, наклоняется  и сдувает пыль с самой крупной — облачко пыли взлетает, кружась в солнечном луче и поблескивая золотыми искрами , а потом оседает.

[indent] Сол удивлённо приподнимает брови, с любопытством разглядывая фотографию — он не думал, что вообще где-то есть семейные фото. Да и не помнил, был ли в доме фотоаппарат, снимал ли кто-нибудь, хранил ли плёнки и проявлял их. Но вот — пожалуйста. Рождественский ужин за столом, белая скатерть с кружевными краями из того же семейства, что и салфетка на телевизоре. Тарелки из серванта, вынутые раз в год для единственного случая, ради которого стоит рискнуть и достать хрусталь. Свечи в подсвечниках, и огоньки размыты, похожие на маленькие оранжевые взрывы. Индейка — или скорее всего курица, что-то с ножками и коричневой корочкой — посередине стола, рядом с салатницей и бутылкой чего-то красного. И люди за одним столом и в одном кадре, пойманные вспышкой в момент, который выглядит нормально, мирно, и даже счастливо. Не заподозришь, что дед бил бабку, бабка тиранила мать, когда прадед не видел, и что прадед — единственный, кто сдерживал склоки, — умрёт через шесть лет после этого снимка. Но на фотографии всего этого нет, там просто счастливое Рождество: дед с бабкой смеются над чем-то между собой;  мать — ей тут лет тридцать, волосы тёмно-русые с рыжеватым отливом — не смотрит в камеру, пытаеясь нацепить на вилку помидорку черри и хмурясь над этой непростой задачкой; прадед сидит с края, и его седая борода чуть съехала набок, потому что к ней прицепилась клешня варёного краба, которую держит мальчик лет десяти — на лбу у него пластырь, глаза от вспышки красные, ухмылка как у чертёнка и  общее выражение лица, которое можно описать как «у меня краб и мне ничего больше для счастья не надо».

[indent] — Да-да, я был похож на девчонку, — признаёт Сол, с трудом сдерживая смех.

[indent] Потому что на фотографии у него волосы до плеч, если не ниже, и так он действительно похож на девочку, носящую футболку с ти-рексом, получившую где-то ссадину на лбу и не дающую покоя чужой бороде.

[indent] — Только не говори никому, пожалуйста, а то засмеют.

[indent] Хотя двадцать лет прошло и мало что изменилось: длина та же, пучок и хвост — по-прежнему лучшие друзья Соломона, и он потерял столько столько резинок для волос, что сейчас переключился на запасы Долорес. Сол поворачивается к Доре и кивает на лестницу:

[indent] — Хочешь кое-что покажу?

[indent] И ведёт её к лестнице, искренне надеясь, что на втором этаже не будет ни змей, ни пауков, ни скорпионов, ни сколопендр, ни саранчи, потому что Долорес и местная живность — это ситуация, в которой жертвой может стать кто угодно, включая самого Сола, мебель, стены и несущие конструкции здания. Лестница упирается в короткий коридор — две двери слева, одна справа, и на стене особо выделяет прямоугольник-заплатка из гипсокартона. По текстуре и цвету  отличается от остальной стены, сколько бы раз её ни пытались закрасить. Ночью, или вечером, или в какое время суток люди кидают вещи в других людей, дед кинул что-то — кружку? бутылку? пепельницу? Сол не помнит точно, что именно в него тогда летело, — промахнулся, оставив дырку в стене. Её сначала заколотили фанерой, потом зашили гипсокартоном, зашпаклевали и покрасили, но заплатка осталась видна.

[indent] — Хоть бы картину какую повесили, в самом-то деле.

[indent] Спальня матери — первая дверь слева. Сол стоит перед ней, смотрит на ручку, но не открывает — потому что не хочет. Зато другая дверь, вторая слева, слегка приоткрыта, а за ней небольшая комната. Потолок скошен к окну как в мансарде, через большое окно, выходящее на зелёную чащу, льётся свет, пол под ногами дощатый и неровный, доски чуть пружинят, и перекрыть их никак нельзя, балки старые — если положить сверху ещё что-то, то вся конструкция развалится к чертям собачьим. Здесь теперь кладовка: коробки и стопки всякого накопившееся барахла, которое выкинуть жалко, а хранить негде, кроме как в самой маленькой комнате.

[indent] Сол смотрит на полки и замечает шпатель, потом смотрит на пол внимательнее, присаживаясь на корточки, разглядывая доски, их рисунок, трещины и годичные кольца, проступающие сквозь истёршийся лак.

[indent] — Какая-то из досок с павлиньим глазом.

[indent] И находит ту самую с тёмным овальным сучком посередине, почти идеально круглым, и похожим на глаз павлиньего пера, а после поддевает шпателем — и половица поднимается со скрипом. Соломон достаёт телефон, включает фонарик и светит в щель, потому что что совать руку в тёмное пространство между досками загородного дома, расположенного на побережье в зарослях эвкалипта — это стопроцентное самоубийство. И хрена с два скорая сюда доберётся вовремя — если укусит что-нибудь серьёзное, единственный способ выжить — иметь антивенин в аптечке и жену-копа, способную вколоть его в вену, потому что вызывать «ноль-ноль-ноль» — это ждать медиков минимум час, когда за всего тридцать минут от укуса тайпана можно успеть написать завещание, попрощаться с Дорой, пожелать удачи котам и пересмотреть свои жизненные приоритеты.

[indent] Но в щели — ничего только, если не считать пыль и жестяную коробку.

[indent] — Уезжал в спешке и не забрал, — тянет Соломон с усмешкой, припоминая себя себя в семнадцать. — И да, я знаю, что это глупо, но просто интересно посмотреть, развалилось или нет.

[indent] Он открывает крышку и смотрит на содержимое коробки — каталог вещдоков ушедшей юности, опись сокровищ, которые, когда тебе пятнадцать-шестнадцать-семнадцать, кажутся бесценными, а когда тебе двадцать девять — кажутся… чем-то сложным и забавным одновременно.

[indent] Две тонкие самокрутки из папиросной бумаги, внутри которой — травка из тех запасов, которые крутятся между школьниками и продаются за углом универмага. Бумага истлела, став хрупкой как крыло мёртвой бабочки, и от одного только прикосновения самокрутки рассыпаются на жёлтую бумагу и сухой зелёный порошок. В тусклом свете блестит металлический значок с буквой «А» в круге — символ анархистов, международный знак бунта и визитная карточка каждого шестнадцатилетнего, кто носил значок и считал это достаточным вкладом в дело мировой революции.

[indent] Солу остаётся лишь изобразить рукалицо, потому что да, в юности, когда выбирался в город, он тусил с такой вот компанией. Панки и скейтеры, философы урн и парапетов, парни и девушки с синими волосами и пирсингом, с разодранными джинсами и ботинками на толстой подошве, нашивками, значками и убеждениями, которые меняли каждую неделю, и все они были искренне уверены, что буква «А» — это политическое заявление, а не модный аксессуар. Боже, какой стыд, какое прекрасное и неповторимое в своей остроте чувство стыда за самого себя в шестнадцать.

[indent] Следующим он достаёт ракушку, свёрнутую в рог — из тех самых, которые прикладываешь к уху и слышишь океан, хотя на самом деле слышишь эхо собственной крови в сосудах, резонирующее в полости раковины, но в шестнадцать этого ещё не знаешь этого и веришь, что ракушка помнит волны. Последние же два «сокровища» — это ничем не примечательный складной нож и маленькая полароидная фотография, выцветшая до состояния бледного призрака, но очертание обнявшейся тесным кругом компании угадываются, как и угадываются огни рейва за спинами.

[indent] — Что же, — Сол наконец поднимает взгляд на Дору, и смеётся одними лишь глазами, прихватив это стыдливое анархистское сокровище и ракушку в карман, — кое-что пережило время лучше, чем мои политические убеждения.

[indent] Он закрывает крышку — и замирает, смотря куда-то за плечо Доры, в сторону полок у стены.

[indent] Потому что видит глаза.

[indent] Восемь чёрных, живых, блестящих глаз, расположенных попарно в два ряда, восемь чёрных планет в маленькой вселенной, которая существует на полке между коробкой со старыми газетами и мешком с чем-то, что когда-то было одеждой. Восемь живых — и ещё одна пара мёртвых, принадлежащих существу, которое больше никуда не смотрит и никуда не пойдёт.

[indent] За спиной Доры, в метре от её головы, на полке восседает паук. И не просто паук, а гигантский паук-птицеед. Карамельно-коричневый — такого тёплого, почти шоколадного оттенка тела, покрытого короткими густыми волосками, которые переливаются и мерцают как бархатная обивка старого кресла. Размером с ладонь Сола — значит, самка, потому что они всегда крупнее, тяжелее и всегда опаснее. Самки иногда жрут самцов до-вместо-после спаривания, и ухажер, пытающийся подкатить к даме с романтическими намерениями, рискует так же, как сапёр: или сегодня повезёт, или это был последний раз.

[indent] И в лапах у паучихи зажата дохлая ящерица. Длинная, коричнево-зелёная, раза в два длиннее самой охотницы, наполовину съеденно-переваренная, потому что пауки не жуют, а впрыскивают в жертву яд и ждут, пока внутренности превратятся в жидкость, которую можно высосать. И вот всё это неторопливое дзен-буддистское потребление пищи происходит прямо сейчас на полке в бывшей комнате Соломона, и паучиха нисколько не обеспокоена тем фактом, что в её ресторан наведались незваные гости.

[indent] Паучиха смотрит на Сола и Дору.

[indent] Сол смотрит на паучиху и дохлую ящерицу.

[indent] Дохлая ящерица не смотрит уже никуда и не имеет по этому поводу мнения.

[indent] Не двигайся. Не подавай виду. Если ты хоть на один нанометр изменишь выражение лица, твоя жена увидит. И если она увидит, она оглянется. А если она оглянется и увидит ЭТО — паука размером с ладонь, жрущего ящерицу, пушистого, восьмиглазого, охуенного и сидящего в метре от её головы — то ты потеряешь всё. Её. Жизнь. И слух — потому что визг будет таким, что барабанные перепонки лопнут. Не двигайся, не выдавай себя и уводи её отсюда.

[indent] Но Сол не может.

[indent] Не может удержать лицо — потому что он давно таких пауков не видел. За годы в центре города отвык от размеров, от пушистости и от этого королевского достоинства, с которым паучиха жрёт ящерицу, как жрут обед в ресторане высокой кухни — с наслаждением, никуда не торопясь, ни на кого не обращая внимания. И брови Сола поднимаются вверх. Сами. Без разрешения. Не напуганно — скорее лишь удивлённо, с оттенком «ого» и с привкусом «ну здрасте», но это не имеет значения, потому что Сол совсем не умеет скрыть ничего от Доры, в том числе и эмоции.

[indent] И в следующие несколько секунд он уже рвёт из комнаты с Дорой на руках, вылетая через дверь в коридор, мимо заплатки на стене и закрытой спальни, вниз по лестнице, оставляя полноправную хозяйку бывшей комнаты, ныне кладовки, ныне ресторана высокой кухни для пауков-птицеедов, и дальше трапезничать в тишине и покое, к которому она, судя по всему, давно и основательно привыкла.

[indent] Шесть месяцев без людей, только ящерицы вместо доставки и целая комната в личное пользование — неплохо устроилась, думает Сол, мчась по лестнице вниз с Долорес на руках как Скуби-Ду, спасающий Шегги.

♫

[indent] Сол готов носить Дору на руках — как метафорически, так и вполне физически, и второе он любит делать регулярно, с тем особенным, ни с чем не сравнимым удовольствием, которое испытывает мужчина, подхватывая на руки любимую женщину и чувствуя, как она обхватывает его за шею в ответ, и список причин «подхватить жену на руки» растёт с каждым месяцем.

[indent] На свадьбе — первый пункт, основополагающий и классический, — Сол подхватил Дору у выхода из ЗАГСа, на ступеньках под аплодисменты гостей, и у них с тех пор есть фотография: Долорес — в белом платье, улыбается и хохочет, глаза зажмурены и в руках букет цветов, осыпающийся лепестками; Соломон — в костюме, смеётся так же громко, а выражение лица настолько счастливое, словно вместо крови у него по венам и артериям хлещут чистые серотонин-окситоцин-дофамин. Фотограф поймал идеальный момент, и снимок стоит на тумбочке в спальне в рамке, которую Кольт каждый раз пытается сбить на пол хвостом.

[indent] Дома — пункт второй, бытовой и повседневный, — когда Дора забывает поесть, потому что ушла в работу с головой и не вынырнула, а теперь сидит за ноутбуком четвёртый час подряд в той позе, от которой позвоночник постепенно превращается в вопросительный знак, и на столе рядом — остывший кофе, и Сол молча подходит и подхватывает её со стула вместе с ноутбуком, унося на кухню, где она точно не умрёт от голода прямо посреди расследования.

[indent] Или же когда Дора засыпает на диване — пункт третий, нежный, домашний, тихий, — свернувшись калачиком с пультом в руке и Мачете на коленях, а на экране идёт что-то, что Дора выбрала, но не досмотрела, потому что сон оказался убедительнее сюжета, и Сол выключает телевизор, осторожно снимает Мачете с её колен, подхватывает Долорес и несёт в спальню, чтобы она выспалась перед завтрашним тяжёлым днём.

[indent] Есть ещё четвёртый пункт, когда они оба — два перевозбуждённых идиота, слишком поздно понявших, что стол может не выдержать двух взрослых людей в горизонтальном положении, или что пол слишком холодный и жёсткий для продолжения, а стена вообще вариант для их спин, — и Сол подхватывает Дору под бёдра, и они добираются до кровати, пока Дора стонет и целует его так, что ноги перестают слушаться и они вдвоём просто падают на постельное, смеясь между поцелуями.

[indent] Носит на руках через лужи — пункт пятый, вот такой вот рыцарский, — потому что Дора в хороших ботинках, а лужа глубокая и мутная, маслянистая, и проще поднять, перенести и поставить с другой стороны, чем потом пытаться сушить стельки и грустно смотреть на испорченный внешний вид обуви.

[indent] Или просто так — пункт шестой, необъяснимый, — потому что иногда Сол смотрит на Дору и хочет подхватить и покружить, а мир будет вращается вокруг них, безнадёжно влюблённых и бесконечно счастливых.

[indent] И вот теперь — пункт седьмой, экстренный и незапланированный, — бегство от паука-птицееда, пожирающего ящерицу в кладовке на втором этаже старого дома.

[indent] И настоящее чудо из чудес, которые не показывают в новостях, но которые случаются каждый день, что Сол не навернулся на этой лестнице с её рассохшимися ступеньками, которые прогибаются под двойным весом и стонет так, будто каждая из них прощается с жизнью. Чудо, что Дора не ударилась головой о дверной косяк, когда Сол пролетал через проём на скорости, с которой обычно покидают здание при пожарной тревоге или при обнаружении бомбы. И самое главное чудо, что они вообще вышли оттуда живыми, а не со сломанными конечностями, выбежали с неразбитыми головами и не прокушенной никем кожей — они вместе настоящая команда, где Сол отвечает за быстрые ноги, а Дора издаёт крик где-то на ультразвуке, на частоте, на которой общаются дельфины, летучие мыши и, предположительно, инопланетяне с дальних галактик. И Соломон готов поклясться, что где-то на втором этаже в какой-нибудь щели между стропилами те самые мыши сейчас приняли визг Долорес за сигнал бедствия от своей королевы, попавшей в беду, и готовятся к вылету на спасательную операцию, чтобы вырвать свою повелительницу из рук ужасного похитителя в рубашке с гибискусами.

[indent] Отчёт об эвакуации. Маршрут: кладовка второго этажа — коридор — лестница — первый этаж — прихожая — дверь — улица. Расстояние: приблизительно пятнадцать метров. Время: восемь с половиной секунд. Скорость: приблизительно — бля, не считай, просто не считай. Груз: твоя жена, осторожно, хрупкая, обращаться деликатно. Препятствия: дверной косяк (избежал на два сантиметра), лестница (четырнадцать ступеней вниз, каждая — потенциальная катастрофа), порог (споткнулся, но устоял, потому что уронить жену на пол рядом с потенциальной территорией пауков — это не вариант, это конец всего: тебя самого, ваша брака и этого дома). Потери: ноль. Травмы: ноль. Результат: успешная эвакуация.

[indent] Они вываливаются через дверь на улицу, на свет и свежий воздух, и Сол, не останавливаясь и не замедляясь, добирается до машины, а потом падает на капот вместе с Дорой. Металл под ними горячий, но это хороший жар от солнца, а не от ужаса и адреналина, и Сол ложится на этот жар спиной, пока Дора цепляется за него, в его руках, и между ними — ничего, ни воздуха, ни пространства, ни паука, ни змеи, — только его руки и её тело, а сердце колотится так, что, наверное, передаёт вибрацию через металл капота в подвеску автомобиля и дальше в землю, и где-то в геологической лаборатории сейсмограф регистрирует необъяснимое микроземлетрясение.

[indent] Дора жмётся к нему крепче, и Сол чувствует, как она дрожит мелко и часто, всем телом, от макушки до кончиков пальцев, которые сцеплены в замок такой прочности, что, вероятно, его не разжать без гидравлических ножниц. Сол кладёт подбородок Доры себе на плечо, пока другой рукой гладит её по тёмным кудрям, в которых запуталась какая-то травинка, и целует Долорес в висок.

[indent] — Мне этот дом не нравится, извини! Не знаю, как ты здесь жил вообще…

[indent] Соломон кидает быстрый взгляд на дом: белые стены, целая крыша, чистая веранда с горшками, из которых торчат суккуленты с мясистыми листьями, и среди суккулентов — тёплое пятно на досках, где десять минут назад лежал питон. Снаружи всё прилично, даже мило, если не знать, что внутри — музей ужасов: паук-птицеед размером с ладонь, обедающий ящерицей; питон, который, вероятно, вернётся с минуты на минуту, потому что это его веранда; и это только верхушка зоологического айсберга, авангард армии существ, которые заняли этот дом полгода назад и успели за это время построить инфраструктуру, избрать правительство, разработать систему налогообложения и объявить независимость от человеческой цивилизации. Страшно даже представить, кто облюбовал подвал — это тёмное и тёплое подземелье, идеально подходящее для всего, что ползает, кусает, жалит и свивается в кольца. Какого размера паучье гнездо живёт под электрощитком? Какого калибра змея свила себе дом в стене? Сколько поколений скорпионов успели родиться, прожить полную жизнь и умереть в этом подвале за шесть месяцев без людей? Ответ: лучше не знать.

[indent] Дом, который сейчас в послеполуденном солнце мог бы посоперничать с самым страшным домом из любого луна-парка. Только в луна-парке привидения — бутафорские, пауки — пластмассовые, а крики — записаны на плёнку и включаются по таймеру. А здесь всё настоящее: паук — настоящий, ящерица — была настоящая, крик Долорес — определённо настоящий, и у Соломона до сих пор звенит в правом ухе.

[indent] — Всё нормально, — говорит Сол тихо в её волосы, не переставая гладить её от макушки до затылка. — Тебе не за что извиняться, совсем не за что, мне тоже не нравится. Больше не пойдём. Продадим его к чертовой матери вместе со всеми жильцами. А если хочешь — напалмом сожжём. Лично куплю канистру. Две канистры, три, пять, сколько скажешь.

[indent] Ты это серьёзно. Не совсем про напалм — хотя, если она скажет «жги», ты пойдёшь за канистрой. Но ты ты серьёзно про «больше не пойдём» и «продадим». Про то, что если ей здесь плохо, страшно, мерзко, невыносимо, если пыль, облупившиеся стены, змея и паук с ящерицей сделали для неё это место невозможным — то они уедут прямо сейчас.

[indent] Сол чуть отстраняется, но не отпуская, руки по-прежнему вокруг Долорес, пальцы по-прежнему в её волосах, но чуть-чуть, ровно настолько, чтобы видеть её лицо, и устраивается на капоте поудобнее, подвигаясь и усаживая Дору напротив, прижимаясь лбом к её лбу. Обнимает её покрепче, гладит по спине длинными медленными движениями от лопаток до поясницы, ожидая, пока её дыхание выровняется, а дрожь уйдёт. Потом тянется к нагрудному карману, доставая пачку сигарет, щёлкает зажигалкой, прикрывая пламя ладонью от ветра, и прикуривает. Затягивается, ощущая, как никотин входит в кровь мягким ударом, и выдыхает — дым вырывается и тут же рвётся ветром на лоскуты. И передаёт сижку Доре — потому что она на нервах, а никотин должен помочь хотя бы чуть-чуть, сигарета на двоих — их ритуал и прямо сейчас Доре нужна крохотная точка нормальности посреди ненормального дня.

[indent] И вот они сидят на горячем капоте спиной к дому, полным ядовитых тварей, теней и воспоминаний, которые лучше бы остались под половицей с павлиньим глазом. Голова Доры лежит на его плече, пока рука Сола покоится на её талии, и перед ними — океан, синий и сверкающий в послеполуденном свете тысячами крохотных солнечных зайчиков, волны набегают на песок с тем мягким звуком, который слышишь, когда прикладываешь ракушку к уху — только здесь не нужна ракушка, здесь настоящий звук настоящий, и соль на губах — от ветра, от моря, от слёз Доры. Чайки кружат низко и слишком близко к берегу, белые на синем, крикливые и жадные, ветер усиливается, и Соломон замечает краем глаза, как с северо-запада ползёт тёмная туча, обещающая то ли шторм, то ли ливень, то ли просто грозу.

[indent] Сол крепче переплетает пальцы в замок с Дорой и, не отрывая взгляда от воды, говорит.

[indent] — Здесь было… по-разному.

[indent] Его голос — тихий, ровный, задумчивый, с той интонацией, которая бывает у Сола, когда он говорит о чём-то, о чём не привык говорить или не говорил никому никогда.

[indent] — Иногда — хорошо. Иногда — не очень. Как-то — просто плохо. Но пережил, так что всё в порядке.

[indent] Ветер треплет гибискусы на его рубашке, волосы Доры и дым от общей сигареты.

[indent] — Просто не думал, что вернусь, и спасибо, что поехала. Не уверен, что сам бы смог…

[indent] Сол замолкает, не зная, смог бы «что». Переступить порог? Это легко, одно движение вперёд, нога на половицу, и всё, он внутри. Посмотреть, что всё цело, ничего не разрушено, крыша не обвалилась? Тоже несложно — профессиональный осмотр и констатация очевидных фактов. Но один, без руки Доры в своей руке?

[indent] Непривычно, вот что ты пытаешься сказать — и не можешь, потому что слова слишком маленькие для чувства «мне было бы хуже без тебя». Ты всегда решал всё сам и привык, что это нормально, что одиночество в проблемах — не баг, а фича. И оказалось — не нормально и можно по-другому, можно с ней.

[indent] — Перекурим — и домой поедем, — говорит Сол, забирая у Доры сигарету на одну затяжку и возвращая. — И кстати, если бы мы встретились совсем мелкими, я бы на тебя отвратительно влиял. Точно научил бы курить раньше, чем только можно. Ну, или ты бы дала мне по шее.

[indent] Он смотрит на океан и на волны, которые разбиваются о берег, белые на синем, ритмичные как пульс.

[indent] — Зато научилась бы сёрфить. Тут потрясные волны. Серьёзно, одни из лучших на побережье.

[indent] Она не зайдёт в воду. Ты это знаешь с той же уверенностью, с которой знаешь, что земля круглая. Купальники лежат в рюкзаке, но она не станет переодеваться — уж точно не в месте, где на каждом квадратном метре обитает что-нибудь членистоногое, чешуйчатое или просто зубастое. Не полезет в воду — потому что там могут быть медузы (нет, не в этих водах), акулы (нет, не в этой бухте), и морские змеи (нет, не здесь, они на соседнем пляже, и дай бог, чтобы она никогда не узнала об их существовании, потому что если узнает, что существуют морские ядовитые змеи, то она никогда больше не зайдёт в воду, нигде, включая ванну, и будет мыться только под душем, и то предварительно проверив, не вылезет ли из слива что-нибудь). Купальники останутся в рюкзаке. Рядом с картой, аптечкой, набором отмычек и прочими вещами, взятыми «на всякий случай» — потому что «всякий случай» оказался совсем не таким, каким ты его представлял.

[indent] Туча ползёт с северо-запада, темнея и наливаясь влагой, и её тень уже ложится на дальнюю часть океана, превращая ярко-синюю воду в серо-стальную. Пора сворачиваться и собираться, и только бы не попасть в бурю по дороге.

[indent] Сол кидает взгляд на Дору, на её лицо, и думает: он принёс ей сегодня лишь проблемы. Поездку к чёрту на рога — двести с лишним километров по по бездорожью; два околосердечных приступа от страха; возможную бурю на обратном пути, которая уже видна на горизонте; и дальнейшую возню с документами, адвокатами и наследственным правом, а ещё проклятыми сорок тысяч долгов, которые висят на этом доме как паутина в углах кладовки. И ни одной хорошей вещи, если не считать поездку на скорости птицы-сапсаны, самый жаркий поцелуй на свете, шикарный обед в забегаловке и много-много-много адреналиновых объятий... и теперь список выглядит не так уж плохо? 

[indent] — Злишься? — спрашивает Сол ничуть не шутливо, а по-настоящему серьёзно.

♫

[indent] Вечер становится свежее.

[indent] Не «прохладнее» — до прохлады ещё далеко, это всё ещё октябрь, но что-то меняется: ветер, который весь день лениво дул с юго-востока, тёплый, солёный, пахнущий нагретым песком, теперь становится северо-западным, и вместе с ним меняется всё: морская соль в воздухе усиливается, становясь гуще, оседающая на губах, а шум океана становится громче, волны бьются о берег злее и чаще, расходясь белыми гребнями с той яростью, с которой океан напоминает земле: я — больше тебя, я — старше тебя, я — опаснее тебя, и если ты забыла — вот напоминание. А по горизонту ползёт туча, почти чёрная к центру и свинцово-серая по краям, нижний край тучи — рваный, свисающий клочьями, и под ними, если присмотреться, видна завеса дождя, уже идущего где-то там, в километрах двадцати. Грозы на побережье всегда приходят с океана внезапно и обрушиваются на берег с такой силой, что земля дрожит от ударов грома, а воздух пахнет озоном. Дождь льёт стеной, и ничего не видно на два метра перед собой — только вода сверху, снизу и со всех сторон, как если бы кто-то перевернул океан вверх дном и вылил его на землю. Реки, бывшие днём ручейками, которые можно было перешагнуть, не замочив обуви, вздуваются за минуты и выходят из берегов, превращаясь в мутные течения, несущие ветки и размытую землю, смывающие заборы, машины, хлипкие дома и всё прочее, что оказалось на пути. Молнии бьют в деревья, раскалывая их пополам с треском, а иногда убивают какого-нибудь зеваку, и наутро газеты печатают заметку в три строчки на восьмой полосе: «Мужчина погиб от удара молнии во время грозы», и через день все забывают.

[indent] Вам должно сейчас невероятно повезти, чтобы доехать до города раньше, чем вот эта гроза на горизонте с ливнем, громом и молниями доберётся до вас.

[indent] Только Солу сперва нужно пережить свою собственную локальную грозу — ту, что сидит рядом с ним на капоте и смотрит на него с выражением, которое Сол классифицирует как «уровень угрозы — красный, все системы обороны активированы».

[indent] — Стоп. Ты принимаешь наследство?!

[indent] И Дора толкает его в плечо — не больно, но ощутимо, мол, чтобы он осознал масштаб своего безумия и физический контакт — единственный способ донести эту мысль до крошечного и заросшего эвкалиптами мозга. Но Сол лишь моргает непонимающе, потому что до него дойти не может, каким образом из фраз «продадим к чёртовой матери» и «напалмом сожжём» можно извлечь «принимает наследство», каким логическим кульбитом или семантическим сальто это трансформировалось в согласие принять и выплачивать чужие долги — и хочет сказать, что нет, Дора его сейчас не так поняла, но не успевает, потому что злой финансовый гений Долорес уже запущен на полную мощность.

[indent] — Чтобы ты смог продать дом по хорошей рыночной цене, его надо привести в порядок, а ты знаешь, сколько сейчас стоят строительные материалы?!

[indent] Ага да, строительные материалы, налоги, пошлины, комиссии, оформление, переход собственности, адвокат, нотариус и оценщик, вся вот эта армия как гвоздь в крышку гроба их с Дорой бюджета, который и без того сейчас валяется в коме и держится на аппарате искусственной вентиляции, состоящем из финансовой дисциплины Долорес и кухонных ухищрений Соломона — и Сол не успевает ни возразить, ни возмутиться, ни даже вставить односложное «нет», потому что Дора сейчас как стихийное бедствие, не уступающее по мощности и разрушительности той грозе, которая ползёт по горизонту, хотя Сол и так сказал «сжечь», чёрт побери, но смотреть на неё одновременно и страшно, и пронзительно завораживающе, нельзя перебивать, чтобы успеть вдоволь налюбоваться.

[indent] — Конечно я злюсь! Я злюсь на всех взрослых людей, которые тебя подвели, Сол.

[indent] — Оу.

[indent] Оу, вот так — «оу». Сол выдыхает — потому что нормальных слов толком и не находится, когда злость Доры попадает ровно в то место в сердце, где больнее и теплее всего одновременно. Потому что это не жалость, не снисходительный наклон головы и не влажный сочувственный взгляд, от которого хочется провалиться сквозь землю, через земную кору, мантию и ядро, выныривая где-нибудь на другой стороне планеты. От жалости было бы ничтожно, и чужой жалости в своё время Сол наелся так, что больше просто не влезет и наизнанку вывернет. Но Дора даёт ему не жалость, а солидарность, ведь кто-то должен злиться, когда сам Сол давно перестал. Долорес не отворачивается и не делает вид, что не видит или смотрит сквозь пальцы, а говорит всё как есть есть: подвели.

[indent] Дора обнимает его — и Сол на секунду замирает, потому что ожидал другого, а получает объятие. Но секунда проходит, как и ступор, и Сол отвечает — обнимает её крепче, замыкая кольцо рук и прижимая Долорес к себе, и просто держит молча, не перебивая ни возражением, ни шуткой, ни вопросом. Потому что тут особо не поспоришь — да, подвели, каждый по-своему и в свою меру, но все, даже если один и непреднамеренно, потому что когда единственный хороший взрослый уходит, а все остальные остаются вместе с криками, драками и молчанием, это предательство, даже если виноваты только биология и время. И пришлось убедить себя, что можно и нужно жить дальше, не оглядываясь, и это куда важнее, чем злиться на людей, которым всё равно. Не простил — просто начал игнорировать в ответ, зеркально, ведь они жили без него — и он живёт без них, и так несколько лет параллельного существования как два поезда, идущих по соседним путям в разные стороны.

[indent] Ты оставил всё это, когда отрезал контакты, сев в автобус и думая: всё, хватит, больше никогда. Похоронил злость — глубоко, без надгробия, без речей и цветов. Похоронил претензии — к семье и к миру, который не предложил альтернативы. Похоронил вопросы — «почему ты уходишь», «почему ты бьёшь», «почему ты кричишь», «почему не сопротивляешься», «почему я», — потому что ответов не будет, а люди, которым адресованы вопросы, либо мертвы, либо им наплевать, либо они сами не знают ответов. И убедил себя, что так правильно и злость бессмысленна, потому что мёртвые не ответят, а живые не услышат. Что злость на людей, которым всё равно, лишь паразит, который высасывает силы, а силы нужны на другое: на то, чтобы выбраться из жопы, а не мяукать обиженно как забитый котёнок. Ведь это как с дождём, который просто однажды случился, а ты оказался без зонтика — на кого злиться тут и зачем, какой смысл, кому от этого легче станет?

[indent] И вот — Долорес, которая злится за него и вместо него. И Соломон смотрит на неё и думает: она честнее во многом, в том, что думает, чувствует и говорит. И её способ — кричать, злиться, сжигать, если нужно — лучше, и она знает что-то, чего он ещё не понял, но хочет однажды понять.

[indent] — Забери из дома все, что тебе кажется нужным, и поехали отсюда.

[indent] Шлепок придаёт ускорения, потому что время поджимает, а туча не будет ждать, пока кто-то доностальгирует до потери пульса, и Сол идёт к дому, заходя обратно, и стоит в коридоре, осматриваясь по сторонам. Смотрит на стены, на ковёр, на сервант с хрусталём и на тикающие часы, на бусы в проёме кухни, тихо позвякивающие от сквозняка, и на фотографии, которые всё так же пылятся на стенах. И ничего не берёт. Потому что ничего не цепляет, не тянет за собой. Часы? Пусть тикают для следующего хозяина и госоценщика. Хрусталь? Пусть и дальше стоит за стеклом, ожидая торжества, которого не будет. Фотографии? Тоже останутся здесь, в этом доме и в этом времени, в этом прошлом, которое больше не его, потому что его настоящее — не здесь.

[indent] Не берёшь ничего — и это правильно. Не потому, что здесь нет ничего ценного, — насечки на косяке ценные, и трещина на потолке ценная, и фотография ценная, и даже этот поганый пыльный ковёр по-своему ценный, потому что по нему ходили твои ноги, когда были маленькими. Но ценность — не значит «нужно забрать». Ценность может оставаться здесь, она может быть просто воспоминанием, а не вещью, может жить в тебе, а не на полке. Ты не берёшь ничего, потому что это давно не твой дом. Твой дом — рядом с ней, везде, где она. Она — единственное, что ты забрал бы с собой навсегда-навсегда, если бы можно было забирать людей — подхватил бы, закинул на плечо и ушёл, не оглядываясь. Но людей не забирают — с людьми идут рядом, держат за руку и не отпускают.

[indent] Соломон выходит обратно ни с чем — пустые руки и пустой дом за спиной. Стоит на веранде, прямо на тех досках, на которых грелся питон, и смотрит на Дору в машине, через отражение неба и тучей в стекле, через эту тонкую стеклянную границу между ним и ней. К веранде склоняется ветвь акации, тяжёлая от соцветий, жёлто-золотистых и пушистых, пахнущих сладко и пыльно. Акация — национальный символ силы, стойкости и неповторимости. Солу этот символизм кажется сейчас несколько более уместным, чем обычно — потому что он стоит на веранде дома, из которого ушёл, к которому вернулся и от которого откажется, а акация всё ещё цветёт, несмотря на шторма, время и всех, кто ушёл из-под её кроны и не вернулся. Сол срывает одно соцветие, похожее на крохотные солнца, и зажимает между пальцами осторожно, чтобы не смять, не рассыпав пыльцу, и идёт к машине.

[indent] И думает: окей, нужно кое-что разъяснить. Прямо сейчас, до того как туча доберётся и поглотит остатки дня, ему нужно разъяснить, потому что у них с Дорой только что случилось непонимание такого колоссального масштаба, что между ними начал образовываться океан в виде грядущей ссоры, которой никто не хочет и которую можно разрешить прямо сейчас.

[indent] Сол садится на пассажирское сиденье, тянется к ремню и пристёгивается, слушая Долорес рядом.

[indent] — Я вижу только один вариант, который может спасти тебе зад. Но тебе не понравится.

[indent] Молчание на полсекунды-секунду, и Сол успевает мысленно перебрать варианты: ограбить банк? продать почку? записаться на реалити-шоу? продать котов (нет, котов нельзя, коты неприкосновенны)? устроиться стриптизёром в гей-клуб? взять третью смену? четвёртую? пятую? — и ни один из этих вариантов не является тем, что Долорес говорит:

[indent] — Попросить денег у моих родителей.

[indent] Сол кашляет — не от дыма и не от пыли, а от воздуха, который внезапно встаёт поперёк горла как рыбья кость, а слова Доры застревают где-то на полпути между его ушами и мозгом, отказываясь проходить дальше, потому что мозг их не принимает, возвращающий обратно с пометкой «ошибка доставки, адресат отсутствует, повторите попытку». А потом, откашлявшись, смотрит на Дору, очень надеясь, что вот сейчас он скажет, что просто неудачно пошутила, что это было худшая шутка в истории юмора, и они вместе сейчас поржут. Но нет, она вполне серьёзна, и Сол хмурится, глядя на Долорес так же серьёзно:

[indent] — Во-первых, я лучше вздёрнусь, чем к ним обращусь.

[indent] Где-то вдалеке уже гремит гром, и дождь стучит по крыше машины всё чаще.

[indent] — А во-вторых, я не собираюсь ничего принимать.

[indent] Сол смотрит Долорес в глаза прямо и почти не мигая, чтобы она видела, что он максимально серьёзен, шутки в сторону, стоп-игра.

[indent] — Кажется, мы где-то друг друга недопоняли. Я подпишу отказ и продам, отдам, передам или как там правильно дом государству. Долги — тоже, и пусть горят синим пламенем.

[indent] Арифметика ведь достаточно проста. Даже если бы дом можно было привести в порядок — ремонт изнутри и снаружи, реставрация крыши и веранды, замена полов и проводки, новая сантехника, дезинфекция от пауков, скорпионов, ящериц, летучих мышей, сколопендр и змей, покраска стен, замена мебели, благоустройство участка, — и даже если бы всё это было по карману, но продажная стоимость загородного дома в ебенях без нормальной инфраструктуры и с ближайшей цивилизацией в виде Отфорда, где живут три с половиной человека, не покроет затрат. Вложишь деньги в ремонт — останешься с ещё большим минусом. Это безумие, финансовый суицид. Ты, может, никогда не дотянешь до её высшего пилотажа в управлении семейным бюджетом, но даже тебе очевидно: в здравом уме ни один человек такое не пойдёт.

[indent] — По-твоему, я на самоубийцу похож? — спрашивает он совершенно риторически. — Боже, нет, никакого принятия и никаких долгов, нахрен такое счастье. А теперь не разгоняйся сильно и иди сюда.

[indent] И наклоняется через коробку передач, пока ремень натягивается на плече, больно впиваясь в шею, и целует Дору в висок долго и мягко. И достаёт из кармана рубашки соцветие акации, маленькое золотое солнце, и вставляет за ухо Доры, поправляя прядь её волос, чтобы держалось — золотое на тёмном, солнце в ночи, тепло на тепле. Сила, стойкость, неповторимость — всё про неё. Смотрит на Дору всё так же долго и серьёзно, но с улыбкой, в котором любование, благодарность, нежность, облегчение и усталость смешаны так плотно, что не разделить на части.

[indent] А гром всё ближе, раскатистый и тяжёлый, перекатывающийся по небу, и капли на стекле множатся, сливающиеся и текущие дорожками, пока мир за лобовым стеклом размывается как акварель. Сол тянется к рюкзаку на заднем сиденье, перегибаясь через спинку, и хватает карту, разворачивая её на коленях. Водит пальцем по тонкой ниточке дороги через зелень и повороты к трассе А1.

[indent] — Скорее всего, мы не успеем доехать, — говорит Сол, глядя на расстояние между побережьем у чёрта на рогах и городом, прикидывая время, скорость машины в ливень и тучу, которая движется быстрее, чем хотелось бы. — Если это, — кивает он на небо с будущей грозой, уже закрывшей половину горизонта и продолжающей наступать, — разразится через полчаса. А оно точно разразится.

[indent] Палец скользит по карте, пока не останавливается на маленьком квадратике с надписью мелким шрифтом.

[indent] — Тут есть мотель. Можем переждать пару часов, пока не распогодится, или переночевать, если гроза затянется, они здесь иногда идут до утра.

[indent] Он смотрит на Дору и ждёт, что она ответит, решив загадку «мотель vs. вождение в грозу и риск умереть», а тем временем за окном машины ветер гнёт деревья, и акация раскачивается, жёлтые соцветия срываются с ветвей и летят, кружась в воздухе как конфетти, и ищут место, где упасть и вырасти, а дождь усиливается с каждой минутой, поглощая стеной воды зелёные деревья, белые дома, серый океан и машина с двумя людьми внутри, которые сидят рядом, и пальцы одного переплетены с пальцами другой, и за ухом у одной из них — золотое соцветие акации, маленькое солнце, которое светит, несмотря на грозу.

♫

[indent] А ливень всё так и идёт. Настоящий ливень из тех, что приходят с океана и обрушиваются на берег с такой яростью, будто океан копил обиду миллиарды лет и вот наконец-то решил высказаться. И ливень такой мощи напоминает маленьким людишкам, забывшим своё место в мире, что они здесь всего лишь гости, временные и терпимые, которых природа пускает на свой порог из снисходительной вежливости и которых она может убить в любой момент, если гости слишком много возомнят о себе. Вода льётся непроницаемой стеной, превращающий мир за лобовым стеклом в размытый калейдоскоп из серого и серо-зелёного, в которой растворяются деревья, дорога и небо — всё это исчезает, поглощённое водой как Атлантида. Окна машины заливает так, что дворники, работающие на максимальной скорости, не справляются, а фары с их рассеянными полосками жалкого света не пробиваются дальше пары метров, словно ливень поглощает свет как чёрная дыра, жадно и без остатка.

[indent] Но Сол с Дорой всё же добираются до мотеля. Их не смыло, в них не ударила молния и их не расплющило упавшим деревом, они даже ни не сбили кенгуру — те, видимо, умнее людей и в такую погоду сидят в каких-нибудь укрытиях, не высовываясь лишний раз из нор и кустов. Они даже доехали без приключений — и это, учитывая сегодняшний день, является чудом такой щедрости, что Соломон почти готов уверовать в существование ангелов-хранителей, но лишь при условии, что его ангел-хранитель сегодня перетрудился и заслуживает не просто отпуск, а выходное пособие до скончания веков.

[indent] Сол выходит из машины — и содрогается всем телом, потому что дождь не прекращается ни на мгновение, и через три секунды Сол мокрый целиком, с головы до ног, словно его только что вытащили из бассейна. Вода не ледяная, как ночью в июле, когда дождь прошибает до костей — это всего лишь мягко-тёплый октябрьский дождь и под ним ощущение такое, будто они с Дорой стоят под огромным душем, но без возможности повернуть кран и закутаться в тёплое полотенце.

[indent] А ведь ты думал, что умный, что всё, чёрт возьми, продумал. Карту взял, бутылки с водой взял, аккумуляторы, аптечку, солнцезащитный крем тоже взял, даже отмычки и купальники, мать вашу, взял на случай, если вы решите поплавать в океане, всё взял, оптимист хренов — но зонтики не взял. Учёл всё кроме того единственного, что нужно прямо сейчас. Хотя, справедливости ради, при таком ливне зонтик будет как щит из картона против танковой колонны: жест благородный и намерение достойное, только вот результат нулевой.

[indent] Асфальт на парковке мотеля старый и потрескавшийся, с лужами, которые уже как маленькие озёра, в которых отражается единственный фонарь, и отражение дрожит, расходящееся кругами от каждой капли. Сам фонарь качается на ветру, скрипя в креплении, а тени от него мечутся по мокрому асфальту, и в этом свете видно здание мотеля: двухэтажное и небольшое, с фасадом, который когда-то был, вероятно, белым или бежевым, а теперь невозможно определить.

[indent] — Только бы не утонуть, — бросает Сол Доре, наклоняясь к ней и чмокая в макушку, и они идут к двери с надписью «РЕСЕПШН», где буква «Е» потеряла нижнюю перекладинок и стала похожей на «F».

[indent] Хотя «ресепшн» чересчур амбициозное и дерзкое слово. «Ресепшн» это как «Гранд-отель» на вывеске придорожного сарая, в котором самый грандиозный предмет — таракан на стене. Впрочем, Соломон и в местах похуже ночевал, когда в молодости — ему, кстати, уже уместно говорить «молодость»? — катался с друзьями автостопом до Канберры: мотели, хостелы, ночи в палатке, на заднем сиденье чьего-то пикапа и разок на скамейке автобусной остановки, потому что попутки не было. И были ещё те туристы — американцы? британцы? народ с фотоаппаратами наперевес и путеводителями в руках, — которые не знали, что Сидней — не столица Австралии. «Что такое Канберра? Это где? Далеко от Сиднея?» И Сол терпеливо объяснял, что нет, это город, специально построенный, чтобы Сидней и Мельбурн не посрались за право быть столицей. Интересно, а Дора знает, какая столица у страны, в которой живёт? Надо бы спросить из чистого любопытства.

[indent] И вот с этими мыслями Сол заходит внутрь ресепшена — маленького помещения два на три метра, может, чуть-чуть больше, если считать щедро вместе с углом со шваброй и ведром, стоящим у стены. Стойка из ДСП с отклеившейся плёнкой разделяет помещение на «для гостей» и «для персонала», и первое отличается наличием рабочего стола, вертящегося стула с протёртой обивкой и полки с ключами. Штукатурка на стенах облупилась в нескольких местах, обнажившая серый бетон, да и мебель вся старая, а кресло потёртое настолько, что видна набивка. Чёрт возьми, сколько этому местечку лет? Оно что, ещё Первую Мировую застало, эти стены помнят телеграммы с фронта, а пол скрипел под сапогами вернувшихся солдат? Даже представить страшно, что ждёт Сола и Дору в номере, какие археологические слои скрывает ковролин, какие цивилизации погребены под матрасом и какие формы жизни эволюционировали в ванной.

[indent] За стойкой регистрации сидит женщина — темнокожая, средних лет, с проводными наушниками  и книгой в руках: красная обложка с силуэтом ножа, и Сол, прищурившись, читает: Шерон Тейт, семейка Мэнсона, документальный триллер про самое известное убийство в истории Голливуда. Да уж, атмосферное чтиво для ночной смены в мотеле посреди глуши, под ливень и раскаты грома, когда вокруг лишь буш и темнота, и нет ни одной живой души, кроме постояльцев. Женщина поднимает глаза от книги, доставая один наушник, и смотрит на них с Дорой, которая оставляет Сола самого разбираться с заселением, а она идёт добывать им пропитание в этот ненастный вечер.

[indent] — Добрый вечер, — здоровается Сол, пока с него вода ручьями стекает на линолеум. — Номер для двоих до утра, пожалуйста.

[indent] Женщина кивает и поворачивается к полке с ключами, проводит пальцем по крючкам, считая и выбирая, — и её рука тянется к ключу с биркой «29».

[indent] — Простите, — Сол мягко привлекает её внимание, понимая, что вот сейчас решится, сожрут ли его и Дору ночью клопы или обойдётся без происшествий. — А можно нам номер с кроватью побольше?

[indent] Женщина поворачивается и смотрит на Сола чуть пристальнее, будто он только что попросил как минимум ещё и ванну-джакузи, ведро шампанского в баре и спа-процедуры от лучших мастеров массажа.

[indent] — Понимаете, — продолжает Сол, улыбаясь как солнышко, выглянувшее из-за грозовой тучи, — мы молодожёны, у нас медовый месяц, ехали отдыхать, но попали под этот дождь, и…

[indent] Женщина никак не комментирует это, лишь смотрит на Соломона с выражением, что да-да, конечно, вы — молодожёны, тогда я — королева Англии, и этот мотель — Букингемский дворец. И Сол, уже доставший кошелёк, совершенно невзначай, совсем без всякого умысла, вытаскивает из кошелька на десять долларов больше, чем требуется плата за номер, указанная на мятой табличке. Кладёт десятку на стойку, рядом с книгой про Мэнсонов, и улыбается ещё солнечнее, насколько только это возможно, и ямочки на щеках могут становятся чуть глубже, а морщинки в уголках глаз ещё добрее. Женщина же смотрит на десятку, но не берёт — и Сол достаёт пятёрку, положив её рядом. Суммарно двадцать долларов на стойке, учитвая стандартную плату за номер — всё как пара пачек сигарет, или два обеда в забегаловке, или свежее бельё и двуспальная кровать в мотеле посреди грозы.

[indent] — И если можно, — добавляет Сол почти медово, — комплект свежего белья. Чтобы легко было заснуть после такого длинного дня.

[indent] Женщина тихо хмыкает, и ура, кажется, Сол ей нравится — ладно, деньги ей нравятся больше, — и она  забирает плату, а после уходит в техническое помещение, за дверь, обитую потрескавшимся дерматином, за которой слышен гул стиральной машины или сушилки. Сол убирает мокрые волосы со лба, но они тут же падают обратно, и опускает взгляд на стол, от скуки читая описание книги:  Шерон Тейт, август шестьдесят девятого. Ножи, верёвки и надпись на стене «СВИНЬЯ», написанное кровью жертвы. Шестеро, если считать нерождённого ребёнка, мертвы, а Чарльз Мэнсон сидел в пустыне и ждал конца света, который, по его мнению, должен был начаться с расовой войны, «Helter Skelter». Сол достаёт мобильник, отвлекаясь от мрачности Голливуда, чтобы глянуть, который вообще час. Экран загорается, Мачете бьёт Кольта по ушам, и вот сюрприз — нет сети, ноль палочек связи.

[indent] Какой пиздец, куда вы только заехали…

[indent] Женщина возвращается из подсобки с прозрачным пакетом, внутри которого видно белое аккуратно сложенное постельное бельё, и потом вешает ключ от двадцать девятого обратно на крючок, снимая другой, с биркой, на которой выжжено: 13.

[indent] — Счастливое число, — Сол кивает, принимая постельное и ключ.

[indent] — Ну хоть вы не суеверный, — усмехается женщина, и добавляет, уже надевая наушники обратно и возвращаясь к книге: — Но привидений всё же не тревожьте.

[indent] Соломон моргает.

[indent] — Простите?

[indent] — Хорошей вам ночи.

[indent] Привидения, вот так, между делом, между «хорошей ночи» и Мэнсонами — привидения в номере тринадцать в мотеле, которому лет так сто и всё посреди грозы, которая бьёт молниями в деревья. Она пошутила… наверное. Скорее всего, с вероятностью процентов девяносто девять.

[indent] — Спасибо.

[indent] И снова на парковку под ливень, который даже не думает утихать, и Сол краем глаза, через косые струи дождя и мерцание фонаря, замечает, как у противоположной стены мотеля мелькает силуэт. В куртке или плаще, или в чём-то, что накинули на голову, чтобы не мокнуть — лица не видно, тела тоже толком различить, только контур, мгновенно исчезающей за дверью и в темноте своего номера.

[indent] Тёмный силуэт под дождём. Добавь к этому книгу про Мэнсонов, привидение в номере тринадцать, грозу за окном, глушь вокруг, отсутствие связи, единственный фонарь и мотель, который выглядит как под снос. И администраторшу, которая усмехается, будто уже знает развязку фильма, в котором ты ещё на середине. И ты точно видел этот фильм. И он. Плохо. Кончается. Каждый. Раз.

[indent] Но реальность обычно куда менее затейлива и более скучна, как показывает полицейская практика, зато в ней Дора берёт им сэндвичи и бутылку колы, говоря:

[indent] — Разогреем в микроволновке и спать. Маленькая кровать? Да и плевать, после академии я уже ничему не удивлюсь. Поместимся. Пообнимаемся и все такое…

[indent] Соломон открывает дверь тринадцатого номера — ключ проворачивается с тихим, но отчётливым щелчком, который в фильмах ужасов обычно звучит зловеще и предшествует появлению чего-то с длинными руками и пустыми глазами, но в реальной жизни предшествует просто обычной мотельной комнате, непривычно сухой после ливня снаружи. Сол на ощупь шарит по стене мокрой ладонью и находит кнопку выключателя, и потолочный светильник загорается, на секунду ослепляя привыкшие к сумраку ливня глаза. Тусклый свет из него льётся с таким трудом, что кажется, будто эту лампочку не меняли минимум с момента основания мотеля и она точно на последнем издыхании, и если она лопнет, то разлетится осколками на полу, а там уже и кровь, поездка в больничку и боль в ступне минимум на пару недель — и тогда этот день действительно станет худшим в истории их отношений. Поэтому Сол зажигает настольную лампу, маленькую и с абажуром из ткани, и выключает потолочную, позволяя ей наконец уснуть.

[indent] И видит, что женщина не обманула.

[indent] Номер не люкс, конечно, но и не то чудовище, которое рисовало воображение. Стены тёмно-синие, может, когда-то лет двадцать назад, они были ярче, что-то вроде ультрамаринового оттенка, но время и сырость сделали своё дело. Зато кровать двуспальная, и пятнадцать долларов окупились в ту же секунду, когда Сол увидел эту кровать — с двумя подушками, с покрывалом какого-то неопределённого узора. Над кроватью висит картина с двумя попугаями, декоративная и простенькая, а под ногами стелется ногами коротковорсный ковролин — и Сол не хочет его пачкать или мочить, потому что ковролин и так пережил достаточно, и поэтому разувается, стягивая вместе с обувью носки прямо у двери, и ощущение под босыми ногами наконец-то сухости и тепла кажется таким роскошным, что Сол на секунду закрывает глаза и думает: может, тринадцать — и правда счастливое число. На столе напротив кровати громоздится телевизор, похожий на те, что крутят каналов десять, если повезёт, и из этих десяти три будут новостных, два спортивных, один с телемагазином, один со странными детским шоу и оставшиеся три с чем-то, что невозможно идентифицировать из-за помех, — и можно было бы поиграть с Дорой в «кто больше угадает, какие каналы есть», но только потом или вообще никогда, потому что сейчас единственный канал, который Солу нужен, называется «лечь, обнять жену, уснуть». Жалюзи на окнах закрыты плотно, и сквозь них не проникает ни свет фонаря, ни отблеск молний, и это хорошо, потому что Долорес сможет заснуть. Это Сол способен вырубиться на вечеринке под светомузыку, сидя на пластиковом стуле в позе креветки, пока вокруг которого тридцать человек ходят в танцевальной конге — и да, у где-то у Марка точно есть эта фотка со времён полицейской академии, когда Сол отрубился посреди вечеринки после сданной тяжёлой сессии.

[indent] — Пять звёзд из пяти, — говорит Сол, придерживая дверь перед Дорой и пропуская её внутрь, в это тёмно-синее и тёплое пространство, которое на одну ночь станет их домом, как и все пространства, в которых они оказываются вместе, становятся домом.

[indent] Он скидывает рюкзак в угол, а пакет с бельём кладёт на маленький кофейный столик у стены, рядом с папкой «Информация для гостей», состоящей, предположительно, из одного листа с номером такси и предупреждением не курить в номере. Соломон сразу заглядывает в ванную комнату — маленькую, выложенную простой плиткой, когда-то белой, а теперь белой с оговорками. Но слова богу, унитаз оказывается чистым — вот уж акт милосердия вселенной, наконец решившей, что на сегодня хватит испытаний. Раковина, правда, чуть пожелтевшая, с тонким кольцом известкового налёта, но в пределах допустимого, можно мыть руки, не думая о том, что на раковине жило раньше. Над раковиной висит зеркало с треснувшим уголком, в котором Сол видит своё отражение, а под ним — пластиковый стакан с двумя зубными щётками в целлофане и тюбик зубной пасты размером с мизинец, ровно на два раза, утро и вечер. Сол проверяет горячую воду — открывает кран и ждёт, и из крана, во-первых, не вылезает никакого паука, а, во-вторых, бежит сперва тёплая, а потом и горячая не ржавая вода, и можно спокойно помыть руки с жидким мылом. Душевая кабина прикрыта прозрачной плотной шторкой, чуть потрёпанной по краям, но целой, и в сливе под ней чисто — нет ни чужих волос, ни грязи, ни плесени.

[indent] Какое. Невероятное. Счастье.

[indent] — Пауков нет, — сообщает Сол, выходя из ванной и стягивает на ходу рубашку с футболкой. Вешает мокрую одежду на спинку кресла, стоящего в углу, и смотрит на Дору — у которой мокрые волосы, прилипшие ко лбу, к шее и к скулам, тёмные пряди на мокрой коже, и мокрая ткань облепляет плечи, руки, грудь и всё остальное, а свет настольной лампы ложится на неё мягким золотом.

[indent] Ты сейчас забыл, что хотел от неё. На одну бесстыдную секунду просто забыл и залип. Потому что она в мокрой одежде при свете настольной лампы — зрелище, от которого у тебя коротит все провода, включая те, которые отвечают за речь, мелкую моторику и понимание времени и места, а также осознание того, что вы оба мокрые, уставшие и продрогшие, и ещё на столе лежат сэндвичи, которые нужно разогреть, и бельё, которое нужно застелить. И что ты хотел что-то спросить, конкретное и важное, что-то, что крутилось в голове, но сейчас, глядя на неё, ты не можешь вспомнить.

[indent] — Поможешь с постельным? — наконец спрашивает Сол, собирая мысли обратно в кучу. — Или в душ пойдёшь? Просто я замёрз страшно и хочу уже помыться и в тепло. И да, чуть не забыл, — наконец-то вспоминает Соломон вон то важное, и его тон слегка меняется, приобретая шутливые нотки «я сейчас спрошу кое-что, что не имеет никакого отношения к делу, но мне правда интересно, я заключил внутренний спор с самим собой, и если ты скажешь неправильно, я буду любить тебя ровно так же, но и смеяться буду неделю». — Ты же помнишь название столицы?

♫

[indent] Одежда на них обоих всё ещё холодная, мокрая ткань как ледяная корка на коже, липнущая и забирающая тепло с каждой секундой. Футболка Доры облепила её плечи, рёбра и грудь так плотно, что видно каждый изгиб и линию, соски проступают сквозь мокрую ткань, и Сол видит это, и мозг — всё, отключается от всех остальных задач как компьютер, перенаправляющий все ресурсы на одну-единственную программу, и эта программа называется «Долорес». Капри Сола тяжёлые от воды, неприятно прилипающие к бёдрам, и контраст между ледяной тканью снаружи и жаром внутри сводит с ума медленнее, чем Долорес, но надёжнее.

[indent] И губы Доры — горячие.

[indent] Горячие по-настоящему, а ещё мягкие, и требовательные, и мокрые от дождя или от поцелуев или от того и другого, а её язык скользит по его нижней губе, по его зубам, по его языку, Дора стонет на выдохе — и Сол чувствует, как холод отступает. Не постепенно градус за градусом, а практически мгновенно. Да, холодная одежда всё ещё на его теле, но горячая Дора в его объятиях, прижавшаяся к нему так близко, и там, где её тело касается Сола, холод просто тает. Холодные капри — но её горячие пальцы, которые скользят по голой груди Соломона и по рёбрам, словно считая их. Все мысли сейчас — горячие, плавящиеся и стекающие вниз, к животу и паху, и текут следом за тем, насколько горяча Дора в его руках и в своём поцелуе, в своих стонах, в том, как она прижимается теснее.

[indent] И ты держишь в ладонях искру пламени, но она не обжигает болью, не оставляет ожогов, а заставляет тебя самого искриться в ответ, загораться от её тепла, светиться от её прикосновений, гореть бесконечно ярко огнём, который не уничтожает, а создаёт. Ты знаешь, что она сведёт тебя с ума однажды, если уже не свела своими улыбками и взглядами, от которых тело реагирует быстрее разума. Поцелуями, от которых забывается всё на свете, аннигилируемое во что-то совершенно неважное. Близостью, от которой хочется никогда не разжимать рук, и голосом, который произносит твоё имя так, что оно звучит как «я люблю тебя» и «я хочу тебя» одновременно.

[indent] Мир перестаёт существовать, а нейроны, отвечающие за восприятие реальности, отключаются один за другим как лампочки в здании после рабочего дня, и остаётся только Дора, её поцелуй, горячая кожа и жар между ними. И Сол счастлив и будет только счастливее с каждым новым днём и следующим завтра, каждым следующим утром, когда он проснётся и увидит её лицо на подушке рядом, и каждым следующим вечером, когда она засыпает у него на плече, и каждым моментом между ними — потому что именно так он и любит Дору: полностью и беспощадно, в омут с головой, без дна и шанса выплыть обратно, и Соломон не хочет спасения от этого безумия.

[indent] Долорес кусает его за подбородок и целует его шею, и Сол запрокидывает голову назад, подставляясь, открывая горло единственному существу на планете, которому доверяет настолько полно и по-настоящему всего себя. Жар добирается до паха, кровь приливает к члену — всё так больно-сладко, нестерпимо, бесстыдно, и капри становятся тесными, а Долорес прижимается к нему бёдрами. Но этого всё равно мало. Мало-мало-мало, Соломону всегда мало Долорес — мало поцелуев, мало прикосновений, мало её кожи под его ладонями и мало её стонов, криков, шёпота, мало её запаха и тепла, мало всей её. Нужно больше жара, её тела под его руками, больше её голоса, больше всего — голод, который не утоляется, и жажда, которая не проходит.

[indent] Какой Вашингтон? Какой Австралии? Когда она прижимается к тебе так тесно, и её пальцы на твоих рёбрах, когда её губы на твоей шее, а её бедро трётся о твой стояк через два слоя мокрой ткани и ты почти теряешь способность дышать — когда всё это происходит одновременно, в голове не остаётся ни одной мысли. Столица Австралии — Вашингтон, Канберра отменяется. Весь мир отменяется.

[indent] И смешно, насколько быстро и легко Сол заводится после тяжёлого дня и мрачного вечера, стоит Доре его просто поцеловать так, как она сейчас целует — жадно, собственнически, сквозь стоны — и всё, ни одной мысли, ни одного образа в голове кроме неё. Пять минут назад были подозрительный мотель, страшная гроза и книга про Мэнсонов, а сейчас есть только Долорес. Хотя… Сол успевает подумать последней уцелевшей мыслью, что ему нужно будет формулировать свои вопросы точнее. А то Вашингтон внезапно становится столицей Австралии, потому что Сол не уточнил страну, а Дора ответила первое, что пришло в голову, потому что в её голове в тот момент было ровно то же, что в его: не столицы. Совсем. Ни разу.

[indent] — Весь день мечтала это сделать.

[indent] — Да ладно? — Сол улыбается пьяно, любуясь Дорой в золотом свете. — Я тоже. Вот так совпадение.

[indent] Она хочет тебя прямо сейчас так же, как ты хочешь её. Ты видишь это в её глазах — в этих сияющих чёрных бриллиантах, в темноте одного желания и приказа «иди ко мне и не останавливайся». Чувствуешь в её руках и слышишь в её дыхании, и это зеркально синхронное желание, когда два тела тянутся друг к другу с одинаковой силой и жадностью, заводит лучше любого афродизиака и любой фантазии, лучше всего на свете.

[indent] И Сол делает шаг вперёд, вынуждая Дору сделать шаг назад, и ещё шаг, и ещё один, и его руки сейчас заняты единственным важным — хватают край её мокрой футболки и тянут вверх, снимая через голову и отбрасывая куда-то в темноту номера, но Сол не смотрит куда, потому что смотрит только на Дору. На её тело, мокрое от дождя и блестящее в свете лампы, с каплями воды, блестящими как маленькие звёзды между грудей, и Сол целует её шею, плечо, выступающую ключицу и впадинку между ними, где собралась капля дождевой воды. Руки же не останавливаются: бретельки бюстгальтера — вниз по плечам, крючки сзади Сол расстёгивает вслепую, на рефлексе, потому что за год научился делать это с закрытыми глазами и в любом состоянии, включая состояние «мне сносит крышу и я ничего не контролирую». Бюстгальтер падает, и Долорес, обнажённая до пояса, стоит перед ним.

[indent] Каждый проклятый и благословенный раз, когда ты видишь её вот так, у тебя перехватывает дыхание. Будто ты не видел её обнажённой вчера, и позавчера, и сотни раз до того. И каждый раз ты не можешь поверить, что она — твоя. Эти плечи, ключицы, грудь, живот и эти бёдра — что всё её тело хочет тебя и позволяет трогать, целовать, кусать, быть внутри неё.

[indent] Комбинезон — вниз, к её коленям и щиколоткам, и Сол помогает избавиться от чёртова комбинезона, его пальцы касаются кожи на внутренней стороны бедра Доры — горячей, гладкой, чуть влажной от дождя, и Соломон хочет её ещё сильнее, если «сильнее» ещё возможно, если шкала не сломалась, а стрелка не упёрлась в ограничитель и не погнулась. И целует шею Доры там, где пульс частит, и плечо, прижимаясь губами сильнее, скользя вниз к ключице, собирая капли дождя, которые на вкус — соль, её кожа и что-то ещё, чему нет названия. Сол целует её грудь, обводя губами окружность, дразня и не касаясь соска, пока Долорес не выгибается навстречу нетерпеливо и требовательно — и тогда берёт сосок губами, сжимая и прикусывая несильно, но ощутимо. Следующие поцелуй следует ниже, под грудью, в ребро, чувствуя под губами кость и тепло, и Сол мягко толкает Дору на постель, сам нависая сверху, упираясь правой рукой рядом с её головой. И смотрит сверху вниз на всю Долорес — на её лицо с раскрасневшимися щеками и припухшими от поцелуев губами, на её прекрасную грудь, которая поднимается и опускается с каждым вдохом-выдохом, на бельё, которое тотчас стягивает с неё прочь.

[indent] Такая красивая, такая его, только для него.

[indent] Сол стягивает с себя капри нетерпеливым рывком вместе с нижним бельём, освобождая член, потому что нахрен одежду, нахрен мокрую ткань, нахрен всё, что стоит между его кожей и её кожей.

[indent] — Покажи, — выдыхает Соломон, наклоняясь к Долорес, — насколько мечтала. Хочу послушать.

[indent] Слышать её — вот по чему ты голоден больше всего: её стоны, нарастающие с каждой секундой всё громче, откровеннее, бесстыднее, и вскрики, которые она даже не пытается удержать. И шёпот — горячий и бессвязный на выдохе, и то, как она тянет твоё имя с придыханием на стоне. Слышать, насколько ей хорошо, и знать, что от твоих рук, губ, пальцев и прикосновений она стонет и всхлипывает, просящая ещё и выгибающаяся навстречу. Быть причиной — вот по чему голод, ненасытный и неутолимый.

[indent] Ладонь Сола лежит на бедре Доры, а потом скользит вверх мучительно медленно, раздвигая её ноги навстречу его руке, и пальцы скользят к промежности — и Сол чувствует, какая Долорес горячая и мокрая не от дождя, а от его поцелуев. Пальцы размазывают смазку, лаская кругами по клитору, медленнее, чем Дора хочет, медленнее и чем сам Сол сам хочет — потому что он хочет слышать, как она попросит, довести до того момента, когда Долорес будет просить его не останавливаться. И кусает Дору в плечо, чтобы поддразнить, чтобы она ахнула — потому что Соломон не хочет сегодня нежностей. Не хочет быть мягким, и нежным, и бережным, это всё будет в следующий раз — сейчас от одних только жадных и бесстыдных поцелуев Доры у Сола срывает крышу, и под этой крышей отнюдь не мысли, а пламя, требующее сильно, грубо, жарко, почти по-звериному и всю-всю-всю её, голод и жадность захлёстывают с головой, и Сол тонет в них, задыхаясь от удовольствия.

[indent] Сол вновь целует Дору между грудей — проводит языком по ложбинке, чувствуя, как её грудная клетка ходит ходуном от дыхания, и дарит горячий поцелуй-укус выше, где её пульс бьётся так часто, что Сол чувствует его губами, каждый удар и каждый толчок крови, и от этого ощущения у Соломона что-то внутри окончательно срывается с цепи, и пальцы — средний и безымянный — проникают в неё.

[indent] Сол ловит стон Доры поцелуем, глотая звук как глотают воздух после долгого погружения. Чувствует, какая она горячая внутри, какая мокрая и тесная вокруг его пальцев, и от этого жара Соломон жмурится, сам стонет в их поцелуе в ответ, потому что невыносимо хочется сорваться сейчас, прямо сейчас войти в неё, но тогда нужно будет оторваться от её губ и дотянуться до рюкзака или её сумки, где во внутреннем кармане лежит презерватив — на опыте было выяснено, что им стоит всегда иметь при себе пару штук, потому что они сами не знают, когда накроет волной похоти и желания, в какой момент и при каких обстоятельствах.

[indent] Соломон вжимает Долорес в постель под собой, двигает пальцами, чуть сгибая их, и подставляется под её поцелуи, закидывает руку Доры себе на спину, потому что хочет чувствовать всё: боль от её ногтей, которые вонзаются в кожу между лопатками и ведут вниз по позвоночнику, оставляя красные горящие линии, каждая из которых это «хочу тебя», написанное на его спине. Хочет чувствовать, как Дора хватает его за волосы, сжимая пряди в кулаке у самого затылка, дёргая его голову назад, больно и сладко одновременно, и от этого рывка искры вспыхивают перед глазами, жар разливается по всему телу, и его собственный стон, который Сол не может сдержать. Сол хочет чувствовать, как ободок её обручального кольца, металлический и всё ещё холодный посреди всего этого жара, скользит по его коже, когда рука Доры движется по его спине.

[indent] Хочешь её всю, как всегда каждый раз, каждый день и каждую ночь, каждый раз, когда она смотрит на тебя вот так — с припухшими губами и тёмным голодным взглядом, в котором читаются вожделение и угроза «если ты сейчас остановишься, я тебя убью». Хочешь всю её без остатка, чтобы она сорвалась под твоими руками, под твоим телом и твоими губами. Хочешь чувствовать, как сжимаются её мышцы, вздрагивают бёдра и ломается голос, как она выкрикивает твоё имя так, будто оно — единственное слово, которое она помнит. И ты горишь вместе с ней в этом желании.

♫

[indent] Сол любит Дору всю. Её стоны — громкие, несдержанные, срывающиеся на вскрики, которые отражаются от тёмно-синих стен номера и резонируют как морская ракушка, только вместо океана внутри — Дора и её голос. Её поцелуи — горячие и жадные, от которых у Сола мозг переходит в аварийный режим, отключая все функции кроме одной — «Долорес, Долорес, Долорес». Её тело — сильное и пленительное, тренированное и в то же время и мягкое в изгибах бёдер и груди, а ещё обжигающе горячее под его ладонями, словно внутри Доры пылает солнце. Сол любит все прикосновения Доры к нему — каждое без исключения, от ногтей, царапающих его спину, и до губ на его шее, оставляющих мокрые горячие следы. Любит Долорес всю целиком — и особенно любит её сердце, бьющееся под рёбрами так близко к его собственному, что их ритмы путаются и сплетаются, и Сол не знает, где его пульс, а где — её. И тело, в каждом сантиметре которого он находит что-то новое, как находят новые звёзды в небе, которое казалось изученным. Сол любит душу Долорес, в существование которой он, атеист неисправимый, готов сейчас поверить, потому что если нет души, то что вот это, как называется иначе то, что Соломона чувствует, когда Дора смотрит на него и произносит его имя — «Сол» — так, что оно перестаёт быть именем и становится чем-то большим?

[indent] И ты любишь то, как она любит тебя в ответ с той же ненасытной жадностью, от которой не остаётся воздуха между вами. Хотя порой в тишине ночью, когда она спит, а ты лежишь рядом, положив ладонь на её живот, и хочешь спросить: «Почему? Что ты увидела во мне? Может, ты мне снишься или я тебя придумал, может, я однажды проснусь — и тебя не будет, и кровать будет пуста, и рядом — никого, и всё вернётся к тому, как было до тебя, но тогда лучше не просыпаться вовсе».

[indent] А сейчас Дора стонет и дрожит часто, вздёргивая бёдра, и её пальцы сжимают его руку, и Сол чувствует её учащённое сердцебиение своей грудью, рёбра к рёбрам, кожа к коже, удар к удару — и их сердца стучат не в такт, а наперегонки, будто соревнующиеся, кто быстрее, громче и живее. Долорес двигает бёдрами навстречу его пальцам, и Сол целует в Дору в плечо, прижимаясь губами к коже, покрытой мурашками и тонкой плёнкой пота, ощущая тепло и мелкую дрожь её тела, стоящего на грани, наслаждаясь её трепетом и каждым коротким всхлипом, а потом ловит её поцелуй, когда Дора тянется к нему, но всё равно этого мало. Им всегда мало друг друга, с каждым разом — мало, даже если каждый раз даёт больше, но и дальше хочется только сильнее.

[indent] Сегодняшний день ведь настоящий хоррор, и живи они в кино, то могли бы просто сожрать друг друга прямо сейчас, от того, насколько хотят чувствовать, быть вместе, быть одним целым нераздельным организмом с двумя сердцами и одним общим дыханием. Соломон не представляет  жизнь без Доры — экран чёрный, картинки нет, звука нет, ничего нет, настолько Долорес стала частью него, впитавшаяся в каждую клетку и захватившая каждую мысль — невозможно вырвать, как и не вырвать, не убив, из тела бьющееся живое сердце.

[indent] Соломон чувствует, как Дора стонет, пытаясь произнести его имя, и как её бёдра дрожат, мышцы сжимаются, и всё её тело искрит как провод под напряжением — и потом — разряд оргазма, волна, вспышка, оставляющие после себя тяжелое дыхание, дрожь и бесконечно тёплое воплощение удовольствия в его руках. Сол убирает пальцы медленно и обнимает Долорес обеими руками, обхватывая и вжимая в себя, её сбитое горячее обжигает ему ключицу, а сердце — два их сердца — стучат как барабаны.

[indent] — Моя умница, — шепчет Сол игриво, целуя Дору за ухом, тычась носом слепо в её висок.

[indent] А потом с мучительной неохотой, от которой тело почти кричит «нет», и инстинкт требует «останься», и даже разум велит «к чёрту презервативы, к чёрту всё, просто не отпускай её, куда ты идёшь, придурок, ты что, издеваешься», — с этой неохотой Сол отстраняется, сползает с кровати голый, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и со спиной, украшенной красными следами, которые он завтра увидит в зеркале и улыбнётся довольно.

[indent] Три секунды. Три. Внутренний карман рюкзака. Молния. Ключи от квартиры — мимо. Упаковка ментоса — мимо. А вот презервативы. Три секунды, но каждая длится чуть ли не как вся история человечества от большого взрыва до вот этого момента, когда ты стоишь голый посреди номера и не может разорвать упаковку, потому что пальцы мокрые и скользкие, фольга не поддаётся — и приходится зубами, как пещерный человек, просто дикарь, как мужчина, у которого вся кровь давно покинула мозг, отхлынувшая в член.

[indent] Сол оборачивается с добычей в руке в тот самый момент, когда Дора начинает ржать. Лёжащая на кровати, обнажённая и с растрёпанными мокрыми волосами, разбросанными по подушке как чернильные реки на белом, с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами — и просто хохочет, совсем неуместно и абсолютно прекрасно посреди грозы и номера тринадцать с привидениям. Сол приподнимает брови, и его лицо выражает незамутнённое любопытство, что вот он стоит здесь голышом с презервативом в руке и стояком между ног, между прочем, а она ухахатывается, и он очень хочет знать причину, потому что если это смешно, то давай смеяться вместе, а если это про него, то требовать адвоката.

[indent] — Прости… вспомнила анекдот…

[indent] И Сол начинает ржать сам, потому что просто невозможно сдержаться, когда какие-то анекдоты вспоминаются в самый неподходящий момент, лишённый всякой пафосной скуки — потому что они уже проходили и щекотку пятки, и «подвинься, мне неудобно», или «ты мне на волосы лёг», и Кольта, однажды запрыгнувшего на кровать в самый ответственный момент, и Сол тогда чуть не получил сердечный приступ, а Дора хохотала, не в силах остановиться, и всякое серьёзно-романтичное настроение было безнадёжно сбито, зато оргазмы под смех оказались особенно хороши.

[indent] Сол падает на кровать рядом с Дорой, смеющийся и счастливый, утыкаясь лбом в её плечо и надевая презерватив.

[indent] — Расскажи потом, какой анекдот-то — просит Сол, отсмеиваясь и вытирая выступившую в углу глаза слезу тыльной стороной ладони. — Мне теперь интересно. Серьёзно, ты не можешь не рассказать, это преступление, статья какая-нибудь точно найдётся.

[indent] Её смех — одна из лучших вещей, которые есть в вашей спальне и вашей жизни. Вместе со стонами, вскриками и сонным дыханием рядом на подушке. И вместе со словами «люблю тебя», произнесённым утром сонно, «давай помогу», когда ты не справляешься с рапортом и она садится рядом, исправляя формулировку. А ещё «как прошёл день?» на пороге, ещё в ботинках и с ключами в руке, и «добрых снов» шёпотом в темноте и губами в затылок. И тысячи других слов — бытовых и совершенно обыденных, вроде «купи молоко», «ты видел мой телефон?», «Мачете опять спит на моей подушке», «захвати мусор, пожалуйста». Все они — любовные, и все — любимые. И смех среди них на особом месте, потому что когда она смеётся в постели от какой-то глупости, которую вспомнила не вовремя, в эти моменты ты знаешь: она — твой дом.

[indent] Долорес целует его легонько в губы и говорит:

[indent] — Сделаем, как ты хочешь, ладно? Как скажет мой красавец-муж…

[indent] И Сол тает изнутри, просто растворяется как сахар в горячем чае — Долорес считает его красивым. До сих пор красивым, после почти года вместе, после домашней рутины и паучье-змеиного ужаса сегодня, она всё равно смотрит на него так, будто он — чудо. И Соломон, может, не понимает, что она видит, но верит Доре без необходимости понимать.

[indent] — Даже если я захочу тебя связать и начну рассказывать все анекдоты, которые знаю, включая самые ужасные? — тянет Сол, посмеиваясь, пока его рука лежит на её талии, а пальцы рисуют круги на коже бездумно и нежно.

[indent] Но потом смех уходит. Не исчезает — просто переплавляется, как день в ночь, или искра в пламя, или как «я тебя люблю» переплавляется в «я тебя хочу». Сол забирается на кровать — матрас скрипит, покрывало мнётся — и устраивается рядом с Дорой у изголовья, спиной к деревянной спинке полусидя, вытянув ноги. И наконец притягивает Долорес к себе и усаживая на свои бёдра, льнёт к ней ближе и ближе, и целует в ключицу, прижимающийся губами к выступающей косточке.

[indent] — Хочу свою горячую жену — так, — выдыхает он, подхватывает Долорес одной рукой за бедро, другой — за талию, и смотрит на неё снизу вверх, в шоколадно-чёрные глаза, в которых свет настольной лампы отражается двумя золотыми искрами.

[indent] Смотрит, как Дора опускается, принимает его глубже, сантиметр за сантиметром, и каждое движение чувствуется как короткое замыкание в каждом нерве, — и Сол видит, как меняется её лицо и приоткрываются губы, и смотрит, не отрываясь и не закрывая глаз, потому хочет видеть лицо Доры и слышать каждый её стон. И Соломон стонет сам несдержанно — ведь настолько хорошо, невыносимо, тесно, горячо и глубоко, — и кусает Дору в плечо, не сумев сдержаться, зубы оставляют розоватый укус на коже. Прижимается ближе всем телом, грудью к её груди, каждый выдох — почти синхронный, и прячет лицо в изгибе её шеи, чувствуя, как волосы Доры, мокрые и пахнущие дождём, щекочут ему нос. Они оба дышат тяжело и порывисто, и это лучшее, что только можно переживать, лучше всего, что было сегодня. Сол начинает двигаться, сразу порывисто, почти грубо, потому что нет сил, как и нет желания хоть как-то сдерживаться — он голоден по Долорес так, как не был голоден никогда, хотя был — всегда, каждый раз, когда раз ему казалось, что голоднее уже невозможно, но следующий раз доказывал, что возможно. Его руки на её бёдрах впиваются пальцами в кожу, пока Сол задаёт ритм, контролируя каждое движение так, как он хочет — глубоко и резко, до вскриков и дрожи.

[indent] Потому что никто другой не может и не имеет права к ней так касаться. Она — твоя, как и ты — её. И вы никогда ни с кем не поделитесь другом другом, даже с миром.

[indent] Сол видит вблизи, в золотом, почти нереальном свете, делающим всё мягче, грудь Доры, её живот и приоткрытые губы со срывающимися с них стонами, и самые прекрасные на свете глаза, сияющие чёрным жемчугом — и всё это для него. Вся Долорес и каждый её стон, дрожь, каждый вздох — только для него. Темп нарастает, становится быстрее и жёстче, матрас скрипит в ритме, который учащается, и скрип сливается с дождём по крыше, с раскатами грома, с его и её стонами, и Сол вжимает ладонь в бедро Доры так, что ногти оставляют следы, а другая рука скользит между их телами по мокрой горячей коже, лаская клитор в такт движению. Сол целует Долорес в грудь, наслаждаясь, как она выгибается и стонет громче, и стонет сам в ответ, громко и порывисто, вбиваясь ещё грубее, почти до искр перед глазами и боли в мышцах, которые работают на пределе — и чувствует, как Дора сильнее сжимается вокруг него. Новый укус остаётся на её груди — невозможно сдержаться, контролировать себя, потому что так хорошо, что хочется кричать, а ещё лучше — выдохнуть её имя, когда оргазм прошивает тело, и слушая, как Дора стонет его имя в ответ.

[indent] И после наступает тишина. Не сразу, сначала замолкает тело, которое несколько секунд назад было натянуто как струна, а каждый нерв горел — тело расслабляется, руки тяжелеют, пальцы на её бёдрах разжимаются, мышцы живота перестают держать, и Сол медленно откидывается на спинку кровати, прикрывая глаза и чувствуя, как по горящей спине стекает пот. Рваное, тяжёлое как после спринта дыхание выравнивается по вдоху за раз, пока сердце всё ещё гулко стучит в рёбрах, в горле и в висках. Дождь за окном становится тише, или Соломону просто кажется, ведь рядом с Дорой весь мир ощущается мягче и намного лучше, чем он есть на самом деле, менее суматошным и более тихим.

[indent] Сол чувствует, как Дора соскальзывает с него, и аккуратно стягивает презерватив, завязывает, откладывает на тумбочку рядом с лампой, телефонами и стаканом для воды. Поворачивается на бок и обнимает Дору, притягивая к себе, к своей груди и сердцу, которое наконец замедлилось до приемлемых ста ударов в минуту. Сол прижимается всем телом к ней, каждым сантиметром мокрой и горячей, уставшей, счастливой, исцарапанной и живой кожи. Кладёт подбородок ей на плечо, прямо туда, где видит след от укуса, и Сол целует розовую кожу — мягко и нежно, как извинение и одновременно благодарность. Гладит Долорес по голове, зарываясь ладонью в её спутанные волосы и перебирая пряди, распутывая маленький узелок на затылке. Вторая рука скользит по её бедру бездумно, вверх-вниз, рисуя невидимые линии-созвездия, которые не имеют названия, но которые означают всё, что не получается сказать, что не помещается в слова, и всё, что между ними.

[indent] И ведь дождь действительно стучит по крыше тише — гроза уходит.

[indent] — Ну так, — мурлычет Сол, прижимая Долорес к себе поближе, хотя ближе уже просто некуда. — Что за анекдот-то был?

[indent] Он теснее прижимается щекой к её плечу, его рука в её волосах перестаёт двигаться, замирая на затылке, а пальцы остаются всё ещё запутанными в тёмных прядях, тёплых и влажных.

[indent] — Потому что я вот сейчас вспомнил один, — продолжает Соломон, переходя на тон, означающий: сейчас будет дурацкая шутка, готовься, любовь моя, стендапер проснулся и занял сцену, микрофон в его руках, спасайся кто может. И говорит совершенно серьезно и абсолютно невозмутимо: — Ты же знаешь, что член, вообще-то, очень вежливый орган?

[indent] Секунда тишины, только дождь по крыше и отдалённый гром, уходящий и, прощальный.

[indent] — Он, как истинный джентльмен, всегда встаёт, чтобы даме было куда сесть.

[indent] И Сол сам начинает ржать — сначала тихо, в плечо Доры, потом громче, а потом в голос, и его смех вибрирует через их тела, лежащие в тесных объятиях — и Сол обнимает Дору лишь крепче, ещё крепче, руками вокруг её плеч и талии, замыкая в кольцо, из которого не выбраться, чтобы не сбежала или чтобы не ударила подушкой. Чтобы не ушла, а осталась здесь, в его руках, с дурацкими анекдотами на ушко, дождём за окном и теплом между ними.

[indent] Соломон хочет держать Долорес так навсегда. Не отпускать до душа и до свежего постельного, пахнущее стиральным порошком и обещанием чистого сна. Не отпускать до утра и до того момента, на которой Дора завтра снова сядет за руль и снова устроит Формулу-Один, а Сол снова будет стареть на сто лет за каждый поворот. Он хочет не отпускать её вообще в целом, в принципе, обнимать до последнего вздоха, быть вместе во всём — и не отпускать никогда.

♫

[indent] Приятно просто обниматься. Просто лежать переплетёнными, мокрыми от пота и дождя, который всё ещё стучит по крыше, тише и мягче теперь. Гладить кончиками пальцев по плечу и предплечью, спину Доры, проводя ладонью по линии позвоночника. Целовать её затылок, в те волоски на линии шеи, которые всегда выбиваются из любой причёски и завиваются в маленькие колечки от влажности. И слушать, как Дора смеётся над дурацкой шуткой, а потом шлёпает Сола по заднице, хотя это вообще-то можно перевести как «я тебя обожаю».

[indent] Смех продлевает жизнь, это научный факт или около того, что-то из тех «фактов», которые пишут на мотивационных плакатах рядом с фотографией котика, висящего на ветке и с подписью «Держись!» — и ты никогда не был уверен, что этим плакатам можно доверять, потому что котик выглядит так, будто ему уже ничем не помочь. Но если это правда — а ты решаешь, что это правда, потому что тебе нравится эта версия реальности, она добрее других, — то вы будете жить вечно. Просто — вечно. Потому что смеётесь каждый день — друг над другом, вместе, в постели и на кухне, в машине и на балконе, и во сейчас в номере мотеля. Вечность, гарантированная дурацкими шутками и взаимным хохотом.

[indent] Но самое-самое приятное — подставляться лицом под поцелуи Долорес, тёплые и мягкие, немного щекотные, трепетные и рассыпанные по лицу Соломона как конфетти — в губы, в щёку, в нос, в подбородок, даже в бровь, и Сол улыбается сквозь них так, что щёки болят, и улыбается даже когда Дора шлёпает его по заднице одновременно с поцелуем в лоб.

[indent] — Не скажу. На мой вопрос же ты так и не ответил. Про то, чувствуешь ли ты, как я тебя люблю.

[indent] Сол открывает рот — и Дора подскакивает с кровати, исчезая в ванной и закрывая дверь. Через пару секунд слышно только шум воды, а Сол остаётся в постели с незаконченным ответом на языке и с глупой, немного пьяной и сияющей улыбкой, которая не уходит с лица и не собирается уходить, потому что у этой улыбки нет кнопки «выкл». Он ведь всегда чувствует, каждый день, включая те, когда Дора не говорит «люблю» вслух. Чувствует в каждом поцелуе и взгляде, которым она смотрит на Сола, когда думает, что он не видит. Сол чувствует её любовь как гравитацию, температуру или собственное сердцебиение — не задумываясь, а просто зная, что оно есть и будет всегда.

[indent] Сол встаёт с постели лениво — каждая мышца в его теле голосует за то, чтобы остаться в кровати до конца времён, и только мозг, последний оплот рациональности в этом теле, напоминает, что нужно поменять постельное на свежее — потому что они заслуживают чистых простыней. Соломон потягивается, ощущая, как всё тело гудит приятной усталостью, и берётся за пакет, где простыни, наволочки и пододеяльник ждут своего часа. Особенно пододеяльник, заклятый враг всего человечества. Предмет, который выглядит безобидным прямоугольником ткани с отверстием, но на практике оказывается головоломкой такой степени сложности, что лауреат Нобелевской премии бы сломал бы себе мозг, пытаясь вычислить, какой именно угол одеяла нужно засунуть в какой именно угол пододеяльника, чтобы результат хотя бы отдалённо напоминал то, что изображено на упаковке.

[indent] Сол засовывает одеяло в пододеяльник — ну, пытается, по крайней мере, засунуть. Захватывает два угла одеяла, совмещает с двумя углами пододеяльника, и вроде бы всё правильно, но вот одеяло скручивается внутри, сбившееся в комок, и отказывается распределяться равномерно: один угол торчит, другой провисает, середина оказывается где-то сбоку, и Сол тянет-трясёт-переворачивает всю конструкцию, и в какой-то момент сам оказывается внутри пододеяльника. Стоит посреди комнаты, накрытый белой тканью с головы до пояса, засунув руки куда-то внутрь внутри, запутавшийся в складках, лицо упирается в ткань, и он не видит ничего, не может найти выход, и на одну клаустрофобическую секунду Соломон думает, что выглядит как привидение из ужастиков восьмидесятых — покрывало с двумя дырками для глаз, только вот дырок нет (бюджета, небось, не хватило), а ещё привидение чертыхается из-под ткани, проклиная сценарий.

[indent] Может, привидения в номере тринадцать — не мистика, а это предыдущие постояльцы, которые тоже пытались заправить пододеяльник. И не вернулись, застрявшие внутри навсегда, а теперь их духи бродят по номеру, накрытые белой тканью, натыкаются на мебель и стонут не от потусторонней тоски, а от того, что ушибли мизинец о ножку кровати.

[indent] Кое-как, с боем и потерями в виде самоуважения, но постельное всё же оказывается заправлено. Не идеально, но приемлемо. Главное ведь, что постель будет свежей и чистой. Дверь ванной как раз открывается, облако тёплого пара вырывается наружу, и из него выходит Долорес в полотенце и с влажными волосами, и теперь очередь Соломона оккупировать душ. Они меняются: Дора занимает кровать, Сол кайфует под горячей водой, смывая с тела пот и пыль после всей этой долгой поездки. Чистит зубы одноразовой щёткой и мятной зубной пастой, наспех вытирает голову полотенцем, пахнущий дешёвым стиральным порошком.

[indent] Сол выходит из душевой и идёт к кровати, пластом падая на постель. Перекатывается к Доре, обнимая её со спины — он тут самая большая и важная ложка, и прижимается грудью к её лопаткам, его рука ложится на её живот, а ноги переплетаются вместе.

[indent] — Всегда чувствую, — бормочет Сол сонно в горячее плечо Долорес ответ с опозданием на один душ, одну смену постельного белья и одну эпическую битву с пододеяльником, но всё же ответ.

[indent] Короткий поцелуй в плечо Доры, которое Соломон целовал уже тысячи раз и поцелует ещё тысячу, и ещё, и ещё.

[indent] — Добрых снов, змейка.

[indent] И засыпает почти мгновенно, словно в голове выключают свет — щелчок, темнота, и всё, тело проваливается в сон.

~

[indent] Зато просыпается Соломон от того, что Дора пихает его в бок.

[indent] Не нежно так, не мягким тычком, означающим, мол, вставай, лентяй, солнце уже высоко, мы так весь день проспим. Сол лишь бормочет что-то сквозь сон, какое-то мычание, принадлежащее не столько живому человеку, сколько существу, обитающему на дне Марианской впадины и общающемуся посредством вибраций в инфразвуковом диапазоне.

[indent] Но зато звук выстрела будет Сола на ура.

[indent] Тело срабатывает раньше сознания, которое ещё спит, находясь где-то в фазе быстрого сна и смотря какой-то сон. Тело просыпается мгновенно, и рука сразу тянется к поясу, к бедру, где в кобуре должно быть табельное — но ничего нет, ни кобуры, ни пистолета, ни даже трусов.

[indent] Второй выстрел за стеной будит окончательно.

[indent] Калибр — крупный. Не двадцать второй, не мелкашка, а что-то серьёзное, девять миллиметров или больше. Пистолет, точно не дробовик, звук не рассеянный, а сфокусированный. Расстояние — ближайший номер через стену, метров пять-шесть. И картина маслом, где вы оба без оружия, без формы, без жилета, без прикрытия и вообще без ничего, просто гражданские в постели посреди мотеля.

[indent] Сол подскакивает на кровати рывком, и кровь приливает к голове слишком быстро, глаза на секунду застилает темнота, комната плывёт чернотой с цветными пятнами как после вспышки фотоаппарата, но Дора уже на ногах и одевается, а её руки хлопают Сола по щекам, приводя в сознание.

[indent] — Нужно съебывать.

[indent] За стеной раздаются шум и грохот, хриплые неразборчивые мужские крики, что-то переворачивается с деревянным хрустом и треском, разбитое стекло звенит, а в стену прилетает глухой удар тела, и пыль сыплется с потолка.

[indent] — Охренный, блядь, номер, — рычит Сол, натягивая брюки прямо на голое тело, без белья и носков, потому что времени нет. Напяливает футболку, не замечая, что задом наперёд и этикетка колет подбородок, но и хрен-то с ней.

[indent] Вы оба копы и знаете, что делать. Знаете — и не паникуете, не геройствуете, действуете без «пойду посмотрю, что там». Правило номер один для копа без оружия: ты — гражданский, а значит, потенциальная цель и жертва. И лучшее, что может сделать жертва, это сбежать, пока её не прикончили шальной пулей.

[indent] Сол приседает на корточки, уходя с линии огня, и хватает с тумбы оба мобильника, прячет свой в карман штанов, передаёт Долорес её телефон и крадётся к двери. Стягивает с кофейного столика декоративное зеркало на ножке — маленькое и овальное, с облупленной рамкой, стоявшее рядом с папкой «Информация для гостей» и не предназначенное ни для чего, кроме как чтобы женщины поправляли макияж. Сол приоткрывает дверь номера на сантиметр-два, ровно настолько, чтобы пролезло зеркало — и высовывает его наружу, всматриваясь в отражение: мокрый асфальт парковки, единственный фонарь, их машина среди ещё пяти авто, закрытая дверь пятнадцатого номера, за которой продолжается глухой грохот и слышны невнятные крики.

[indent] И раздаётся новая очередь выстрелов.

[indent] Стену пробивает пулями как бумагу, прямиком на высоте человеческого роста. Первая пуля влетает в телевизор — экран лопается с коротким электрическим щелчком и хрустом стекла, по которому расходится паутина трещин, а дырки в корпусе идёт тонкая струйка дыма. Второй выстрел сбивает картину с попугаями со стены — крошки стекла падают на кровать, один попугай теряет голову, когда бумага рвётся ровно по шее и птичья голова падает на подушку. Третья пуля прошивает шкаф для одежды, и из дырки в дереве сыплется мелкая стружка опилок.

[indent] Сол оглядывается — Дора рядом и цела. Он закидывает рюкзак на плечо и поднимает руку, показывая на пальцах: три — два — один.

[indent] И по команде оба вываливаются из номера, открывая дверь ногой — потому что руки заняты, одна — на спине Доры, другая — держит зеркало, которое Сол бросает на ходу, и оно разбивается об асфальт — вот и семь лет несчастья, но сейчас такое предсказание лишь бонус к основной утренней программе пиздеца. Они вылетают через порог и мчатся через парковку, пригнувшись и петляя зигзагом по парковке.

[indent] Блядь. Блядь-блядь-блядь. Копы, но оружия нет и жилетов нет, а вокруг лишь мотель посреди глуши, где до ближайшего участка — час езды, если повезёт. И единственное разумное решение, которое не закончится двумя трупами, это дать по съёбам и вызвать тех, у кого есть оружие и полномочия — коллег.

[indent] Они залетают в машину, захлопывая двери и пристёгиваясь, Дора — за руль, Сол — на пассажирское. Мотор ревёт, шины визжат по мокрому асфальту, машина рвётся с места, и Сол смотрит в зеркало заднего вида — и видит, как дверь пятнадцатого номера распахивается, а из проёма вываливается человек с пистолетом в руке, блестящим в жёлтом свете номера за спиной.

[indent] — Пригнись.

[indent] Сам скользит вниз по сиденью как можно ниже, пряча голову за приборной панелью, и слышит два выстрела. Первый прилетает в капот металлическим лязгом, от которого машина чуть-чуть вздрагивает, принимая в себя кулю, которая предназначалась не металлу, а — ему? Доре? Второй выстрел разбивает боковое зеркало, взрывающееся и разлетающееся осколками пластика и стекла, и Сол на полсекунды видит, как кусок зеркала, отражавшего его собственное лицо, летит по параболе в на парковку. Машина мчится прочь, Дора за рулём — и Сол благодарен каждому километру, который она проехала на ста шестидесяти, и каждому обгону по встречке, который Дора прошла на скорости, несовместимой с физикой. Потому что сейчас каждый метр между ними и мотелем — это метр между ними и пулями.

[indent] Уже на трассе Сол выпрямляется на сиденье, оглядываясь через плечо: мотель остаётся далеко, скрывшийся за поворотом и деревьями. Достаёт телефон и набирает, но ебеня без сети превращаются в мёртвая зону — Сол ругается сквозь зубы, пробуя снова до тех пор, пока на вверх по трассе, вдали от деревьев и скал, не появляется наконец-то сигнал, хотя бы одна палочка.

[indent] — Служба экстренной помощи, оператор слушает.

[indent] — Стрельба, — голос Сола ровный и чёткий, профессионализм ничем не выбить, даже утренней пальбой в соседнем номере. — Мотель «Коастал Лодж», Макелл-авеню, съезд трассы А1. Выстрелы из номера пятнадцать. Мы — Соломон и Долорес Вайс, офицеры полиции сорок первого участка Сиднея, были в соседнем номере. Эвакуировались, при отъезде стреляли по нашему автомобилю.

[indent] — Вы в безопасности? Ранения?

[indent] — Ранений нет. Мы на трассе, движемся в сторону Уотерфолла.

[indent] — Полиция уже направляется на указанный адрес. Пожалуйста, доберитесь до Уотерфолла и ожидайте офицеров для дачи показаний.

[indent] — Принято.

[indent] Отбой, Сол опускает телефон, откидываясь на сиденье — и только сейчас руки начинают чуть-чуть, еле заметно дрожать. Адреналин адреналин начинает уходить, и за ним — злая пустота и лёгкая дрожь, но терпимо, жить будет, всё хорошо.

[indent] — Ты как? — оборачивается он к Доре, кладёт руку на её плечо, проводя пальцами по волосам.

[indent] Машина едет в сторону Уотерфолла — туристического городка среди природы с её водопадами, пещерами и зоологического заказника. В городке есть лишь гостиницы, заправка, пара магазинов с сувенирами и магнитиками для людей, у которых нормальные выходные обходятся без стрельбы через стену в пять утра. Авто останавливается на заправке, Сол выходит и смотрит на простреленный капот с рваными краями металла между фарой и решёткой радиатора. Но сам радиатор цел, мотор работает, масло не течёт — повезло. Только зеркала нет, но могло быть и хуже.

[indent] Намного хуже. Смертельно.

[indent] Сол возвращается в машину, доставая из рюкзака бутылку колы, купленную в мотеле, и протягивает Доре, а потом тянется к ней сам через центральную консоль — неудобно, ремень впивается в плечо, рычаг коробки передач упирается в бедро, — и обнимает. Притягивает к себе, замыкая руки на её спине, ладонь ложится Долорес на затылок, пальцы зарываются в её спутанные пушащиеся волосы, — и Сол прижимает её к себе

[indent] Чья-то чужая история, которая могла задеть вас рикошетом. Случайно и бессмысленно просто потому, что вы были в соседнем номере. Через стену. Через гипсокартон и штукатурку, через тонкую преграду между чужой жизнью и вашей смертью. Вы спали, а через стену кто-то стрелял. Вы занимались любовью и смеялись, а через стену кто-то готовился к смерти. И чуть не умерли от чужой пули в чужой войне, но вам повезло.

♫

[indent] Сол смотрит в окно машины, прямо на огромный билборд перед заправкой. Билборд выцвел по краям от солнца и дождя, превративших когда-то яркие цвета в пастельные, но центральная фотография всё же сохранилась — две коалы, мать и детёныш. Детёныш сидит на ней, пряча мордочку в пушистый серый мех и вцепившись крохотными лапками. Глаза закрыты, спрятался и укрылся, нашедший единственное безопасное место в мире, а матушка-коала спокойно смотрит в камеру, пряча детёныша среди ветвей эвкалипта и собственного серебристого меха Под фотографией зелёными буквами на белом фоне тянется подпись «ЗАПОВЕДНИК ГАРАВАРРА — СОХРАНИМ ВМЕСТЕ».

[indent] А у самого Сола на коленях сидит Дора, спрятавшая лицо в его плечо, обнимающая его обеими руками и тихо плачущая в ткань футболки, и горячие слёзы пропитывают хлопок, доходя до кожи, и это ощущение бьёт больнее, чем любая пуля. Сол обнимает Дору в ответ — обхватывает крепко, заслоняя будто бы собой от всего мира, который за стёклами машины: от парковки, заправки, билборда с коалами, дороги, по которой они только что мчались, а ещё от мотеля, который остался позади, и самое главное — от пуль, оставшихся в стенах номера, но одна из которых могла попасть не в зеркало и капота — в них. В неё. И тогда Сол бы сейчас не сидел на парковке заправки с Дорой на коленях, а сидел бы — где? В скорой, в приёмном покое и коридоре больницы среди белых стен, пропитанных запахом дезинфекции, с руками в крови, и ждал бы, пока кто-то выйдет из-за двери с хирургической маской на лице и скажет —

[indent] Нет. Не думать. Не. Думать.

[indent] Сол прячет Дору в объятиях как единственную свою драгоценностью, имеющую значение, когда всё остальное рушится. Гладит по голове  медленно и длинно, повторяющимися движениями от макушки к затылку, пальцы скользят по волосам, спутанным после сна — гладит и не останавливается, как бы говоря каждым прикосновением: «ты в безопасности» — проводя ладонью от макушки к затылку, «я здесь» — от затылка к шее, «никуда не денусь» — обратно, «всё хорошо» — снова, снова и снова, и чуть-чуть покачивается вперёд-назад как маятник, убаюкивая и успокаивая от кошмара, который им отнюдь не приснился.

[indent] Вот в чём парадокс: на работе вы оба знаете, что существует риск. Что каждый вызов может быть последним, и за дверью, которую вы с ноги вышибаете, может стоять человек с оружием. Что каждое утреннее или вечернее «пока, хорошей смены, люблю тебя», может оказаться последним. И с этим страхом можно жить, запирая его в подвал подсознания и привыкая к его присутствию — постоянному, не уходящему, но контролируемому. Он есть, но ты его не слушаешь. Но вот то, что было сегодня — другое. Это не работа, а обычные выходные. Мотель, кровать, сон в объятиях друг друга. Мирный домашний день — и выстрелы через стену. И если бы кто-то не пригнулся, если бы пуля прошла левее-правее, на на три сантиметра ниже-выше, то тогда страх, запертый и контролируемый, ворвался бы в мирную повседневность, где ему никогда не должно быть места, и стал бы реальностью.

[indent] И Сол знает: он не переживёт, если с Дорой что-то случится. Не «будет горевать и потом оправится», не «найдёт в себе силы жить дальше». Нет, он просто не переживёт — как человек не переживает, когда из него вырывают сердце. Сол без Доры — это не Сол, а пустота, всего лишь силуэт человека, нарисованный мелом на асфальте, где форма есть, но внутри — ничего.

[indent] Сол кладёт подбородок на макушку Долорес, закрывая глаза и слушая её рваное от слёз дыхание, которое постепенно выравнивается, пока он гладит её по спине и держит в объятиях, не отпуская, и пока наконец Долорес не вытирает ладонями щёки, красным от слёз.

[indent] — Прости, что рявкнула. Я боялась, что машина сорвётся.

[indent] Соломон тянется к бардачку, доставая упаковку бумажных салфеток и протягивая их Доре.

[indent] — Никому другому, кроме тебя, — говорит он тихо и без всякого намёка на иронию или шутку, — я бы за руль сесть не доверил.

[indent] И это правда, ведь Долорес вывезла их оттуда так, как не вывез бы никто: ни Шумахер, ни Ферстаппен, ни сам господь бог, если бы тот существовал, имел водительские права и не боялся мчать по встречке по мокрой дороге, в предрассветных сумерках и с разбитым боковым зеркалом, только на чистом адреналине, который мог бы запитать небольшую электростанцию. И Дора не потеряла контроль ни разу — ни на одном повороте, ни на одной луже или ухабе.

[indent] Эта женщина — явление природы, и ты на ней женат.

[indent] Красно-синие мерцание вспыхивает в зеркале заднего вида — знакомые и родные мигалки, которые они видят каждый день на работе и которые означают: наконец-то помощь подоспела. Только Дора первой замечает подвох, вглядываясь в лица офицеров, а потом выдаёт лаконичное:

[indent] — Сука. К нам приехали пидоры из пятьдесят седьмого.

[indent] И Сол с ней полностью солидарен:

[indent] — Да вы нахуй издеваетесь.

[indent] Пятьдесят седьмой участок, офицер Джейсон Рид и офицер Мишель Тёрнер собственными персонами. Из всех патрульных машин и из офицеров Нового Южного Уэльса — именно эти двое. Рид с рожей, в которую так и хочется заехать, имел привычку перехватывать почти раскрытые дела у сорок первого. На девяносто девять процентов раскрытые, когда всё — допросы, улики, анализы, бессонные ночи и казённый кофе — уже сделано, осталось только дожать, но тут появлялся Рид со своим «мы из пятьдесят седьмого, у нас пересекающаяся юрисдикция», тем самым забирая себе все лавры, премию и финальную подпись в отчёте. И да, Сол однажды в баре, после смены, стакана рома и затянувшейся провокации, вложил кулаком Риду в ухо всё, что думал о его методах работы. И до начальства инцидент не дошёл только потому, что им обоим было западло расхлёбывать последствия той потасовки, произошедшей не при исполнении. Но неееет, этого говна ведь была мало, и Рид, после того, как Сол ему врезал, решил флиртовать с его женой. Дора на такое ответила ударом в нос — и Сол, который в тот день отсыпался на выходном и не видел этого легендарного пиздюля, ещё никогда не гордился ей так, как в тот момент.

[indent] А ещё Тёрнер с этой её ухмылкой, означающий, будто бы она умнее всех в этой комнате и хочет, чтобы все это знали. Тёрнер как-то на соревнованиях «копы против пожарных» — ежегодных командных состязаниях, где участки объединяются и должны работать вместе, — кинула Сола и Марка во время эстафеты, сбив ритм и позволив пожарным обогнать и выиграть. И всё лишь потому, что она тогда крутила роман с кем-то из пожарных, впечатлившаяся его длинным шлангом. Вроде такая подстава и мелочь, но осадок всё равно остался. Но с Долорес у Мишель были какие-то свои личные счёты, точную природу которых Сол не знал до конца, но подозревал, что они были связаны с универсальным законом копов: если два офицера не поладили однажды, они не поладят никогда.

[indent] В общем, этот всратый дуэт явился прямиком из ада для принятия показаний, ухудшив и без того отвратительное настроение всех участников кошмарного утра.

[indent] — Вайс, ты одеваться разучился?

[indent] — Вас что, на сцене секса отвлекли?

[indent] Ой блядь, ещё одна такая фраза — и будет у Рида второй сломанный нос.

[indent] — Ага, два оргазма получила. На целых два больше, чем было у твоей мамаши за всю жизнь, гондон!

[indent] Сол кладёт руку на плечо Доры — то ли сдерживая её, то ли от себя от того, чтобы не натворить ошибок с утра пораньше. Хотя этот нос на уёбищной роже выглядит очень соблазнительно-ломательным…

[indent] — Не переживай, когда-нибудь и тебе повезёт с женщиной, а не только с рукой, — Сол растягивает губы в елейной улыбке. — Ну, или с мужчиной — слышал, тебе нравится жопу подставлять.

[indent] Рид перестаёт улыбаться, а челюсть — та самая, матушкой-природой будто спроектированная для ударов, — сжимается. Тёрнер тоже перестаёт лыбиться, и в её глазах мелькает что-то, что при определённой фантазии можно принять за желание убить, но при реалистичной оценке это скорее просто злость.

[indent] — ЗАЕБАЛИ! — рявкает из патрульной машины чужой голос — третий офицер, которому, очевидно, хватило ума не вылезать из автомобиля с кондиционером в эту мясорубку. — Давайте показания и хватит дерьмом на жаре кидаться! У меня смена через два часа кончается!

[indent] Показания, процедура и прочая рутина в виде вопросов-ответов. Не было ли ничего подозрительного? — Женщина на ресепшене читала книгу про Мэнсонов, тёмный силуэт мелькнул у стены мотеля и исчез, но больше ничего. Видели ли соседей из пятнадцатого номера? — Нет, дверь была закрыта, свет не горел. Во сколько первый выстрел? — Приблизительно между четырьмя и пятью, точнее не сказать, часов в номере не было. Сколько всего выстрелов? — Минимум семь: два первых в соседнем номере, три через стену, два по машине. Когда уехали? — В течение двух-трёх минут после первого выстрела.

[indent] Тёрнер осматривает машину — обходит, наклоняется, фотографирует вмятину на капоте и снесённое зеркало, а потом связывается с патрулём по рации. Рид заканчивается писать в блокноте и уже отходит в сторону патрульной тачки, когда Сол прерывает его летящую походку:

[indent] — Ничего не забыл? — спрашивает он любезно и смотрит на Джейсона, который глядит на него в ответ как олень в свете фар. — Запись с нашего видеорегистратора. Скопируй, не будь ещё большим долбоёбом.

[indent] Рид смотрит на Сол, Сол смотрит на Рида, и между ними — парковка заправки и вся история их отношений, от первого перехваченного дела до последнего сломанного носа.

[indent] Ещё пара минут — копия видео с регистратора, снова подписи, контакты и традиционное «если вспомните — звоните» — и вот наконец-то их отпускают с миром.

[indent] — На следующем сборе тёмную этим мудилам устроим, — бросает Сол раздражённо, садясь в машину. — Чтобы просрались.

[indent] И они с Дорой едут по трассе А1 в обратном направлении, и дорога — та же, но мир — другой. Утреннее солнце мягкое и золотистое, ничем не напоминающее о ночной грозе, деревья вдоль дороги блестят от дождя, каждый лист как маленькое зеркало отражает свет, а воздух пахнет озоном, мокрой землёй и эвкалиптом. вскоре появляются и знакомые дома среди знакомых улиц со светофорами — Сидней после ебеней чёрт знает где выглядит как рай и единственное место на планете, где Сол хочет быть и жить до конца своих дней.

[indent] Парковка, дом, лифт, коридор и наконец-то дверь квартиры, Соломон вставляет ключ в замок, поворачивает и слышит ещё с порога приветственное «мяу» — Кольт с хвостом трубой бежит встречать хозяев первым и трётся о ноги Доры, потому что кто вообще Сол такой, он всего лишь кормит чёрно-белого увальня, любящего Долорес намного больше, чем какую-то там открывашку корма. Мачете появляется следующей, лениво показываясь на пороге комнаты и не заходя в коридор — рыжая королевна лишь снисходит до простых двуногих рабов, вернувшихся к своим обязанностям.

[indent] — Разберёшь сумки? — просит Сол у Доры, почёсывая кота за ухом и сбрасывая рюкзак на пол. — Я пока приготовлю нам что-нибудь, иначе съем тебя… или ты меня.

[indent] Соломон моет руки и умывает лицо, а потом стоит перед зеркалом секунду, две, пять, десять, просто с закрытыми глазами, не заглядывая в зеркало ванной — у него есть ощущение, что пока отражение ему не понравится, пока ему нужно немного времени, чтобы привыкнуть к чувству, что наконец-то дома и можно выдохнуть. Сол переодевается в домашние мягкие шорты и застиранную майку с лого участка, выданную сто лет назад за какое-то спортивное мероприятие и теперь просто таскаемую дома. На кухне проверяет, что корм и вода у котов есть, мисочки полные и соседка позаботилась о двух наглых мордах. Сол открывает холодильник, и белый свет освещает всё ту же грустную картину: рыба, картошка, рис, яйца, молоко, остатки соусов, последний перец болгарский и два лимона на полке. Гастрономические санкции во всей красе, но сейчас Сол голоден настолько, что съел бы рыбу хоть сырую, закусывая такой же сырой картошкой и сухим рисом. Он берёт пару картофелин из сетки, грязных от налипшей земли, и ногой пододвигает мусорное ведро, присаживается на стул и начинает чистить картошку. Кожура срезается тонкой спиралью, похожей на серпантин, и падает в ведро, пока Сол думает рассеянно о вчерашней ночи и сегодняшнем утре. О блестящих от любви глазах, пулях через стену и о Доре на его коленях. Уведомление на телефон пиликает оглушительно громко в кухонной тишине, и Сол тянется к мобильнику правой рукой, не выпуская нож из левой, и разблокировывает экран — там сообщение от Рида с вложением.

[indent] Первая фотография — соседний номер, пятнадцатый. Разнесённый в пух и прах, мебель перевёрнута, стулья на боку, тумбочка валяется вверх ногами, ящики выдвинуты и вытряхнуты. Стены изрешечены дырками от пуль, штукатурка осыпалась, обнажившая гипсокартон и деревянный каркас, а на ковролине растянулось тёмное пятно. Труп уже убрали, но пятно осталось — и мотелю придётся расщедриться на клининг, работающим с местами преступлений, дерут они немало за свои услуги.

[indent] Вторая фотография заставляет Сол чуть поёжиться — потому что это их тринадцатый номер. Сол смотрит на эту фотографию и чувствует, как холодок между лопатками превращается в лёд. Простреленные стены с тремя дырами, белая пыль на тёмно-синей краске кажется звёздами на ночном небе, только эти звёзды — смертельные. Телевизор разбит, экран лопнул, из корпуса торчат провода и плата как внутренности робота, которому вспороли живот. Попугаи всё ещё валяются на полу в осколках разбитой рамки, один без головы, второй с трещиной, рассекающей его яркое тело пополам. И ещё — два следа от новых выстрелов, которых не было, когда они с Дорой убегали, которые появились после.

[indent] Две разорванных от выстрелов подушки — ровно там, где должны были быть их лица.

[indent] Потому что вы, свидетели, сбежали, и его ярость нашла хотя бы какой-то выход. Два выстрела — два лица, которых там не оказалось. Он стрелял в ваше отсутствие, в пустое место, где должны были лежать ваши головы. И это «должны были» — самое страшное слово за весь сегодняшний день.

[indent] И приписка от Рида: «тип психанул».

[indent] Сол смотрит на фотографию подушек, на перья, вылетевшие из-под ткани и рассыпавшиеся по простыне, белые на белом, но если бы Долорес не проснулась первой, если они не встали, не убежали, не уехали — они были бы совсем не белыми.

[indent] Соломон набирает в ответ: «Нашли его?» — и в этот момент, пока руки заняты ножом, картошкой и телефоном, взгляд завис на экране с простреленными подушками, а мысли где-то между «если бы», телефон неожиданно вибрирует и сигналит новым уведомлением — на почту приходит письмо из ЗАГСа, тема сообщения «Электронная подпись: документы по делу о наследстве. Отказ / Принятие».

[indent] От неожиданности вибрации нового сообщения Сол дёргается, нож выскальзывает из руки, лезвием распарывая ладонь.

[indent] — Блядь! — вырывается на всю кухню, нож выпадает из пальцев, звякая о плитку пола, а телефон валится из другой руки, падая экраном вверх, с фотографией простреленных подушек, и недочищенная картофелина заливается кровью, падая в мусорное ведро с очистками.

[indent] Сол прижимает к порезанной ладони кухонное полотенце, чтобы не капало на пол и тем более на очищенную картошку, и смотрит на экран телефона, с уведомлением и подушками, залитыми реальной кровью, и думает: вот же блядски тяжёлое утро.

♫

[indent] Жертвоприношение, иначе не назвать. Потому что иногда для хорошего обеда нужна жертва, подношение богам кулинарии, которые сидят где-то на Олимпе, между Гордоном Рамзи и Джулией Чайлд, скрестив ноги на облаке из взбитых сливок, и смотрят сверху вниз с выражением «ну и что ты опять натворил, смертный?» Потому что у Сола просто нет иногда объяснения, как так получилось, что из пункта А — «чищу картошку» — он оказался в пункте Б — «истекаю кровью». Просто рука дрогнула и нож соскользнул, а вселенная посмотрела в свой чек-лист на Соломона и, обнаружив незаполненный пункт «бытовая травма на кухне», наконец-то поставила галочку.

[indent] Может, если полить картошку кровью, из неё вырастет что-то более морское? Устрицы там? Мидии? Креветки в сливочном соусе? Но нет, увы ботаники и кулинария так не работают. Может, тогда хотя бы мясное? Стейк рибай с прожаркой медиум? Бараньи рёбрышки с розмарином? Куриные крылышки в медово-горчичном соусе? Тоже нет. Ну, тогда хоть овощное… хотя нет, стоп, тут сейчас главный овощ на кухне — ты сам, раз не можешь удержать нож в руках и почистить картошку без ампутации. Поздравь себя, Гордон Рамзи плачет.

[indent] — Ты решил соус в картошку добавить? — говорит Дора, заходя на кухню с видом, что уже просто сил у неё нет — событий последних суток и так хватило на голливудский блокбастер и один документальный фильм о посттравматическом расстройстве. — Если что, это не та кровь, которая нужна, чтобы кого-то приворожить.

[indent] Сол моргает непонимающе, глядя на свою окровавленную ладонь, а потом переводя взгляд обратно на Дору. Потом смотрит на картофелину. И снова на Дору. До него не сразу доходит, о какой крови речь. Мозг, который за последние пару часов работал в аварийном режиме, обрабатывает информацию с задержкой как старый компьютер пытается открыть тяжёлый файл: полоса загрузки ползёт-ползёт-ползёт полудохлой улиточкой — шестнадцать процентов, тридцать два, сорок восемь — и наконец добирается до ста, и файл открывается, а Сол понимает, о какой всё же крови речь.

[indent] Он тихо смеётся, но тут же кривится, потому что ладонь, зараза такая, напоминает о себе пульсирующей болью, простреливающей от большого пальца до запястья и обратно.

[indent] — Ауч, ну что за хрень.

[indent] Сол смотрит, как Дора, его любимый экстренный хирург, идёт за аптечкой и достаёт из контейнера с красным крестом бинт, спирт, ватку и ещё что-то, чего Сол не видит, потому что предпочитает разглядывать ведро картошки, которую ему, между прочим, нужно будет отмыть от крови и отправить на сковороду, завтрак никто не отменял так-то.

[indent] — А ты-то откуда знаешь нюансы приворотов? — спрашивает Сол, пока Дора расставляет набор скорой помощи на столе. — Пробовала, что ли? Я ведь теперь буду внимательнее следить, какой кофе ты мне заказываешь. Вдруг он будет с сиропом. Вишнёвым, так сказать.

[indent] Если бы чудеса существовали и в мире действительно работали привороты, заговоры и ритуалы на полнолуние с чёрными свечами и пентаграммой из соли на полу — ей бы ничего из этого не понадобилось. Потому что ты только посмотри на неё. В помятой уличной одежде, наспех натянутой в номере, с растрёпанными волосами, которые пушатся и завиваются, уставшая не меньше, чем ты сам, после откровенно пиздецового утра — и всё равно такая красивая, что глаз не отвести. Вот такая — помятая, ворчащая, немножко злая, с аптечкой в руках и выражением «я тебя сейчас забинтую, а потом задушу» — и красивая. Возможно, ты действительно женат на ведьме. И возможно, если ты накосячишь, она превратит тебя в лягушку. Лучше бы в паука, конечно, вдруг всё же сможешь уговорить — будешь жить тихонько за холодильником, жрать мух и платить ренту тем, что не попадаешься на глаза хозяйке.

[indent] — Сол, ну е-моё, береги руки. Особенно пальцы. Клянусь, если ты останешься без пальцев, я тебя убью.

[indent] Сол вздрагивает и жмурится, когда Дора прикладывает спиртовую ватку к порезу — как же жжётся, господи блядский боже, хуже любого паучьего укуса, будто на ладонь плеснули лаву прямиком из Везувия и потом потёрли наждачкой, чтоб не расслаблялся.

[indent] — Я всего лишь хотел приготовить нам завтрак, — Сол лишь пожимает плечами с видом невинно осуждённого, стоящего перед судом за преступление, которого не совершал. — Но решил добавить мяса и калорий. Рецепт шеф-повара.

[indent] Дора приподнимает его за подбородок и заставляет  смотреть прямо в её глаза — суровые, серьёзные, тёмные как эспрессо без сахара.

[indent] — Можешь сломать хуй, но не пальцы.

[indent] Ах да, вот подъехала и обновлённая классификация органов по степени ценности, утверждённая твоей женой. Категория А, высшая ценность, не подлежит повреждению ни при каких обстоятельствах — пальцы (все десять, без исключений). Категория Б, ценность ниже, допускается контролируемый ущерб — всё остальное. Категория В, расходный материал, заменяется при необходимости — твой член. Зафиксировано, занесено, подписано обеими сторонами.

[indent] Дора заматывает бинт и чмокает ладонь напоследок, и Сол, не отводя взгляда, проводит этой ладонью по её щеке и говорит совершенно серьёзно, с максимально каменным лицом, очень стараясь не сорваться и не заржать в голос:

[indent] — Приятно видеть женщину, у которой есть чёткие требования и правильно расставленные приоритеты.

[indent] И сам чмокает Дору в лоб, улыбаясь довольно и благодарно за заботу об его пальцах и её будущем удовольствии. Долорес ведь ему язык за шуточки не укоротила лишь потому, что язык ей тоже нравится, и это Соломон благоразумно не озвучивает сейчас. Это информация для внутреннего пользования, строго конфиденциальная и под категорией «подумал, но не сказал, молодец, возьми печеньку».

[indent] — Я закончу здесь и всё принесу.

[indent] Потому что пора возвращаться к работе. Забинтованная ладонь держит картофелину чуть неловко — бинт мешает, пальцы не сгибаются полностью, хватка не та, ощущения тоже не те, но Сол справляется, и кожура с картошки срезается тонкой спиралью, падая в ведро. Он ставит чайник, чтобы не терять время почём зря, и разогревает на сковородке масло — и масло шипит в ответ, стреляет и попадает на запястье, и Сол шипит в ответ, а сковорода шипит на него, только бы не подраться. Добавляет специй: соли щедро, перца, щепотку паприки для цвета, сушёные помидорки и лавровый лист. Картошка шкворчит, масло пузырится, и запах наконец-то человеческого завтрака заполняет кухню, просачивается в коридор и добирается до спальни. Потом — очередь тунца. Рыбу тоже на сковороду и со сливками сверху, густыми и белыми, чтобы превратить рыбу из наказания в награду. Сливки булькают, тунец темнеет, запах меняется в мягкий-сливочный, и Сол неловко помешивает деревянной лопаткой правой рукой (ведущая левая от исполнении обязанностей освобождена). И спустя пару минут уже раскладывает завтрак по тарелкам: картошка золотистая и хрустящая по краям, но мягкая внутри, с красными крапинками паприки и маленькими кусочками сушёных помидорок. Тунец в сливках — нежный, распадающийся на волокна в белом бархатном соусе, загустевшим ровно до идеальной консистенции — и Сол позволяет себе маленькую, тихую, никому не видимую секунду гордости.

[indent] Соломон заваривает чай, себе с сахаром, Доре — без. И он до сих пор не может этого понять — как так, чай и без сахара? Да это же просто горячая вода с заваркой и без малейшего проблеска радости и без единого кристаллика счастья. Долорес пьёт горькую воду и ей вкусно, что находится где-то за пределами понимания Сола, вот такая последняя загадка вселенной, которую он не разгадает никогда.

[indent] Он оставляет сковороду в раковине, чтобы замачивалась и потом было легче мыть, и берёт обе тарелки — одна на ладони, вторая на предплечье, припоминая официантские времена юности. Обе кружки подхватывает забинтованной левой, цепляя ручки пальцами осторожно, чтобы не расплескать, и идёт в комнату — потому что если Сол позавтракает на кухне, его вырубит прямо лицом в тарелку. И Доре потом как-то нужно будет волочить его бесчувственное тело до спальни — ну, или забить, пусть полежит на кухне, не умрёт же. Хотя… После сегодняшнего дня вопрос «не умрёт же?» перестал быть риторическим.

[indent] Сол отдаёт Доре тарелку с кружкой и сам забирается на кровать, откидываясь спиной на мягкие подушки и забираясь с ногами под одеяло. Мачете тут же сворачивается рыжим клубком под боком, а Кольт прячется под одеялом, только чёрный кончик хвоста торчит из-под края и периодически подёргивается, выдавая местоположение.

[indent] И ленивый завтрак в постели кажется достойной наградой после всего пережитого за утро. Сол удобнее устраивается на своей половине, тарелка стоит на коленях, кружка на тумбочке, спина у подголовника, а ноги наконец-то вытянуты, только пальцы ног выглядывают из-под одеяла и шевелятся, потому что Кольт решил, что пальцы — это мыши, которых нужно поймать. Мачете тычется мокрым носом в локоть Сола, пока он чешет её за рыжим ухом, и мурчит довольно, подставляя пузо, чтобы там почесали тоже. На кровати гудит на вентилируемой подставке ноутбук с открытым ютубом — какое-то видео — подборка смешных моментов, или рекомендации фильмов, или чего-то, что алгоритм подсунул. Сол слегка так полумёртвый, его внутренняя сова, разбуженная в четыре с хером утра, сейчас просто отрубится, закрыв глаза и упав с ветки, и никакой больше выстрел его не разбудит, потому что лимит утренних пробуждений исчерпан, а следующее только после полудня минимум.

[indent] Наконец-то обычное утро. Завтрак в тёплой постели рядом с женой и котами, с ютубом, картошкой и чаем. Обычное утро, если не считать того, что они сегодня чуть не погибли. В выходной день, не на работе, а просто в мотеле. Просто спали, обнимаясь и лёжа в темноте, переплетённые руками и ногами, — и жизнь могла кончиться без предупреждения, без титров и финальных слов. Просто — была, а потом ничего не стало бы.

[indent] Не можешь не думать, хотя пытаешься, хотя смотришь на экран, гладишь кошку и делаешь вид, что всё в порядке, что мир — целый, подушки — не простреленные, а утро — обычное. Но тёмная тяжёлая мысль никак не уходит. Сидит в углу сознания как паук-птицеед на полке и смотрит на тебя всеми своими глазами, жующая что-то не торопясь. И ты знаешь, что она скажет, если если позволишь ей подать голос: вы конечны, оба смертны и хрупки. Одна пуля, одно попадание, одна секунда, в всё, что между вами, — стоны, смех, «люблю тебя», шуточки про пальцы, объятия, завтрак в постели и мурчание котов — всё это превратится в прошедшее время, в «было» и «они любили друг друга, пока —». И ничего с этим не сделать. Совсем ничего.

[indent] Сол смотрит на экран, но не особо видит, что там, какое видео, потому что взгляд застыл на экране, а мысли ушли далеко и глубоко, куда он не разрешает себе обычно заходить, но куда сейчас затянуло как гравитацией в чёрную дыру, от которой нельзя отделаться, сколько ни пытайся.

[indent] И спрашивает у Доры задумчиво:

[indent] — Как думаешь, какими мы будем лет так через пятнадцать-двадцать?

[indent] Сол не поворачивает головы, просто смотрит на экран — или сквозь экран, — и гладит Мачете за ухом, а потом притягивает Долорес к себе ближе, головой к своему плечу, и целует коротко в висок, прикрывая глаза ненадолго.