♫

[indent] Почти четыре месяца после свадьбы.

[indent] Почти четыре месяца брака с самой невозможной и восхитительной женщиной на всей планете — и Сол до сих пор просыпается с тем странным, почти пугающим ощущением нереальности происходящего, будто он всё ещё спит и видит какой-то невероятно детализированный до мельчайших подробностей сон, из которого вот-вот проснётся в своей холостяцкой квартире. Один, с экзистенциальным кризисом вместо завтрака, с ноющей пустотой в груди вместо этого переполняющего, почти болезненного счастья.

[indent] Но он не просыпается.

[indent] Не просыпается, потому что просыпаться не от чего.

[indent] Потому что это не сон — это его настоящая, подлинная, единственная жизнь.

[indent] Потому что Долорес Герда Вайс — его жена, официально и документально, со штампом в паспорте и кольцом на безымянном пальце руки, и с её зубной щёткой рядом с его в керамическом стаканчике у раковины в ванной, и с её тёмными волосами на его подушке по утрам, пахнущими тем цитрусовым шампунем, который она покупает в маленьком магазинчике на углу, и слушающая его недовольное утреннее ворчание, когда будильник звонит слишком рано и слишком громко, и Сол прячет лицо в подушке, бормоча что-то невразумительное про пять минуточек и бесчеловечность утренних смен.

[indent] Четыре месяца, а Соломон всё ещё не способен до конца поверить в собственное счастье, всё ещё ловит себя на том, что кидает взгляд на Дору через комнату — когда она смотрит сериал на ноутбуке, подобрав под себя ноги, или когда пьёт утренний кофе, или когда хмурится над рабочими документами — и думает с каким-то детским изумлением: «это правда моя жизнь? это правда происходит со мной?». Наверное, это ощущение должно пройти со временем, превратиться в привычку и рутину, в будничное и скучное «ну да, я женат, подумаешь, что тут такого особенного». Но пока — пока каждый раз, когда Сол смотрит на неё, что-то внутри сжимается и расширяется одновременно, словно глупое сентиментальное сердце никак не может определиться, взорваться ему от переполняющих чувств или растаять в лужу прямо на месте. Сол — самый счастливый и самый удачливый ублюдок на всём южном полушарии. Возможно, на обоих полушариях сразу. Возможно, во всей наблюдаемой Вселенной.

[indent] — Вайс, ты опять залип, — голос Марка врывается в его мысли и выдёргивает обратно в реальность комнаты отдыха. — Это уже клиника, я тебе серьёзно говорю. Тебе нужна помощь специалиста. Желательно — с правом выписывать рецептурки.

[indent] Они сидят в комнате отдыха участка — скромной кухне с кофемашиной, которая работает как проклятая, и с диваном, который помнит ещё предыдущего капитана и, возможно, парочку капитанов до него. На стене висит выцветший плакат о технике безопасности при задержании, на котором кто-то давным-давно пририсовал усы и очки мультяшному полицейскому. Под потолком гудит кондиционер, борясь с январской жарой. Сол держит в руках чашку с остывающим латте, Марк восседает в кресле напротив, сражаясь с каким-то подозрительным сэндвичем из торгового автомата в коридоре.

[indent] — Я не залип.

[indent] — Ты смотрел на её фотку последние две минуты, — Марк поднимает бровь, и в его голосе слышится искреннее беспокойство друга, тщательно замаскированное под насмешку, — С выражением влюблённого спаниеля. Две минуты, я засекал.

[indent] — Это называется «любоваться женой». Тебе, холостяку несчастному, просто не понять всей глубины такого уникального опыта.

[indent] — Это называется «быть подкаблучником», — Марк откусывает кусок сэндвича и тут же морщится от вкуса, который явно не соответствует даже его весьма скромным ожиданиям. — Ты под каблуком, признай. И я за тебя переживаю, чел.

[indent] Сол медленно поднимает бровь — с достоинством, с невозмутимостью, с видом человека, которого такими дешёвыми провокациями не пронять и не смутить.

[indent] — А что там у тебя с Эмили, кстати? — спрашивает он тоном невинного любопытства. — Как продвигается твоё, как ты это называл в прошлый раз... стратегическое ухаживание? Есть прогресс на этом фронте?

[indent] Марк давится сэндвичем — причём так резко и так явно, что Сол на секунду задумывается, не придётся ли применять приём Геймлиха.

[indent] — Это... совсем другое, — Марк кашляет, стуча себя кулаком в грудь. — Вообще не сравнимо.

[indent] — Конечно же другое, — милосердно соглашается Сол, отпивая ещё немного из своего стакана. — Разумеется. Ты ей уже третий месяц подряд носишь круассаны в ювелирку. Это сколько денег уже ушло, если посчитать?

[indent] — Инвестиция в будущее. Долгосрочная.

[indent] — Это подкаблучничество в рассрочку, приятель. Оно самое, только с отложенным платежом. Но ты продолжай называть это стратегией, если так легче спится по ночам.

[indent] Подкаблучник. Марк бросает это слово как шутливое оскорбление, как привычную подначку между давними друзьями, которые знают друг друга достаточно хорошо, чтобы не обижаться на подколки — но Сол слышит в нём что-то другое, какую-то скрытую нотку, которую Марк сам, возможно, не осознаёт и не признает, даже если ткнуть его носом. Зависть, может быть — белая, незлая, но всё же зависть. Или восхищение, старательно и тщательно замаскированное под грубоватую подначку, потому что признать восхищение вслух было бы слишком сентиментально, слишком по-девчачьи. Сол счастлив так, как никогда не думал, что вообще возможно быть счастливым — не в книгах и фильмах, а в реальной жизни, в этом несовершенном мире. И если это делает его подкаблучником в глазах окружающих — что ж, он готов носить этот титул с гордостью и без малейшего стыда, как орден на груди.

[indent] Марк качает головой с притворным сочувствием, запивая неудачный сэндвич кофе из своей чашки, и меняет тему на что-то менее опасное — на предстоящие выходные, на какой-то матч по регби, который он собирается смотреть в баре с парнями из отдела безопасности.

[indent] А Сол слушает вполуха и думает о другом.

[indent] О предстоящей поездке. О том, что и они с Долорес сядут в самолёт и полетят на другую сторону планеты — в Бостон, в ту самую Америку, которую он видел только в фильмах и сериалах, в тот самый город, где Дора выросла и откуда уехала.

[indent] К её родителям. К тем самым родителям, которые не прилетели на их свадьбу.

[indent] И от этой мысли что-то холодное и неприятное ворочается где-то под рёбрами.

~

[indent] Две недели пролетают быстро — в рутине рабочих смен и вечеров дома, в пакетах с документами для отпуска и списках того, что нужно взять с собой, в покупке той самой зимней куртки, которую Сол никогда в жизни не думал, что ему придётся носить.

[indent] И вот они уже сидят в тесных креслах самолёта компании Qantas, летящего через полмира, через полушарие, через времена года. Сидней — Лос-Анджелес — Бостон. Двадцать два часа в пути, если считать пересадку в Лос-Анджелесе, где они провели четыре часа в гудящей транзитной зоне среди измученных пассажиров, ожидающих своих рейсов, и среди магазинов дьюти-фри с их одинаковыми духами в одинаковых коробках и швейцарским шоколадом по завышенным ценам. Соломон провёл двадцать два часа, чтобы попытаться хоть как-то морально подготовиться к встрече с родителями Доры — с теми самыми родителями, которые не соизволили прилететь на свадьбу собственной дочери, не дали о себе знать никаким образом в тот день, который должен был быть самым счастливым днём в её жизни.

[indent] За овальным иллюминатором — бесконечное белое поле облаков, раскинувшееся под крылом самолёта до самого горизонта во все стороны. Солнце садится где-то слева, окрашивая эту белизну в нежно-розовые и золотистые тона — красиво, если смотреть с отстранённым восхищением, как на картину в музее.

[indent] Сол смотрит на облака и пытается понять — зачем они летят.

[indent] Давай попробуем разобраться в этой ситуации с точки зрения беспристрастного рассудка. Её родители не приехали на свадьбу. И теперь, спустя четыре месяца, она летит через Тихий океан и половину Америки, через двадцать два часа в тесном кресле и шестнадцать часовых поясов, чтобы познакомить тебя с этими людьми. В чём тут логика? Какой смысл этого предприятия? Почему она хочет видеть тех, кто не хотел видеть её в самый важный, самый волшебный момент её жизни?

[indent] Сол не спрашивает об этом вслух потому, что знает — знает где-то на уровне интуиции, — что не поймёт ответа, даже если Дора попытается объяснить, даже если найдёт нужные слова и разложит всё по полочкам, нарисовав схему на бумаге.

[indent] Семья, семейные узы и кровное родство. Родительская любовь — безусловная, всепрощающая и вечная. Все эти слова и фразы, которые люди вокруг произносят с особым придыханием и особым выражением на лицах, как нечто священное и непреложное, как аксиому, не требующую доказательств. Сол слышал их тысячу раз — в фильмах со счастливым концом, в песнях по радио, в разговорах коллег о семейных праздниках. Но он никогда не понимал их по-настоящему, а родители — это как абстрактная концепция из чьей-то чужой, более удачной жизни, параграф из учебника по социологии, не имеющий отношения к реальности. Сол ушёл из дома почти десять лет назад и ни разу не оглянулся назад, ни разу не пожалел. Он вырос, твёрдо зная с самого раннего возраста, что его существование — всего лишь досадный результат финансовых затруднений и неудачного стечения обстоятельств. Случайность, ошибка и побочный эффект бедности. Так что нет, Сол не понимает и, наверное, никогда в жизни не поймёт, зачем Долорес летит через полмира к родителям, которые её проигнорировали, которые своим отсутствием сказали ей всё, что нужно было сказать. Он не понимает — но летит рядом с ней, держит её за руку, когда турбулентность трясёт самолёт, укрывает её своим пиджаком, когда она засыпает. Потому что Дора — его семья теперь. Единственная настоящая семья, которая у него когда-либо была за всю жизнь и единственная, которая имеет значение.

[indent] А ещё сегодня — её день рождения. Шестнадцатое января.

[indent] В чемодане Сола — в том большом сером чемодане, который сейчас трясётся где-то в багажном отсеке между сотнями других — лежит небольшая коробочка. Она тщательно упакована в несколько слоёв мягкой ткани и спрятана между свитерами, чтобы не разбилась. Внутри этой коробочки — флакон духов, который Соломон выбирал два с половиной часа в том бутике в центре Сиднея, доводя бедную консультантку — милую девушку с терпением буддийского монаха — до тихого профессионального отчаяния своими бесконечными вопросами и просьбами. «Можно понюхать вот этот? А теперь вот этот? А можно сравнить с предыдущим? А есть что-то похожее, но более... более такое?» D.S. & Durga, Italian Citrus Eau de Parfum — Сол запомнил название, хотя слова с трудом укладываются в голове. Аромат с нотками лимона и мандарина — потому что Дора любит всё цитрусовое, от домашних лимонадов до чизкейков с лаймом, от апельсинового джема до грейпфрутового сока — и с какими-то нежными цветочными оттенками, фиалкой, кажется, консультантка говорила про фиалку, про что-то тёплое и мягкое и сладкое, но не приторное, не удушающее, не кричащее, а такое... правильное. Деликатное. Элегантное.

[indent] Но ты не подаришь духи сегодня. Не положишь коробочку ей на колени, не скажешь «с днём рождения» с глупой счастливой улыбкой.

[indent] Дора сама сказала однажды, что не отмечает свой день рождения. Не объяснила почему, не вдавалась в детали, просто констатировала факт. У каждого человека есть право на свои странности, свои причины, свои закрытые двери, в которые не стоит ломиться без приглашения. Так что Сол подождёт до завтра, до первых минут после полуночи, когда шестнадцатое января официально останется позади, и подарит Долорес флакон в смешной торжественной обстановке, с каким-нибудь дурацким тостом и шутливым поклоном. Не на день рождения — упаси боже, что ты, какой ещё день рождения, о чём ты. Просто так. Просто потому что увидел в витрине и подумал о ней. Просто потому что захотел порадовать без всякого повода и причины. Просто потому что любит — и это единственный повод, который ему когда-либо понадобится.

[indent] Сол не двигается, не шевелится, чтобы случайно не разбудить Дору, хотя его правая рука давно уже онемела от неудобной позы и от веса её головы на плече, и противные мурашки покалывают кожу от плеча до самых кончиков пальцев. Но это не страшно, онемевшая рука — небольшая цена за её спокойный сон.

[indent] Ей нужна эта поездка — эта встреча, это возвращение, это... что бы это ни было на самом деле, какую бы цель она ни преследовала. Ты не понимаешь зачем, твой разум буксует на этом месте. Но может быть, она хочет что-то доказать им — что выросла, что состоялась, что её жизнь удалась и без их участия. Может быть, хочет закрыть какой-то старый гештальт, поставить жирную точку в разговоре, который тянется слишком долго. А может быть, просто хочет, чтобы они наконец увидели человека, которого она выбрала себе в мужья, посмотрели ему в глаза и признали — пусть молча, пусть неохотно — что её выбор достоин уважения.

[indent] Так что Сол будет рядом с Долорес на каждом шагу. Будет держать её за руку, будет улыбаться её родителям своей лучшей, самой убедительной улыбкой и пожимать руку её отцу уверенным, но не слишком крепким рукопожатием — достаточно твёрдым, чтобы показать характер, и достаточно мягким, чтобы не показаться хамом. И он будет говорить все правильные слова, которые положено говорить при знакомстве — все эти «очень приятно», «много слышал», «рад наконец познакомиться» — даже если каждое из этих слов будет застревать в горле. Потому что Дора — его жена. И он сделает для неё всё, что в его силах, и даже немного больше того.

[indent] За иллюминатором облака постепенно темнеют, меняя цвет с розово-золотого на глубокий фиолетовый, а потом — на непроглядную черноту ночи, в которой где-то далеко внизу мерцают редкие огоньки городов, похожие на рассыпанные по чёрному бархату крошки золота.

[indent] Сол закрывает глаза. Впереди — ещё восемь часов полёта до Бостона. Встреча, к которой он не знает, как готовиться. И зима, которой он никогда не видел.

~

[indent] Аэропорт Логан обрушивается всеми своими запахами и звуками сразу, едва они выходят из телетрапа в гулкий терминал прибытия. Бостон пахнет иначе, чем Сидней — не океаном и эвкалиптами, не раскалённым асфальтом и цветущими жакарандами, а чем-то другим, чем-то чужим и незнакомым. Что-то химическое и резкое, что-то холодное и влажное, что забивается в ноздри с каждым вдохом. И под всем этим — еле уловимый запах жжёного кофе из Старбакса в аэропорту и усталость тысяч пассажиров, которые прошли через этот терминал за сегодняшний день. Они получают багаж у ленты выдачи — два чемодана на колёсиках — и идут к выходу через стеклянные автоматические двери.

[indent] И вот тут — тут мир меняется.

[indent] Тут Соломон Вайс, двадцати восьми лет от роду, уроженец солнечного Сиднея и гражданин Австралии, впервые в жизни выходит в настоящую зиму.

[indent] Стеклянные двери разъезжаются в стороны с тихим шипением — и холод бьёт ему в лицо как пощёчина. Холод, который проникает под одежду мгновенно, впивается в каждый открытый участок кожи тысячей невидимых иголок, заставляя мышцы непроизвольно сжаться в попытке сохранить хоть какое-то тепло. Сол невольно делает шаг назад — его тело реагирует раньше, чем разум успевает осознать происходящее.

[indent] — Какого... — начинает он, но воздух обжигает горло на вдохе, и слова застревают где-то на полпути.

[indent] Ещё сверху добивает джетлаг — внутренние часы не просто сбились, они разлетелись на куски и теперь лежат грудой шестерёнок и пружинок, не способные показать ничего осмысленного. Несчастный организм понятия не имеет, какой сейчас час и что ему полагается делать — спать, бодрствовать, есть или просто лечь на этот холодный асфальт и тихо умереть, избавив себя от дальнейших мучений. Тупая пульсирующая боль ворочается где-то за глазными яблоками, словно кто-то медленно вкручивает ржавый шуруп в череп изнутри. И этот холод — этот немыслимый, невозможный, противоестественный холод — нисколько Солу не помогает.

[indent] Они выходят на стоянку такси — и здесь, под открытым серым небом, холод становится ещё острее, ещё безжалостнее. Такси — ярко-жёлтое, почти кислотно-лимонное, точь-в-точь как в фильмах — ждёт у обочины, урча мотором и выпуская клубы белого пара из выхлопной трубы. Водитель, плотный мужчина средних лет в потёртой кожаной куртке и бейсболке, помогает загрузить чемоданы в багажник, бросает короткое «куда?», получает адрес гостиницы и кивает, не тратя лишних слов. Они садятся на заднее сиденье — Сол придерживает дверь для Доры, как всегда, как делал — и такси трогается с места, вливаясь в поток машин. И Сол смотрит в окно, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и не узнаёт мир за этим стеклом.

[indent] Здания. Повсюду, куда ни повернёшь голову, куда ни направишь взгляд — здания, здания, здания. Бесконечные здания, уходящие вверх и вдаль, смыкающиеся вокруг как стены лабиринта, из которого нет выхода. Но не такие, как в Сиднее — не те светлые, солнечные дома с широкими террасами и открытыми балконами, увитыми бугенвиллией и жасмином, не те приземистые постройки из светлого камня и стекла, которые словно расступаются перед солнцем и океанским бризом, впуская свет и воздух во все щели. Нет, эти здания совсем другие — серые, чёрные и тёмно-красные, они сложены из старого кирпича, нового бетона и тонированного стекла, которое ничего не отражает, кроме такого же серого неба. Они растут из обледенелой земли как гигантские надгробия на кладбище для великанов, тесно прижимаясь друг к другу боками, плечом к плечу, без единого просвета между ними. Так близко друг к другу, что между ними едва протискивается тусклый январский свет — и то, кажется, неохотно. И они высокие — гораздо выше всего, что Соломон когда-либо видел, — уходят вверх, пока не упираются в это низкое серое небо. И они давят. Сверху, с боков, отовсюду одновременно, смыкаясь вокруг как стены медленно сжимающейся ловушки, как челюсти крокодила, готового сожрать добычу.

[indent] Сол почти не видит неба за этими бетонными громадами — только узкую полоску чего-то серого и невыразительного между крышами, словно смотрит на мир со дна глубокого каменного колодца, из которого выбраться можно только одним способом — вверх, по отвесным склизким стенам. И не видит зелени — ни деревьев с листвой, ни травы, ни кустов с цветами, ни клумб на балконах. Только голые скелеты ветвей, торчащие на обочинах как костлявые пальцы мертвецов, тянущиеся из своих неглубоких могил к равнодушному небу, словно умоляя о помощи, которая не придёт. А ещё этот воздух — спёртый, тяжёлый, густой от выхлопных газов тысяч и тысяч машин, забивших узкие улицы от края до края. Это не воздух в том смысле, в каком Сол привык понимать это слово, — не тот свежий, солёный, пахнущий океаном и эвкалиптами воздух, которым он дышал всю жизнь. Это какая-то мутная серая субстанция, которой приходится дышать за неимением лучшей альтернативы, просто потому что организму нужен кислород, а другого источника поблизости не наблюдается.

[indent] Где океан? Где горизонт, уходящий в синюю даль, в которой океан встречается с небом? Где птицы — чайки над пирсом, пеликаны на волнорезах, разноцветные попугаи в парках? Где небо — настоящее небо, огромное, синее и бесконечное, под которым можно дышать полной грудью?

[indent] Мир без горизонта, без неба над головой, без возможности посмотреть вдаль и увидеть что-то кроме ещё одной стены в пятидесяти метрах, и ещё одной за ней, и ещё, и ещё. Ты вырос в городе у побережья, где океан всегда рядом, в получасе езды максимум. Ты вырос под огромным небом южного полушария, где звёзды складываются в незнакомые северянам созвездия — Южный Крест, Центавр, Киль — и где горизонт всегда виден, всегда доступен взгляду, всегда обещает, что мир продолжается дальше. И теперь ты сидишь в тесном жёлтом такси, посреди бетонного ущелья, и задыхаешься, желая лишь одного — вернуться домой.

[indent] Такси останавливается на красном светофоре, и Сол смотрит в боковое окно на людей, спешащих по тротуару. Они выглядят... нормально. Обычные люди, как везде. Но они двигаются иначе — быстрее, резче, целеустремлённее. Никто не останавливается поболтать с соседом, никто не разглядывает витрины, никто не смотрит на небо — впрочем, на какое небо тут смотреть? Они идут, почти бегут, уткнувшись носами в воротники пальто, опустив головы, как будто сам город — это препятствие, которое нужно преодолеть как можно скорее, чтобы добраться до какой-то цели, до какого-то убежища.

[indent] Светофор переключается на зелёный, и такси трогается снова. За окном мелькают вывески магазинов — буквы, которые Сол понимает, но которые всё равно кажутся чужими. Цены в долларах. Рекламные плакаты с улыбающимися людьми. Какой-то ресторан с итальянским названием. Аптека с огромным красным крестом. Банк с колоннами и флагом над входом. Проклятый Старбакс.

[indent] А потом — за очередным поворотом — Соломон видит реку. Тёмная, серо-стальная лента воды, стиснутая между набережными из бетона, течёт между зданиями как чужеродный элемент, как что-то, что город терпит по необходимости, но не приветствует. На реке — редкие лодки, катера, какой-то паром вдалеке. По берегам — голые деревья и скамейки, на которых никто не сидит.

[indent] Это не океан. Это даже не залив.

[indent] Такси выруливает на широкую улицу — авеню, как говорят американцы, — и здания по сторонам становятся ещё выше, ещё внушительнее, давящие своей массой на сознание маленького человека из другого полушария.

[indent] — Почти приехали, — бросает водитель через плечо, и его бостонский акцент превращает простые слова во что-то почти неузнаваемое.

[indent] Такси останавливается у входа в гостиницу — солидное здание с латунными дверями и навесами над входом, с швейцаром в форме, который уже спешит к ним, чтобы открыть дверь и помочь с багажом. Сол расплачивается — американскими долларами, непривычными бумажками с незнакомыми лицами — и выходит из машины первым. Обходит такси, открывает дверь со стороны Доры и подаёт ей руку.

[indent] И в этот момент с неба начинает падать что-то белое. Сначала — редкие хлопья, почти незаметные на фоне серости. Потом — больше, гуще, плотнее. Сол замирает на месте, всё ещё держа руку Доры в своей руке, и смотрит вверх — на это небо, на эти хлопья, на это что-то, чего он никогда в жизни не видел вживую, только в кино.

[indent] Снег.

[indent] Сол, конечно, знает это слово с раннего детства, встречал его в книгах и фильмах, на рождественских открытках с нарисованными снеговиками и оленями, в документалках передачах про Антарктиду и про полярников, в песнях, которые крутят в магазинах в декабре. Но никогда в своей жизни не чувствовал его на собственной коже, не видел, как он падает с неба, не ощущал его прикосновения. И вот сейчас эти крошечные белые хлопья — похожие на пепел от далёкого пожара или на пух из распоротой подушки — падают с низкого серого неба. Они опускаются на раскрытые ладони — Сол непроизвольно протягивает руки вверх, как ребёнок, пытающийся поймать мыльные пузыри — и тают там, превращаясь в крошечные капельки ледяной воды, исчезая, словно их никогда не было. Они оседают на щеках и на губах, принося с собой ощущение холода — такого чистого и острого холода, какого Сол никогда не испытывал раньше, даже в самые холодные сиднейские ночи.

[indent] И это... это неправильно. Это на каком-то глубинном, генетическом уровне неправильно, нарушает какой-то базовый закон мироздания, записанный в ДНК поколениями предков, живших под южным солнцем. Ты вырос под другими созвездиями, в другом ритме времён года. Ты помнишь жару и влажность вечного лета, солёный океанский бриз на губах, раскалённый золотистый песок пляжа под босыми ногами, крики чаек над головой. И ты не знаешь, что делать с этим холодом, с этим снегом, с этим ощущением, что мир перевернулся с ног на голову без предупреждения и без твоего согласия.

[indent] Они улетали из Сиднея — и там было плюс тридцать два по Цельсию, и солнце жарило так немилосердно, что воздух дрожал, а люди прятались в помещения, проклиная январскую жару. Здесь же — Соломон поднимает взгляд на электронное табло у входа в гостиницу, красные цифры мигают в сгущающихся сумерках — здесь четырнадцать градусов по Фаренгейту. Что это за дьявольская система измерения и кто её придумал? Какой злой гений решил, что удобно измерять температуру в единицах, которые не имеют никакого отношения к точке замерзания воды? Кто тот человек, который ввёл эту шкалу в употребление, и почему он до сих пор не привлечён к ответственности перед международным трибуналом за преступления против здравого смысла? Сол пытается пересчитать в уме, вызвать из памяти формулу из школьного курса физики, который он прогуливал чаще, чем следовало — ноль по Цельсию это тридцать два по Фаренгейту, кажется, значит четырнадцать по Фаренгейту это...

[indent] Замёрзший и измученный джетлагом мозг отказывается сотрудничать с математическими расчётами и выдаёт только белый шум с ощущением беспомощности. Это холодно, очень холодно, это, мать вашу, невыносимо и запредельно холодно. Вот и всё, что Солу нужно знать в данный момент.

[indent] Сол непроизвольно втягивает голову в плечи, пытаясь спрятать шею от пронизывающего ветра. Он кутается в куртку плотнее, хотя плотнее уже некуда и молния застёгнута до самого подбородка. Эту куртку он купил специально для поездки в спортивном магазине, где продавец смотрел на него как на сумасшедшего. Потому что в Сиднее ни у кого нет настоящей зимней куртки — потому что она никому не нужна. Потому что «зима» — это когда температура падает до плюс пятнадцати и люди начинают доставать из шкафов свитера, жалуясь друг другу на «собачий холод». Куртка же, как выясняется теперь, оказывается недостаточно тёплой. Безнадёжно недостаточно тёплой для настоящей зимы, для этого арктического безумия, для этого полярного ада, в который Соломона занесло.

[indent] Он натягивает шерстяную шапку ниже, до самых бровей, закрывая уши, которые уже начинают гореть от холода. Заматывается в длинный шарф так плотно, что снаружи торчит только покрасневший нос и глаза, слезящиеся от ветра. Переминается с ноги на ногу на обледенелом тротуаре — лёд похрустывает под подошвами ботинок, тоже новых, тоже недостаточно тёплых — пытаясь сохранить хоть какое-то тепло в стремительно коченеющих конечностях.

[indent] И Сол смотрит на людей вокруг с выражением антрополога, наблюдающего за повадками инопланетной цивилизации.

[indent] Мимо проходят люди. Обычные на вид люди, вроде бы из плоти и крови, вроде бы принадлежащие к тому же биологическому виду. Некоторые из них идут по улице без шапок, подставляя голые, ничем не прикрытые уши морозному ветру, словно это совершенно нормально. Некоторые — в лёгких расстёгнутых куртках, из-под которых виднеются тонкие хлопковые свитера, как будто на дворе не январь, а тёплый сентябрь. Один человек — Сол моргает несколько раз подряд, трёт глаза, проверяя, не галлюцинация ли это истощённого джетлагом и холодом разума, — один человек неторопливо идёт по тротуару и ест мороженое. Обычный вафельный рожок с белым шариком ванильного пломбира.

[indent] На улице. В январе. При минус хрен-знает-сколько градусов.

[indent] Соединённые Штаты Америки. Земля свободных и дом храбрых, как они сами себя называют с типично американской скромностью. Страна, где температуру воздуха измеряют в каких-то мифических Фаренгейтах вместо нормальных, понятных всему остальному миру Цельсиев. Где скорость на дорогах указывают в милях в час вместо километров. Где вес считают в фунтах и унциях вместо килограммов и граммов, а расстояние измеряют в ярдах и футах — единицах, которые нигде за пределами этой страны не использовали со времён Британской империи.

[indent] Для Сола это не просто другая страна на другом континенте за океаном. Это другая планета, параллельная реальность, альтернативное измерение, где все привычные законы физики и здравого смысла были отменены и вывернуты наизнанку. И Дора, его жена — его прекрасная, удивительная, невозможная жена — выросла здесь. Провела здесь первые двадцать с лишним лет своей жизни, в этом холоде и этой тесноте и этом сером воздухе, прежде чем уехать в Австралию. Как? Как она выжила? Как она не сошла с ума? Как она стала той, кем стала, в этом перевёрнутом, замёрзшем, задыхающемся от бетона мире?

[indent] Сол поворачивается к Долорес.

[indent] — Я в-впервые в жизни вижу с-с-снег, — говорит Сол вслух, и его голос звучит глухо под толстым шарфом и немеющими от холода губами, и он слегка заикается от озноба, сотрясающего всё тело. — Н-настоящий. И я хочу оф-фициально заявить: это странно. И неправильно. И очень, очень холодно. К-как ты здесь жила столько лет?

[indent] Снежинки продолжают падать с низкого свинцового неба, они оседают на тёмных волосах Доры, запутываясь в прядях, как крошечные бриллианты на чёрном шёлке, на её длинных ресницах, на её плечах, они искрятся в свете уличных фонарей — уже зажжённых, хотя ещё не до конца стемнело — как звёздная пыль, как что-то волшебное из детской сказки.

[indent] И Дора такая красивая.

[indent] Даже здесь, в этом сером и холодном бетонном аду. Даже с красным от мороза кончиком носа и влажными от тающего снега волосами. Она — самое красивое, что Сол когда-либо видел в своей жизни. А он видел много красивого. Он видел закат над Тихим океаном, когда небо становится оранжевым, розовым и фиолетовым, а солнце медленно тонет в воде. Он видел южное сияние над Тасманией — зелёные, пурпурные и синие полосы света, танцующие в ночном небе. Он видел миллионы звёзд в пустыне, где нет ни единого огонька на сотни километров вокруг. Он видел рассвет над сиднейской гаванью, когда первые лучи солнца золотят паруса Оперы.

[indent] Но ничто из этого не сравнится с Долорес.

[indent] Он тянется к ней, преодолевая скованность замёрзшего тела, и целует. Прямо здесь, на заснеженном тротуаре перед входом в гостиницу, под равнодушными взглядами прохожих и под скрип снега под ногами. Целует медленно и нежно, чувствуя, как её губы — тёплые, единственное по-настоящему тёплое место во всей этой морозной вселенной — касаются его собственных губ, онемевших от холода. Снежинки тают на их лицах, превращаясь в капельки воды, которые стекают по щекам, и мир на одну долгую, бесконечную секунду перестаёт давить на него со всех сторон своим каменным весом.

[indent] Вот твоя точка опоры в этом перевёрнутом мире, где всё чужое, твоя Полярная звезда, компас, который всегда указывает на север — или на юг, в твоём случае, на юг, который ждёт вашего возвращения. Не важно, где ты находишься — в Сиднее под палящим солнцем, в Бостоне под снегопадом, на Северном полюсе среди льдов или на Марсе среди красных камней. Пока она рядом — ты дома. Пока её губы касаются твоих, пока ты чувствуешь её тепло — мир может быть каким угодно чужим, враждебным и непонятным. Ты справишься.

[indent] Гостиница, которую они забронировали ещё из Сиднея, оказывается лучше, чем Сол ожидал — и намного, намного теплее, чем улица снаружи. Тепло обрушивается на него сразу, едва швейцар в тёмно-зелёной форме распахивает перед ними тяжёлые двери. Тепло льётся из невидимых вентиляционных отверстий, из радиаторов под окнами, из самих стен. Сол делает шаг внутрь и непроизвольно выдыхает — длинный, облегчённый выдох, который вырывается из него как стон. Вестибюль гостиницы — просторный зал с высокими потолками, отделанный тёмным деревом и старой латунью. Тяжёлые бархатные шторы на окнах, приглушённый свет настенных светильников, большая люстра над стойкой регистрации, ковры на полу, глушащие звук шагов. Пахнет свежими цветами из высоких ваз, полиролем для мебели, чем-то едва уловимо хвойным — может быть, освежитель воздуха или рождественская ёлка, которую ещё не убрали.

[indent] Они регистрируются на стойке — улыбчивая молодая женщина и с каким-то странным, растянутым акцентом, который Сол не может идентифицировать — обрабатывает их документы, пробегает пальцами по клавиатуре, выдаёт пластиковые ключ-карты в бумажных конвертиках с логотипом гостиницы.

[indent] — Номер триста двенадцать, — говорит она, профессионально улыбаясь. — Лифты слева, завтрак с семи до десяти в ресторане на первом этаже. Если вам что-нибудь понадобится — звоните на ресепшен, мы работаем круглосуточно.

[indent] Они поднимаются на лифте на третий этаж, выходят в длинный коридор с одинаковыми тёмными дверями и одинаковыми бра на стенах, с бесконечным рисунком на ковровом покрытии под ногами. Сол катит чемодан, стараясь не задевать углы и не врезаться в декоративные столики с вазами искусственных цветов, расставленные через каждые десять метров, как будто кто-то боялся, что коридор покажется слишком пустым и холодным.

[indent] Номер триста двенадцать кажется вполне приличным. Широкая двуспальная кровать, застеленная белоснежным покрывалом с чрезмерным количеством декоративных подушек — Сол насчитывает шесть штук разных размеров и форм. Небольшой плоский телевизор на стене напротив, письменный стол с лампой и блокнотом с логотипом отеля, мини-бар в углу, два кресла у окна с журнальным столиком между ними. Окно — большое, от пола почти до потолка — с плотными шторами, за которым виднеется стена соседнего здания в каких-то пяти-шести метрах и полоска жалкого неба наверху. Ванная комната сверкает белоснежной плиткой и хромированными кранами, а на полочке у раковины выстроились в ряд крошечные бутылочки с шампунем, кондиционером и гелем для душа.

[indent] Сол отпускает ручку чемодана и с наслаждением, которое граничит с физическим экстазом, начинает раздеваться. Сначала — куртка, тяжёлая и мокрая от растаявшего снега, впитавшая в себя весь холод внешнего мира. Он вешает её на крючок у двери. Потом — шапка, тоже влажная, пахнущая мокрой шерстью. Шарф, который Сол разматывает с шеи как бесконечную ленту, и следом ботинки, которые стаскивает, не развязывая шнурки. Джинсы — каким-то загадочным образом тоже промокшие, хотя Сол был на улице от силы десять минут, и свитер — тоже влажный по непонятной причине.

[indent] — Я в душ, — объявляет Сол, уже направляясь к сияющей белизной ванной комнате, на ходу стягивая футболку через голову. — Мне нужно срочно проверить, что пальцы ещё не отвалились от обморожения.

[indent] Он закрывает за собой дверь ванной и включает воду. Горячую воду, самую-самую  горячую воду. И когда первые струи обрушиваются на плечи и на спину, он издаёт звук, который где-то на границе между стоном облегчения и рыданием счастья.

[indent] Да. Вот так. Именно так и никак иначе. Позволь теплу — настоящему, живительному, спасительному теплу — постепенно вернуться в твои промёрзшие до мозга костей кости. Позволь ему просочиться обратно в окоченевшие мышцы, в сведённые судорогой сухожилия, отогреть загустевшую от холода кровь в жилах. Всё будет хорошо. Всё должно быть хорошо.

[indent] Соломон стоит под душем долго. Дольше, чем нужно по каким-либо рациональным меркам. Дольше, чем позволяют приличия, экономия воды и соображения экологии. Стоит, пока кожа не становится розовой, а потом почти красной, как у варёного краба, а пар не заполняет всю ванную комнату, превращая её в подобие сауны. Он моет голову, намыливая волосы тем гостиничным шампунем из крошечной бутылочки, который пахнет чем-то безликим. Моет тело, смывая с себя усталость от бесконечного перелёта и стресс от столкновения с чужим враждебным миром

[indent] И думает о завтрашнем дне.

[indent] О её родителях Доры и о том, как не облажаться перед ними.

[indent] Они — элита. Сливки общества, интеллигенция Восточного побережья. Люди, которые пьют хорошее вино за ужином — французское или итальянское, непременно из правильного года — и обсуждают последние выставки в музее изящных искусств, и наверняка летают в Париж или Лондон «на выходные», просто потому что захотелось сменить обстановку и подышать другим воздухом. А ты — кто ты такой?

[indent] Коп из Сиднея. Урождённый боган и пролетарий, который кое-как вырвался со дна, оззи с южного полушария в глазах тех, кто никогда не знал, что такое считать центы до зарплаты, выбирая между едой и оплатой счетов за электричество.

[indent] Он не должен думать о себе так — Долорес убила бы его на месте, если бы услышала эти мысли, если бы могла заглянуть в голову и увидеть это. Но Сол думает, не может заставить себя не думать. Потому что завтра будет стоять перед этими людьми, перед её родителями, перед теми, кто воспитал его жену. И они будут смотреть на него своими умными, образованными, проницательными глазами — глазами людей, которые привыкли оценивать других, привыкли выносить суждения, привыкли видеть человека насквозь. И они будут решать про себя — молча, возможно, не говоря ни слова вслух — достоин ли он их дочери.

[indent] И Сол должен — обязан перед собой и перед Дорой — не опозорить её своим присутствием. Не дать её родителям ни единого повода, ни единой зацепки думать, что она совершила ужасную, непоправимую ошибку, выбрав его из всех возможных мужчин на планете.

[indent] Соломон выключает воду и выходит из душевой кабинки, вытирается большим белым полотенцем с вышитым логотипом гостиницы. Потом заматывает его вокруг бёдер, завязывая на боку небрежным узлом. Его отражение в зеркале, покрытом испариной, выглядит... приемлемо, пожалуй. Устало, но всё же приемлемо. Волосы мокрые, торчат во все стороны, кожа розовая от горячей воды. На боку — два бледных тонких шрама, уже почти незаметны, если не знать, куда смотреть. Он проводит ладонью по запотевшему стеклу, расчищая полосу, и смотрит себе в глаза. Голубые глаза, обычные и немного усталые. Глаза человека, который не знает, как произвести впечатление на родителей своей жены.

[indent] Он выходит из ванной, оставляя за собой мокрые следы на ковре, и находит Долорес на кровати. Сол садится рядом с ней, чувствуя, как матрас прогибается под его весом.

[indent] — Итак, — начинает Сол, стараясь, чтобы голос звучал легко и беззаботно, хотя внутри всё сжимается от тревоги. — Чего ждать завтра от встречи?

[indent] Сол делает паузу, глядя на Дору — на её профиль в полумраке комнаты, освещённой только светом торшера в углу. Потом добавляет, изображая лёгкую улыбку, которая не совсем скрывает настоящее беспокойство:

[indent] — И ещё один жизненно важный вопрос. Мне галстук надевать? Или я буду выглядеть как придурок, который слишком старается?

♫

[indent] Горячий воздух обрушивается на затылок Сола — мягкий и обволакивающий, восхитительно тёплый после всего того безумного холода снаружи, после того ледяного ада за окном, где снег всё ещё валит с тёмного неба и засыпает город белым саваном. Фен гудит где-то над ухом — монотонно и убаюкивающе, как далёкий рёв океанского прибоя или как белый шум дождя за окном. Пальцы Долорес — её ловкие и умелые пальцы, которые Сол видел и на спусковом крючке табельного оружия, и на его собственной коже в самые интимные моменты — перебирают мокрые пряди, направляя потоки горячего воздуха туда, куда нужно, разделяя и приподнимая волосы, чтобы лучше сохли.

[indent] Сол прикрывает глаза и позволяет себе просто существовать в этом моменте.

[indent] Тепло, настоящее и живое тепло — не то вымученное тепло обжигающе-горячего душа, которым Соломон отогревал своё окоченевшее тело пару минут назад, а совсем другое тепло, тепло другого человека рядом. Тепло дыхания Доры на его шее, когда она наклоняется ближе, чтобы убрать пряди на затылке. Тепло её колен, упирающихся Солу в спину, потому что она устроилась позади. И гудящий фен, от которого волосы становятся сухими и пушистыми под её пальцами — и прикосновения Долорес, от которых по коже бегут мурашки совсем другого толка, не имеющие ничего общего с холодом. Сол мог бы уснуть прямо так и прямо здесь, сидя на гостиничной кровати в одном полотенце на бёдрах, под монотонный шум фена и ритмичные движения рук Доры в волосах. Он мог бы растаять в этом моменте без остатка, и ему было бы совершенно всё равно на весь остальной мир за пределами этой комнаты.

[indent] А потом — носки. Дора надевает на него носки. Тёплые и мягкие носки — она достаёт их откуда-то из своей сумки и натягивает их на его ступни, на его замёрзшие пальцы ног, которые до сих пор не отошли до конца от холода на улице и всё ещё хранят в себе память о четырнадцати градусах по Фаренгейту. Надевает просто так, не дожидаясь просьбы или намёка. Просто увидела, что ему холодно — по мурашкам на руках, по тому, как Сол непроизвольно поджимает пальцы, по едва заметной дрожи в плечах.

[indent] Что за невозможная женщина. Что за невозможная, невероятная и непостижимая женщина — его жена. Дора надела на него носки. Такая простая и такая незначительная на первый взгляд вещь. И Соломон тает от её заботы как дешёвое мороженое под беспощадным солнцем на пляже Бонди в разгар января, как тот самый снег за окном — удивительный белый снег, который Сол видел сегодня впервые в жизни — растаял бы под первыми лучами весеннего солнца.

[indent] И ты понимаешь в этот момент, что отдал бы за эту женщину всё, что у тебя есть, и всё, чего у тебя никогда не будет, и всё, что ты мог бы когда-нибудь иметь. Всё без остатка, не раздумывая ни секунды.

[indent] Его кожа после душа — даже после того, как Сол старательно вытерся полотенцем — всё равно остаётся чуть влажной, и в номере ему становится снова прохладно, хотя отопление работает на полную мощность. Не так, как на улице, конечно, но достаточно ощутимо, чтобы по рукам побежали мурашки, и Сол поёжился, сидя на кровати. Надо было накинуть халат, но такая простая мысль добирается с опозданием до его уставшего от долгого перелёта сознания.

[indent] — Как ты? Голова не болит?

[indent] — Нет, — отвечает Сол, чуть качая головой. — Всё в порядке. Просто... непривычно.

[indent] Он поворачивается в сторону окна с плотными тёмными шторами, где за холодным стеклом в непроглядной темноте зимнего вечера сияют окна небоскрёбов — сотни и тысячи жёлтых и белых квадратиков, разбросанных по чёрному фасаду города как пиксели на гигантском экране, как звёзды, упавшие с далёкого неба и застрявшие навечно в бетонных стенах этого каменного кошмара. И между этими мерцающими светящимися точками валит снег, превращающий весь город в размытую чёрно-белую фотографию из прошлого века.

[indent] — Ничего хорошего, — отвечает Долорес на вопрос о завтрашнем дне, и Сол лишь хмурится, не отвечая.

[indent] Ничего хорошего ждать не стоит. Это странно, если подумать об этом хотя бы минуту — лететь через полмира, чтобы в итоге увидеть людей, от которых заранее не ждёшь ничего хорошего. Знать заранее, что весь визит превратится в какое-то изнурительное испытание на выносливость и терпение. И всё равно явиться на поклон.

[indent] Соломон хочет спросить, когда именно их отношения разладились — Доры и её родителей. Хочет спросить, что произошло между ними, какое событие или какая ссора превратило семью в поле боя, почему они не приехали на её свадьбу, почему она говорит о завтрашней встрече так, будто готовится к военному сражению, а не к семейному ужину с родными людьми. Ему бы понять, что происходит в её голове и в её сердце, когда она думает о Фридрихе и Матильде Крюгерах, об этих людях, которые дали ей жизнь, воспитали, вырастили и отпустили в большой мир.

[indent] Но Сол молчит, не спрашивая. Если Дора захочет рассказать — расскажет сама, когда будет готова.

[indent] — Поможешь мне завтра с волосами? — спрашивает Соломон вместо всего того, что хотел спросить на самом деле. — Тебе лучше знать, какой будет дресс-код. Не хочу, чтобы меня выставили за дверь ещё до того, как я успею открыть рот.

[indent] Сол слушает внимательно и сосредоточенно об её родителях, людях уважаемых профессий, и инструкцию по общению с ними, впитывая каждое слово. Не говорить о политике — ладно, понятно и логично, политика за семейным столом способна рассорить даже самых любящих и самых близких родственников так, что они потом годами не разговаривают друг с другом и просят передать соль через третьих лиц на редких семейных сборищах, куда их затащили силой. Не говорить о религии — тоже разумно, по тем же самым причинам, вера или её отсутствие — это слишком личная территория. Не говорить о науке — это уже страннее, но допустим, можно представить какую-нибудь застарелую травму, связанную с академическими дискуссиями или спором об эволюции за рождественской индейкой.

[indent] Но говорить о погоде. Весь вечер о погоде…

[indent] Ты ведь любишь поговорить. Это не порок и не добродетель, просто факт и часть личности. Ты любишь истории, анекдоты и неожиданные повороты разговора, любишь, когда беседа течёт свободно и перескакивает с темы на тему. И теперь тебе предстоит целый вечер говорить о погоде. О температуре воздуха, вероятности осадков, направлении ветра и атмосферном давлении. Это будет... испытание.

[indent] А меньше улыбаться будет ещё сложнее.

[indent] Сол ведь не может не улыбаться, глядя на Дору. Это рефлекс, выработанный за почти год вместе и за четыре месяца брака, закреплённый тысячами повторений и тоннами положительного подкрепления. Павлов со своими собаками и звенящими колокольчиками наверняка бы гордился — Сол хрестоматийный пример условного рефлекса, только вместо слюноотделения при звуке сигнала у него появляется счастливая улыбка до ушей при одном взгляде на собственную жену.

[indent] А вишенка на торте всех правил завтрашнего дня — не смотреть в глаза родителям Доры, которые чувствуют страх. Обычно это тактика поведения при встрече с хищниками в дикой природе. Не смотреть прямо в глаза — потому что прямой взгляд воспринимается животными как угроза и как приглашение к немедленной драке за территорию или за добычу. Сол знает это правило очень хорошо, выучивший его на собственном горьком опыте ещё в юности, когда однажды — по глупости и подростковой браваде — посмотрел в глаза дикой собаке динго. Потому что был придурком, который хотел доказать себе и миру, что не трус. И в следующую секунду уже бежал так, что пятки сверкали, а сердце колотилось где-то в горле. С тех пор Сол твёрдо знает — хищникам не смотрят в глаза.

[indent] Но ведь родители Долорес — не хищники в буквальном смысле этого слова. Правда ведь?

[indent] Они не страшнее той рыжей динго. Не страшнее гребнистых крокодилов, которые могут утащить человека под воду быстрее, чем тот успеет позвать на помощь. Не страшнее тайпанов, от укуса которых умирают в мучениях за полчаса. Не страшнее воронковых пауков, прячущихся в тёмных углах, чей яд вызывает паралич нервной системы, отёк лёгких и остановку сердца. И уж точно не страшнее скорпионов, казуаров, синекольчатых осьминогов и всей остальной фауны, которая, кажется, существует только для того, чтобы напоминать человечеству о его месте в мире.

[indent] Родители Доры ведь не страшнее?

[indent] Блядь. Ты не уверен. Ты совершенно не уверен в этом. Можно тебе обратно, пожалуйста? Обратно домой, к честным рептилиям, членистоногим и ядовитым гадам, от которых хотя бы знаешь, чего ожидать, потому что их поведение подчиняется понятным биологическим законам. А вот родители жены…

[indent] Стук в дверь прерывает всю вереницу мрачных мыслей, оповещая о прибытии еды в номер. Сол поднимается с кровати — неохотно и медленно, потому что ему так хорошо было сидеть здесь, в мягких шерстяных носках, с подсыхающими волосами и Долорес за спиной, которая только что озвучила ему правила выживания в джунглях своей семьи. Он идёт к двери босиком — точнее, в носках, и это ощущение мягкой шерсти на коже почему-то кажется невероятно роскошным после всего того холода, который он пережил за последний час.

[indent] — Погода — это тоже наука, — бросает Сол через плечо с беззлобной иронией, пытаясь разрядить напряжение шуткой. — Метеорология. Так что если я начну рассуждать о циклонах, это будет нарушением правил. Может, мне лучше молчать весь вечер? И не дышать на всякий случай.

[indent] Он открывает дверь номера и видит молодого парня в форменной жилетке отеля, с профессиональной улыбкой на лице и подносом в руках. Сол благодарит его кивком и парой слов, забирает поднос, который оказывается тяжелее, чем выглядит, и возвращается в комнату, закрывая дверь ногой.

[indent] Запах ударяет в нос сразу и мгновенно, ещё до того, как Соломон успевает снять крышку и посмотреть на содержимое тарелок. Морепродукты — этот запах Сол узнал бы из тысячи других, с закрытыми глазами и с заложенным носом, в любом состоянии опьянения или усталости. Морепродукты — его слабость, утешение и личная маленькая религия, если можно так выразиться. Сол ведь любит готовить — научился этому во взрослом возрасте, когда наконец-то дорвался до настоящей еды. Принцип простой: хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам, и к кухне это относится в первую очередь. И сейчас здесь, в этом гостиничном номере в чужом холодном городе, с подноса поднимается густой, сливочный и невероятно аппетитный аромат супа с моллюсками.

[indent] Соломон ставит поднос на журнальный столик на колёсиках и на секунду задерживает взгляд на содержимом, оценивая то, что они заказали — или точнее то, что заказала Долорес, пока он отогревался в душе. Густой сливочный суп в глубоких белых тарелках — кремовый и наваристый, с кусочками картофеля и моллюсков, видневшимися под поверхностью, с капельками золотистого масла, плавающими сверху, а ещё с веточкой тимьяна для украшения. Рядом — два куска пирога, мягкий бисквит с толстым слоем шоколадного крема сверху и нежной кремовой начинкой внутри. И чай в белом фарфоровом чайнике — от носика поднимается тонкая струйка пара, а рядом стоят маленькие баночки с малиновым джемом и янтарным мёдом, поблёскивающим в свете лампы.

[indent] Они с Дорой не зря вкалывали на работе весь год, чтобы теперь позволить себе и перелёт через половину земного шара, и хорошую гостиницу с белоснежным постельным бельём, и доставку еды в номер — настоящей еды, а не фастфуда из автомата.

[indent] Жизнь удалась. Даже если завтра придётся знакомиться с родными жены, которые чувствуют страх и которым нельзя смотреть в глаза.

[indent] Сол подкатывает столик к кровати, слушая, как колёсики тихо шуршат по ковру, и забирается под одеяло, усаживаясь рядом с Долорес и натягивая край покрывала на свои ноги в тёплых носках.

[indent] — Ладно, дай я уточню ещё пару деталей, — говорит он с притворной серьёзностью, хотя в уголках губ так и пляшет улыбка. — Твоему отцу лучше не рассказывать, что я в юности мечтал о музыкальной группе? Была такая фаза — серьга в ухе, рваные джинсы, воображаемая гитара в руках. Думал, буду следующим... не знаю, кем-нибудь, но очень крутым панком.

[indent] Сол выдерживает драматическую паузу, стараясь не рассмеяться.

[indent] — А твоей маме лучше не знать, как я иногда прогуливал занятия? Ну, там, пару раз. Или пару десятков. Это ведь подорвёт всю её веру в систему образования.

[indent] Он тянется к тарелкам, собираясь взять одну и передать Долорес, но останавливается на полпути, его рука замирает над подносом с едой. Сол смотрит на Дору, которая сидит рядом на широкой гостиничной кровати, в мягкой пижам, её тёмные волосы слегка растрёпаны, и она такая уютная, домашняя, его.

[indent] Она красивая. Ты видел её в бронежилете с табельным пистолетом в руке, готовую выбить дверь. Ты видел её в том белом свадебном платье, от которого у тебя перехватывало дыхание. Ты видел её в сотне разных образов, состояний и настроений. Но вот такой — в мягкой домашней пижаме, на кровати в чужом городе, с усталыми глазами и тихой улыбкой— вот такой она нравится тебе особенно.

[indent] Сол тянется к ней — не за супом, не за пирогом — за поцелуем.

[indent] Первый поцелуй — тёплый и нежный, как на заснеженной улице перед входом в гостиницу, и как здесь, в номере, когда Долореса  поцеловала его первая после душа. Его губы касаются её губ — мягко и неторопливо, будто у них есть вся ночь впереди, весь завтрашний день и вся оставшаяся жизнь, а время остановилось специально для них и ждёт, пока они закончат. А потом — потом что-то меняется. Поцелуй становится глубже и голоднее, в его безмолвном «я тебя люблю», которое Соломон вкладывает в каждое прикосновение губ, примешивается другая нотка — нотка «и хочу тебя», которая разгорается в груди как тлеющие угли, на которые подули. Его руки оказываются на талии Доры — сами, без осознанной команды от мозга — и Сол притягивает её ближе к себе, чувствуя тепло её тела сквозь ткань пижамы.

[indent] Потому что завтра будет тяжёлый день. Завтра будут Фридрих и Матильда Крюгеры, их оценивающие взгляды, разговоры о погоде, натянутые улыбки и напряжение, от которого можно будет резать ножом воздух.

[indent] Но сегодня — сегодня ещё можно наслаждаться жизнью и друг другом по полной.

[indent] — Я замёрз, — говорит Сол тихо, отрываясь от её губ на секунду. — Очень замёрз.

[indent] Новый поцелуй — под челюстью Долорес, там, где кожа особенно нежная, и Сол улыбается, пока его пальцы забираются под пижамную футболку Доры.

[indent] — И кстати, что насчёт музыки? — спрашивает он между поцелуями. — Спорта? Кухни? Это безопасные темы? Ты сразу скажи, если обсуждение, что лучше, бейсбол или крикет, тоже мина.

[indent] Следующий поцелуй — на шее, чуть ниже, там, где Сол чувствует пульс Доры под губами, частый и сильный. И даже если соблазнение не удастся — ничего страшного. Зато ужин не успеет остыть, и они съедят этот восхитительный суп с моллюсками, пока он ещё горячий, и запьют его чаем с мёдом, и закусят шоколадным пирогом, и лягут спать до утра. Но пока — пока он намерен попытаться.

[indent] Сол прижимается к Долорес ближе, целуя её между ключиц, там, где вырез пижамы открывает полоску тёплой кожи.

[indent] — И ещё кое-что вспомнил, — его Сол отрывается от поцелуя на секунду, отодвигая прядь волос, и смотрит на Дору лукаво. — Я вообще имею право держать тебя за руку при них? Или за такое непотребство твой отец меня на месте прикончит?

♫

[indent] Сол целует Долорес — жадно и глубоко, забывая о супе, пироге и чае на подносе, забывая о завтрашнем дне и её родителях, обо всём на свете кроме этого момента, кроме пальцев Доры, зарывающихся в его волосы, кроме её бёдер, прижимающихся к его бёдрам, когда она перебирается к нему на колени. Её вес, к которому Соломон привык за эти месяцы, который означает «дом» и «счастье» — давит на его бедра через хлопковую ткань её пижамных штанов и через это бесполезное белое гостиничное полотенце, которое вдруг кажется Солу самой лишней и самой раздражающей деталью гардероба во всей истории человеческой цивилизации. Дора прижимается к нему так тесно, что он чувствует каждый изгиб под мягкой тканью, каждое едва заметное движение её мышц, когда Долорес чуть покачивает бёдрами, устраиваясь удобнее, и это покачивание — медленное, ленивое, откровенно дразнящее — отзывается внизу живота такой острой волной желания. И Дора точно чувствует его возбуждение под этим проклятым полотенцем, и Сол издаёт какой-то звук — не то стон, не то вздох, — который застревает у него в горле.

[indent] Сол смотрит на Дору снизу вверх — на её лицо, чуть раскрасневшееся от поцелуя, на её губы, припухшие и влажно блестящие в приглушённом свете бра, на её глаза, потемневшие от желания.

[indent] — Ты поэтому хочешь меня распалить? — голос Долорес звучит низко и с теми тяжёлыми вязкими нотами, которые Сол обожает. — Согреться так надеешься?

[indent] — Ну, — отвечает он, и его руки уже скользят под мягкий край пижамной футболки, касаясь тёплой кожи под тканью, — есть же разные способы согреться. Некоторые из них даже одобрены медициной…

[indent] Сол уже готов стянуть с Доры эту футболку и эти пижамные штаны, повалить её на широкую гостиничную кровать с тем идиотским количеством декоративных подушек, которые полетят на пол, раздвинуть её ноги своим коленом, почувствовать её жар и влагу, и войти в неё одним долгим движением, и —

[indent] Но тут он открывает свой дурацкий рот снова, говорит ещё что-то, ещё одну шутку про её родителей, про держание за руки на публике, про непотребство и отцовское возмездие, которое наверняка последует. И видит, как меняется выражение лица Долорес. Как темнеет её взгляд, но уже не от желания, а от чего-то совсем другого, от раздражения и разочарования, как поджимаются её губы в тонкую жёсткую линию.

[indent] — Хватит. Ну пожалуйста. Хватит, — голос Долорес звучит устало и почти умоляюще, и она трясёт Сола за плечи обеими руками, заставляя его голову качнуться из стороны в сторону, как у боксёра после пропущенного удара. — Ты шутишь или правда спрашиваешь? Не издевайся.

[indent] Ты облажался. Ты эпически облажался со своими дурацкими шутками. Она не смеётся — ни одна мышца на её красивом лице не дрогнула в попытке изобразить хотя бы вежливую улыбку, хотя бы намёк на то, что ей хоть немного смешно. Ей вообще сейчас ни капли не весело, а ты тут изображаешь из себя стендап-комика на провальном выступлении, где публика не смеётся, а только смотрит на с тем выражением, которое говорит яснее любых слов «когда же ты уже заткнёшься и уйдёшь со сцены?»

[indent] Долорес слезает с его колен, и Сол провожает её взглядом — тоскливым и виноватым взглядом человека, который только что собственными руками и собственным болтливым языком разрушил идеальный момент, превратив его в руины.

[indent] — Я хочу есть, — бубнит Дора себе под нос, подхватывая свою тарелку с супом — который уже наверняка начал остывать, пока они целовались и пока Сол нёс свою чушь — и начинает ужинать, как будто этот суп — самая интересная вещь в комнате, единственная достойная её внимания.

[indent] А Сол идиот. Законченный, клинический и безнадёжный идиот — и он прекрасно это знает, но от этого горького знания легче не становится ни на йоту. Там, где Дора от нервов и страха злится, Соломон начинает неудержимо юморить, выдавая бесконечный поток несмешных шуток, будто дурацкий мозг подключается напрямую к какому-то неисправному генератору стендапа самого низкого качества. Вот такой у него криво работающий защитный механизм в голове, вот такая сломанная система самосохранения. Сол шутит не потому, что весело — ему нихера не весело, ему страшно до усрачки, если уж говорить начистоту. Сол в ужасе от перспективы завтрашнего знакомства с четой Крюгеров, у которых явно не складываются отношения с собственной дочерью, которые совершенно точно не будут рады её мужу и которые, судя по всем признакам, те ещё закостенелые снобы старой гвардии.

[indent] И слава всем богам всех религий, что хотя бы Мари завтра не будет присутствовать на семейном ужине — вот уж кто точно не упустила бы ни единой возможности перемыть Солу все кости прямо в его присутствии, подколоть между переменой блюд и напомнить ему его место на социальной лестнице где-то в районе плинтуса, намекая, что он явно не достоин её сестры, что Долорес могла бы найти кого-то лучше. Или что там Мари пыталась сделать на свадьбе, когда выдала Солу тонну лингвистической информации?

[indent] Так что да, Сол в ужасе и на нервах, поэтому он и заткнуться не может, а дурная голова выдаёт бесконечный поток несмешного материала, над которым никто в не смеётся.

[indent] Соломон тяжело вздыхает, проводя ладонью по лицу, и берёт свою тарелку с супом, который всё ещё достаточно тёплый, несмотря на всё, что произошло. Зачерпывает ложкой — густой и сливочный, с нежными кусочками моллюсков и мягкого развалистого картофеля, с ароматом лаврового листа и чего-то ещё, какой-то приправы, названия которой он не знает. На вкус — действительно очень хорошо, даже лучше, чем он мог ожидать от гостиничной кухни. Наваристый, насыщенный, согревающий изнутри так, как не согревает даже самый горячий душ. Даже понурое настроение и чувство вины за испорченный момент не способны перекрыть тот простой факт, что этот суп — аутентичный, традиционный бостонский — чертовски вкусный.

[indent] А завтра Сол будет сидеть за столом с родителями Доры в их большом доме где-то в пригороде Бостона. С концертмейстером симфонического оркестра — это что-то явно важное и почётное в музыкальных кругах — и преподавательницей права из какого-нибудь престижного университета, может даже из Гарварда, почему бы и нет. С людьми, которые знают этикет и соблюдают его неукоснительно, знают в какой руке держать какую вилку для конкретного блюда, какой бокал на столе предназначен для каждого из напитков и как правильно разламывать хлеб — только руками, двумя руками, никогда не резать ножом, это моветон, — и ещё сотню подобных правил этикета, о существовании которых Сол даже не подозревает. А он — левша, у него нож всегда в левой руке, а вилка в правой, потому что так удобнее, так он привык за тридцать лет жизни и так уж устроены инвертированные мозги и  руки. И они — Крюгеры — точно это заметят, потому что такие люди замечают всё, каждое отклонение от нормы. И переглянутся между собой тем особым родительским взглядом, который говорит без единого слова: «И это — тот человек, которого выбрала наша дочь?» И подумают про себя, что он дикарь из далёкой колонии на краю цивилизованного мира, который простейших правил европейского этикета не знает, который вырос среди кенгуру и никогда не видел приличного общества изнутри.

[indent] Или может, Солу повезёт завтра. Вдруг акклиматизация окажется сильнее его организма — и Соломон сляжет с температурой и ознобом, когда его многострадальное южное тело сломается от температурного шока и первого в жизни знакомства со снегом, и он будет лежать в номере под тремя одеялами. И это будет совершенно уважительным, не вызывающим никаких подозрений оправданием для того, чтобы никуда не идти и никого не видеть…

[indent] Они едят молча, погружённые в свои собственные мысли и тревоги, разделённые парой метров пространства и стеной неловкого молчания. Сол пробует бостонский кремовый пирог — нежный ванильный бисквит с толстым слоем заварного крема между пышными коржами и тёмной шоколадной глазурью сверху, которая приятно хрустит под вилкой и тает на языке, оставляя горьковато-сладкое послевкусие. Пьёт горячий чай с мёдом из большой белой кружки с золотым ободком, обхватывая её обеими ладонями и впитывая тепло через тонкую керамику.

[indent] Долорес первой не выдерживает повисшей тишины:

[indent] — Прости. Я схожу с ума. Это из-за родителей. Не хочу, чтоб завтра у них был повод до нас докопаться. И злюсь на шутки. Меня бесят сейчас любые шутки!

[indent] Соломон поднимает взгляд от чашки с чаем, встречаясь с глазами Дорой.

[indent] — Извини тоже, — говорит он, и его голос звучит тише и серьёзнее, без малейшей тени юмора или иронии. — Сам на нервах, поэтому и несу какую-то хрень, будто это может помочь.

[indent] Он замолкает ненадолго, и слышно только гудение вентиляции и далёкий шум города за окном, а потом виновато пожимает плечами.

[indent] — Не помогает. Я в курсе.

[indent] Долорес облизывает ложку и сползает ниже по креслу, и её губы — эти губы, которые Сол целовал тысячу раз и будет целовать ещё миллион — расплываются в улыбке. В той самой завлекающей и многообещающей улыбке, от которой у него мгновенно пересыхает во рту и учащается пульс, и кровь приливает туда, откуда она только недавно отхлынула.

[indent] — Я не против секса. Но без разговоров о родителях. Только ты. Ты делаешь со мной что хочешь, как хочешь и сколько хочешь.

[indent] Ладно, вот это другой разговор. Вот это уже значительно интереснее, чем всё, что происходило в этой комнате за пару минут неловкого молчания за супом. Кажется, ты не настолько облажался, чтобы она злилась на тебя всерьёз и по-настоящему надолго, чтобы она отлучила тебя от своего тела на всю ночь. Кажется, этот вечер всё ещё имеет шанс закончиться хорошо.

[indent] — Можем снять на видео... — добавляет Дора, и Сол замирает с чашкой чая в руке, не донеся до рта и застыв на полпути.

[indent] — Оу. Интересная мысль.

[indent] Видео. Домашнее видео — ну, технически оно будет не совсем домашним, потому что они находятся очень далеко от дома, за полмира, но кого волнуют такие мелочи терминологии в подобные моменты?

[indent] С одной стороны этого уравнения — очевидный и неоспоримый риск. Если они потеряют телефоны где-нибудь в аэропорту на обратном пути, уронят в толпе, забудут в кармане сиденья, или телефоны украдёт какой-нибудь местный карманник — то в галерее случайный вор или честный нашедший, сумевшие с помощью техслужбы обойти блокировку, обнаружит то, что для чужих глаз однозначно не предназначено. Рабочие фотографии для отчётов и протоколов, со всеми кровавыми подробностями. Домашние снимки из постели, ленивые вечера на диване, воскресные утра на кухне. И астрономическое множество фотографий котов, и Сол до сих пор не уверен, каких именно фотографий в галерее больше, но подозревает, что коты победят с разгромным счётом. И теперь домашнее видео. То, что они могут записать сейчас.

[indent] С другой стороны уравнения — награда. Сладкая, горячая и манящая награда. Будет что пересмотреть в будущем, когда им будет грустно или одиноко. Когда кто-то в командировке, в гостиничном номере, похожем на этот. Когда скучаешь ночью в холодной постели, где обычно лежит любимый человек. Когда самому Солу захочется вспомнить, как это было, как Дора выглядела в свете ночника, как звучала её голос и её стоны, как двигалось её тело под ним или над ним. И телефоны у них обоих защищены паролями, они знают коды друг друга на случай чего, но никто посторонний их не знает и не узнает, если только не применять пытки.

[indent] Идея слишком соблазнительная, чтобы от неё отказаться.

[indent] Сол откладывает в сторону десертную тарелку с недоеденным кремовым пирогом — никуда тот не денется — и ставит чашку с остывающим чаем на журнальный столик, стараясь не расплескать. Тянется рукой к своему телефону в потёртом кожаном чехле, лежащему на прикроватной тумбе, и разблокирует экран не глядя, одним привычным движением большого пальца, не сводя глаз с Долорес, которая наблюдает за ним из своего кресла. Нажимает на иконку камеры, переключая режим на видео. Переворачивает телефон горизонтально и прислоняет к основанию настольной лампы так, чтобы камера смотрела прямо на кресло, где сидит Дора. Красная точка записи загорается в углу экрана, как маленький немигающий глаз. И Сол поднимается с кровати, чувствуя, как полотенце на бёдрах едва держится, как оно вот-вот соскользнёт на пол.

[indent] Он подходит к ней — к креслу у окна с видом на снегопад и мерцающие огни небоскрёбов, где Дора сидит с этой улыбкой на припухших от поцелуев губах и этим тёмным блеском в глазах. Сол останавливается прямо перед ней, нависая сверху, и его тень падает на её лицо, укрывая её от света лампы. Подносит ладонь к лицу Долорес, проводя кончиками пальцев от её скулы вниз по щеке. Его пальцы добираются до её губ, Сол обводит их контур большим пальцем — сначала нижнюю губу, мягкую и чуть влажную, потом уголок рта, где прячется её улыбка, потом верхнюю. Надавливает — не сильно, но настойчиво — безмолвно прося приоткрыть рот. Её язык касается подушечки его пальца, и у Сола кровь приливает к голове и к паху одновременно, пульсируя с одинаковой настойчивостью.

[indent] Её горячий влажный рот, обхватывающий твой палец так, как она обхватывала твой член сотни раз. Её мокрый язык, её глаза — эти невозможные, бездонные, тёмные глаза твоей жены, которые смотрят на тебя снизу вверх с таким выражением откровенного неприкрытого желания, что у тебя перехватывает дыхание. Камера записывает каждую секунду, но ты и без всякой записи запомнишь этот вечер.

[indent] — Никаких разговоров, — обещает он. — Я тоже не хочу. Ни слова о них.

[indent] Сол медленно вытаскивает палец изо рта Долорес — неторопливо и наслаждаясь тем, как её губы неохотно отпускают его, как тянется между его мокрым пальцем и её языком тонкая блестящая нить слюны, которая удлиняется и удлиняется, а потом рвётся и исчезает.

[indent] — Зато я хочу посмотреть, — Соломон опускается на колени перед креслом, у ног Доры, и его руки ложатся на её бёдра, — насколько ты выносливая.

[indent] Женщинам ведь невероятно повезло с физиологией — они могут ловить оргазмы несколько раз подряд, один за другим, волна за волной, с минимальным временем на восстановление. Мужчинам же капризная природа отмерила обязательную паузу, во время которой тело медленно приходит в себя для следующего раунда. Это биологически несправедливо, если подумать — и Сол думал об этом не раз и не два за жизнь. Но сейчас эта несправедливость работает в пользу Долорес — и значит, в его пользу тоже, потому что Сол собирается выяснить эмпирическим путём, провести настоящий научный эксперимент с единственным испытуемым, где именно проходит предел её выносливости.

[indent] И об этой науке они точно не будут говорить за столом.

[indent] Сол стягивает с Доры пижамные штаны — сантиметр за сантиметром, обнажая сначала её бёдра, потом колени и стройные голени, опуская ткань до самых лодыжек и дальше на ковёр. Наклоняется, целуя Долорес в живот — чуть ниже пупка, там, где кожа особенно нежная и чувствительная, так, как ей нравится. Сол опускается поцелуем ниже, к её бедру, к внутренней стороне, прикусывая нежную кожу — легко, едва ощутимо, но достаточно, чтобы оставить бледно-розовый след — и тут же проводит языком по укусу, успокаивая и возбуждая одновременно. Кладёт снова обе ладони на её колени и разводит в стороны — широко, шире, полностью открывая её, полностью уязвимую и доступную его взгляду, его рту и камере, которая продолжает записывать. Сол склоняется ниже, его дыхание касается её промежности горячей волной, и прижимается губами, целуя так, как целовал бы её рот: медленно, глубоко, с полной самоотдачей. Его язык скользит от входа до клитора — и никаких шуток, никаких дурацких комментариев. Никаких слов вообще — только её учащённое дыхание и стоны, только скрип кожи кресла, когда Долорес ёрзает на нём, только собственное тяжёлое дыхание через нос, потому что рот занят ею. Сол работает языком — медленно сначала, дразняще, исследуя её заново, как будто это первый раз, словно он не знает наизусть каждую реакцию Доры. Потом быстрее, настойчивее, чередуя широкие плоские движения с острыми точечными прикосновениями кончика к её клитору. Сол обхватывает его губами и посасывает — ритмично, в такт биению собственного пульса — и чувствует, как Дора напрягается под его руками. Стояк под полотенцем давно достиг той точки, когда это уже не просто возбуждение, а почти физическая боль, тяжёлая пульсирующая необходимость, требующая немедленного удовлетворения. Но есть что-то мазохистски-приятное, что-то извращённо-сладкое в том, чтобы растягивать удовольствие до предела, откладывать собственный оргазм на потом как десерт.

[indent] Хорошо, что они взяли с собой и презервативы, и смазку, хотя сейчас, судя по тому, насколько Дора мокрая под его языком, смазка вряд ли понадобится. И хорошо, что они живут в гостинице, в номере с толстыми стенами, а не в доме родителей Доры, где им наверняка выделили бы гостевую комнату. Потому что идея заниматься любовью, проживая под одной крышей с родителями Долорес и учитывая, что ни Сол, ни Дора не отличаются сдержанностью в постели, могла бы закончиться катастрофой поистине эпических масштабов и поставить жирную точку на любых попытках знакомства.

[indent] Камера на тумбочке продолжает тихо записывать, красная точка ровно мигает в темноте комнаты, фиксируя каждый момент, каждый стон, каждое движение. На долгую память.

♫

[indent] Пальцы Доры сжимаются в его волосах — крепко, почти до боли, с той отчаянной силой, которая говорит о потере контроля лучше любых слов на свете, — и Сол чувствует, как она тянет его ближе к себе, ещё ближе, как её бёдра приподнимаются навстречу его губам в том инстинктивном движении, которое она не в силах контролировать, которое идёт откуда-то из глубины её тела, минуя разум.

[indent] Вот ради этого момента — ради этого ощущения её пальцев, вплетающихся в пряди и сжимающихся в кулак — Сол и носит волосы такой длины. Аккуратный хвост на работе, когда нужно выглядеть хотя бы отдалённо профессионально. Или небрежный пучок дома, когда можно расслабиться и забыть о том, как она выглядит со стороны. Не только потому, что это удобно и ему идёт, а потому что самого Соломона заводит чувствовать именно это — ладонь Доры, зарывающаяся в его волосы до самых корней, её хватку, которая становится всё крепче в том штормовом море удовольствия, в которое она погружается с головой. И ведь это он доводит её до этой грани, до этого края, за которым она забывает почти все слова кроме стонов.

[indent] — Господибожемой, — голос Долорес срывается на последнем слоге, превращаясь в нечто среднее между стоном и всхлипом, и этот звук тает в тёплом воздухе гостиничного номера.

[indent] Соломон слушает — жадно, внимательно, всем своим существом. Он слушает, как меняется дыхание Доры — как оно становится рваным и неровным, спотыкающимся, сбиваясь с привычного ритма на каждом выдохе. Как её стоны — сначала тихие, похожие скорее на сдавленные всхлипы, словно Дора ещё пытается сдерживаться, ещё борется с собой — постепенно становятся громче и откровеннее, теряя всякую сдержанность с каждым новым движением его языка. Как голос Долорес поднимается всё выше, срываясь на тех нотах, которые заставляют его собственное тело отзываться дрожью и жаром в паху, когда Сол делает что-то особенно правильное, когда находит тот самый ритм, который превращает её в это стонущее, извивающееся воплощение наслаждения.

[indent] Долорес не стесняется себя перед Солом — своего удовольствия, своих звуков, своего тела, раскрытого и беззащитного в его руках. Она не играет в притворную скромность, не кусает губы, чтобы сдержать рвущийся наружу стон и казаться тише, приличнее, воспитаннее. Не прячет пылающее лицо в подушку от смущения за собственные реакции. Долорес другая. Она позволяет себе быть громкой, по-настоящему громкой, иногда почти до крика, и несдержанной, и требовательной, и просящей ещё и ещё. В Доре нет ни капли стыда, только всепоглощающее желание, и Соломон обожаёт её такую только сильнее, хотя кажется, что больше просто невозможно.

[indent] — Пальцы, — Дора облизывает пересохшие губы. — Пальцы, милый. В меня. Пожалуйста.

[indent] Она просит и умоляет. Тебя. И от этого её «пожалуйста», произнесённого на рваном выдохе, у тебя мурашки от затылка и вниз по позвоночнику. Тебе одному разрешено и дозволено слышать её такой — просящей и уязвимой в своём желании. Видеть её такой. Быть с ней, когда она такая.

[indent] Как Соломон может отказать ей — когда Долорес просит вот так, со срывающимся голосом? Он проникает в неё средним и безымянным пальцами — медленно, осторожно, давая ей время привыкнуть к ощущению наполненности, чувствуя, как Дора сжимается вокруг него, как всё её тело отзывается дрожью предвкушения. Ласки изнутри в том ритме, который выучил за месяцы их совместной жизни, за десятки ночей в их общей постели, сгибая пальцы в манящем, зовущем жесте. Не останавливаясь языком и продолжая работать, чередуя медленные движения с быстрыми короткими, обводя и надавливая, отступая и возвращаясь, пока его пальцы двигаются в том особом ритме, который сводит Дору с ума. Его губы влажные, подбородок влажный, и Солу это нравится — эта откровенность, эта близость, это полное отсутствие границ. Правую руку Сол держит на колене Доры, не давая ей сбежать, не давая ей закрыться или отстраниться, или сжать бёдра. И он сам стонет низко и глухо, потому что Солу тоже невыносимо хорошо от этого, потому что вкус Доры на его языке и её стоны, всхлипы и сорванные вздохи, заводят его не меньше, чем любые прямые прикосновения к его собственному ноющему от возбуждения телу.

[indent] — Блядь! — крик Долорес разрывает тишину гостиничного номера, и она почти сползает с кресла, её спина выгибается дугой.

[indent] Сол чувствует, как волна удовольствия проходит через всё её тело, как Дора сжимается вокруг его пальцев — так сильно и крепко, что суставам становится почти больно, но эта боль приятная, награда за хорошо сделанную работу. Соломон снова стонет сам, отвечая на её оргазм своим признанием, потому что её наслаждение — это его наслаждение тоже. Он дарит Долорес последние ласки — мягкие и нежные, успокаивающие, пока её дыхание выравнивается, и подхватывает обеими руками под спину, когда Дора начинает сползать с кресла — обессиленная и размякшая, как тряпичная кукла, с которой вынули все косточки, с закрытыми глазами и довольной, почти пьяной улыбкой на припухших от укусов губах.

[indent] — Ты... — начинает Сол собираясь сказать что-то — сам не знает что, какой-нибудь комплимент, какое-нибудь признание — но Дора целует его, не давая договорить, вместе с её собственным вкусом на его губах

[indent] Слова теряются в этом поцелуе — глубоком и жадном и голодном, и Сол отвечает Долорес с той же жадностью, с тем же ненасытным голодом, который невозможно утолить одним разом, одним оргазмом, одной ночью, одной жизнью. Их поцелуи — долгие и жаркие, глубокие и мокрые, с влажным причмокиванием и тихими стонами, с прикусыванием губ, словно они действительно хотят сожрать друг друга целиком, раствориться друг в друге без остатка, слиться в одно существо с двумя сердцами. Сол стягивает с Доры пижамную футболку, поднимая её руки над головой и целуя её открытую шею, её выступающие ключицы, очерченные светом лампы, мягкую тёплую ложбинку между грудей, где он чувствует биение её сердца своими губами. Они оба оказываются на полу теперь — всё же сползли с кресла в какой-то неуловимый момент, который ни один из них не заметил и не запомнил — на ковре с коротким жёстким ворсом, который впивается в голые колени тысячей маленьких иголок. Солу невыносимо жарко от этих поцелуев — жарче, чем в любую сиднейскую жару — и он даже не заметил момента, когда проклятое полотенце наконец сползло с его бёдер на пол.

[indent] — Скажи мне что-нибудь приятное, — шепчет Долорес ему в губы между поцелуями. — Хорошее. Чтобы не чувствовать себя ужасной.

[indent] Так нежно — так контрастно нежно после всей этой страсти, после криков и стонов, после жадных поцелуев — что у Сола перехватывает дыхание на секунду. Он закрывает глаза и подставляется под этот поцелуй почти благоговейно. Сол ведь не знает ни одной молитвы, ни даже тех коротких слов, которые набожные люди шепчут перед трапезой или перед сном, складывая руки и склоняя головы. Он не верит в рай с жемчужными вратами и ангелами с арфами, не верит в высшую силу, которая направляет избранных и наказывает грешных. Но если бы Соломон умел молиться — если бы знал правильные слова, если бы вера жила в нём так же, как живёт в других людях — он молился на Долорес. Не на пуританскую деву в белых одеждах, не на кроткую святую со скромным взором и с лилией в руке. Нет, не на такую. А на языческую богиню из времён до христианства, на стихию в человеческом обличье — на пламя в разрушительной форме, океанский шторм, топящий корабли, и молнию, бьющую в землю. Молился бы на Долорес как на что-то что-то древнее, страстное и прекрасное в своей опасности и неукротимости.

[indent] Сол открывает глаза и смотрит на Дору в полумраке гостиничного номера, всё ещё чувствуя тепло её губ на своём лбу. Единственный источник света — та настольная лампа, с абажуром густого рыжего оттенка — отбрасывает тёплые живописные тени на лицо и обнажённое тело Долорес. Её глаза блестят в этом медовом свете — как два чёрных драгоценных камня с живой искрой внутри. Её губы — красные и распухшие от поцелуев, а капелька пота медленно стекает с её виска по скуле, оставляя за собой блестящий след, и теряется где-то в тёмных кудрях, которые разметались по её плечам в живописном беспорядке.

[indent] Дора говорит, что она ужасная, и Сол не понимает. Он искренне, честно, всем своим существом не понимает — как Долорес может называть себя так, когда она вот такая сейчас, прямо перед ним, в его руках?

[indent] — У тебя... — Сол ищет слова, достойные этого момента, способные передать хотя бы малую часть того, что он видит и чувствует. — ...самые блестящие глаза.

[indent] Тишина повисает в воздухе. Секунда. Две.

[indent] И до Соломона доходит, как феерически глупо и неуклюже это звучит.

[indent] Блестящие глаза. Серьёзно? Это — это лучшее, что он смог придумать, на что хватило его словарного запаса? После всего, что было — после её стонов и криков, после её срывающегося «пожалуйста», после оргазма, от которого Дора выгибалась дугой — он сумел выдать только «блестящие глаза»? Будто пишет школьное сочинение и не хватает слов до нужного объёма страницы. Сол издаёт смешок — короткий и беспомощный — и прячет лицо в обеих ладонях, но не может заставить себя перестать улыбаться, потому что это нелепо и потому что он влюблённый идиот. Но потом он убирает руки и снова смотрит на Долорес.

[indent] — Погоди. Ещё одна попытка.

[indent] Он берёт её лицо в обе ладони — осторожно, как берут что-то хрупкое и невероятно драгоценное — и смотрит ей прямо в глаза, в эти самые «блестящие» глаза.

[indent] — Ты — лучшее, что есть в мире.

[indent] И потом добавляет, тише, с искрящейся улыбкой:

[indent] — И да, у тебя правда блестящие глаза.

[indent] Соломон трётся носом о нос Доры — эскимосский поцелуй, лёгкий и нежный, и немного нелепый после всего того что они только что делали друг с другом на этом кресле и на этом колючем ковре.

[indent] — Обожаю тебя, — говорит он ещё проще, без попытки сказать что-то более поэтичное, потому что иногда простые слова — самые честные слова.

[indent] Сол поднимается на ноги первым — колени заметно покраснели от жёсткого ворса ковра — и протягивает Долорес руку, помогая ей встать с пола. Её ладонь ложится в его ладонь, тёплая и чуть влажная от пота, а потом оказывается на его члене, который всё это время стоял без внимания, и Сол выдыхает сквозь стиснутые зубы, прикрывая глаза.

[indent] — А твоей выносливости ещё много?

[indent] — Если так продолжишь, — он улыбается, не открывая глаз, чувствуя, как она двигает рукой, — то у моей выносливости будут серьёзные проблемы. Уровня «кончу прямо сейчас».

[indent] Дора берёт его телефон с тумбочки и переставляет так, чтобы камера смотрела на постель под более выгодным ракурсом. Ложится на покрывало и гору декоративных подушек всех размеров и форм, и смотрит на себя в маленький экран, проверяя, как она выглядит в кадре, находя идеальное положение для съёмки. Сол тем временем идёт к розовому чемодану Доры, который стоит у стены рядом с его серым. Открывает молнию, находит косметичку среди свитеров и нижнего белья, роется внутри — мимо палетки теней и тюбика туши, мимо набора кистей для макияжа и розовых спонжей. Думает мимоходом о том, что духи всё ещё ждут своего часа. Соломон подарит их позже — наверное, уже после знакомства с родителями Доры, когда весь кошмар останется позади и они смогут наконец выдохнуть. Когда от её дня рождения, который Дора не празднует по каким-то своим причинам, пройдёт достаточно времени, хотя бы день, и она не сможет обвинить Сола в том, что это замаскированный подарок.

[indent] Соломон находит всё необходимое, зажимая тюбик и упаковку презерватива в одной руке, и оборачивается к кровати, к Доре — полностью обнажённой, раскинувшейся на гостиничном покрывале. Он бросает быстрый взгляд на телефон в новой позиции — камера по-прежнему записывает, красный огонёк мигает в углу экрана.

[indent] Тебе не нужна идеальная картинка, вылизанная до блеска, отредактированная до потери всякой человечности, постановочная и бездушная. Она видела — как и камера — твоё дурацкое «блестящие глаза», и твой смех над собственной косноязычной глупостью, и твою неловкую попытку исправиться, и ваши улыбки, и поцелуй носами как у детей в песочнице. Всё это — настоящее и несрежиссированное, без ролей и без масок, без сценария и без попыток изобразить кого-то другого. И тебе не нужен кто-то другой — ни в реальной жизни, ни на видео для двоих. Тебе нужна только она — такая, какая есть.

[indent] Сол надевает презерватив, раскатывая латекс, и наносит смазку из тюбика, непроизвольно морщась от контраста температур, потому что она ощутимо прохладная на его разгорячённой коже. А потом забирается на кровать — на мягкий упругий матрас, который прогибается под весом, к подушкам, которые точно скоро будут разбросаны в живописном хаосе.

[indent] — Мы обязаны оставить щедрые чаевые горничной завтра, — Соломон тихонько смеётся, устраиваясь рядом с Долорес на смятых простынях. — За уборку номера и смену постельного.

[indent] Он целует Дору самозабвенно и глубоко, обнимая её обеими руками, вжимая в мягкую податливую постель всем своим весом. Её губы — мягкие и тёплые, и Сол целует её так, будто от этого зависит его жизнь. Её шея — Сол задерживается там надолго, прижимаясь губами к месту, где пульсирует сонная артерия. Её ключицы — он обводит их языком, одну за другой, целует ямочку между ними, где скапливается капелька пота. Её грудь — Сол целует каждый сосок по очереди, обводя языком по кругу, втягивая в рот, слегка прикусывая зубами. Её рёбра — и здесь Соломон нарочно касается Доры кончиками пальцев так, чтобы ей стало щекотно, потому что обожает её смех так же, как и её стоны. И поднимается обратно к губам Долорес, накрывая её своим телом полностью, от груди до бёдер, целуя глубоко, долго и жадно, пока его рука — всё ещё скользкая от остатков смазки — опускается между её бёдер. Они разворачиваются на бок, не разрывая поцелуя — Долорес впереди, спиной к его груди, Соломон позади неё, и оба лицом к камере телефона, который стоит на тумбочке и продолжает записывать их для будущего.

[indent] Сол зарывается носом в волосы Доры, в эти тёмные непослушные и целует её за ухом, в то особое чувствительное место, от прикосновения к которому она всегда вздрагивает всем телом. Её волосы лезут ему в глаза, в приоткрытый рот и щекочут нос, но Солу совершенно всё равно — он даже не думает их убирать, ему нравится этот хаос. Зато он подмигивает в камеру — быстро, лукаво, с заговорщицкой улыбкой — потому что почему бы и нет? Раз уж у них такие эксперименты творятся, раз уж они снимают своё собственное домашнее видео для себя и для будущих одиноких вечеров в разлуке.

[indent] — Ты такая красивая, — шепчет он Доре прямо в ухо, так тихо, что микрофон телефона, наверное, не уловит эти слова, и его колено мягко раздвигает её бёдра. — И горячая.

[indent] Сол входит в неё — одним плавным движением, чувствуя, как её тело принимает его — и жмурится от накатившей волны ощущений, которое бьёт по нервам как электрический разряд. Выдыхает со стоном — низким и протяжным, вырывающимся из глубины груди.

[indent] Она горячая вокруг тебя — горячая, влажная, тесная, обхватывающая так, будто её тело создано специально для твоего тела, будто вы — две половинки одного целого, наконец нашедшие друг друга после долгих лет поисков. Она стонет перед тобой — этот первый стон, тихий, протяжный, полный предвкушения — и ты чувствуешь его всем собой. Вы подходите друг другу — ваши тела, ваши ритмы, ваши стоны. Как будто кто-то создал вас из одного материала и разделил надвое просто для того, чтобы вы могли испытать радость воссоединения.

[indent] Сол цепляется одной рукой за подушку над головой Долорес, сжимая мягкую хлопковую ткань в кулаке, пока вторая рука лежит на бедре Доры, чувствуя под ладонью, как напрягаются её мышцы. И он начинает двигаться — медленно сначала, давая им обоим время настроиться на общий ритм. Шевелит плечом, чтобы голова Долорес легла на него, и её тёмные влажные волосы рассыпаются по его коже, щекочут шею и грудь. И теперь Сол может согнуть руку, дотянуться до её груди, сжать её в ладони — у Доры самая прекрасная грудь на свете, и она идеально помещается в его руке. Левая рука соскальзывает с её бедра между разведённых ног, лаская в ритме толчков синхронно.

[indent] — Да... — Сол стонет ей прямо в ухо, не сдерживаясь, не пытаясь быть тише или приличнее, потому толстые гостиничные стены для придуманы для таких как они. — Да… Вот так… Нравится?..

[indent] Он не уверен, что продержится дольше Доры на этот раз — возбуждение копилось слишком долго, и она слишком горяча, слишком тесная, слишком идеально подходящая. Но Сол намерен хотя бы попытаться дотянуть, выложиться по полной, потому что обещал ей — удовольствие до самого предела возможного. Впрочем, даже если он кончит первым — его руки и язык ещё не устали, так что обязательно компенсирует, ведь ей так нравится даже больше.

[indent] Сол двигается в одном темпе с Дорой — она подаётся бёдрами ему навстречу, и они находят общий ритм без усилий, как наловчились за все эти месяцы вместе.

[indent] — Ты... ох… невозможная… твою мать… — Соломон бормочет что-то бессвязное, уткнувшись носом в затылок Долорес, комплименты перемешиваются с руганью, всё теряет отдельный смысл, но вместе складывается в одно большое непрекращающееся признание в любви. Он громко и несдержанно стонет, отдаваясь ощущениям целиком, без остатка, как прыгают в воду с высокого обрыва — или летят, или тонут, уже не разберёшь.

[indent] И камера телефона продолжает запись, запечатляющая, как им хорошо вместе — по-настоящему хорошо, не для чужих глаз. Какие они влюблённые друг в друга, после четырёх месяцев брака, после всего, через что прошли, молодые и бессмертные.

♫

[indent] Дора лежит в его объятиях — спиной прижимаясь к груди Сола, её голова покоится на его плече, и её бёдра прижимаются к его бёдрам с той плотностью, не оставляющей между ними ни миллиметра пространства. Они двигаются вместе — в едином ритме, который приходит только с настоящей близостью, только когда два тела знают друг друга достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в словах и указаниях. Сол чувствует изгиб позвоночника Долорес, чувствует, как напрягаются и расслабляются её мышцы с каждым толчком, и жар её кожи сквозь тонкую плёнку пота, которая делает их тела скользкими. Дора стонет, всхлипывает, просит ещё — и Сол даёт ей ещё, потому что не может иначе.

[indent] А потом — переворот. Дора толкает его в грудь обеими ладонями, и вот уже Сол лежит на спине, раскинувшись среди разбросанных декоративных подушек, а Долорес — сверху. Он смотрит на неё — на то, как тёмные кудри растрепались и разметались по плечам в полном беспорядке, влажные пряди прилипают к вискам и к шее, несколько завитков упали на лицо. На её коже — испарина, которая ловит тёплый свет лампы и превращает Долорес в ожившую бронзовую статую. А её глаза — те самые глаза, которые Соломон так бездарно назвал «блестящими» — сияют и горят как две звезды в космической темноте. С её приоткрытых губ срываются стоны и вскрики всякий раз, когда она опускается, принимая его глубже. Сол держит камеру перед собой — телефон зажат в правой руке, экран направлен на Дору, красный огонёк записи мигает как немой свидетель. Его левая рука лежит на её бедре, и пальцы сжимаются собственнически, впивающиеся в плоть с той силой, которая наверняка оставит следы. Сол прижимает Дору к себе сильнее и глубже с каждым движением, направляя ритм, задавая темп. Сам подаётся ей навстречу бёдрами — жёстче, грубее, агрессивнее, с той силой, которая граничит с болью, потому что Дора любит так и потому что Сол тоже любит так, и потому что иногда нежность должна уступать место чему-то более жесткому, яростному, голодному, чему-то, что идёт из глубины, из самого нутра.

[indent] Его стоны вырываются из горла несдержанные и громкие, смешивающиеся с её криками. Сол наклоняется вперёд, не выпуская телефон, приподнимаясь на локте, и целует Долорес — в шею, в изгиб ключицы, в мягкую округлость груди — губами и зубами, прикусывая кожу, засасывая, играясь. Его дыхание срывается, и картинка на камере теряется на несколько секунд, превращающаяся в размытое пятно из кожи, теней и движения, пока видео заполняется только их голосами — стонами, вздохами, влажными звуками соприкосновения тел, бессвязными словами, которые не складываются в предложения и не нуждаются в этом.

[indent] Соломон снова откидывается на подушки, его спина вжимается в мягкий матрас, а голова запрокидывается назад, обнажая напряжённую шею. Он чувствует, как близко — как невыносимо, отчаянно, мучительно близко он к краю.

[indent] — Не останавливайся, — его голос звучит хрипло, сорванно, требовательно. — Сильнее. Ещё. Не останавливайся.

[indent] Дора перехватывает телефон из его пальцев, и теперь камера направлена на Сола — на его лицо, искажённое от удовольствия, на капли пота, стекающие по вискам, на приоткрытый рот, из которого рвутся несдержанные стоны, на зажмуренные глаза и растрёпанные влажные волосы, прилипшие ко лбу тёмными прядями. И Солу совершенно всё равно. Совсем всё равно, как он выглядит на этой записи — красный и потный, с зажмуренным от наслаждения лицом, с этими стонами, которые вырываются помимо воли. Потому что сейчас существует только это: удовольствие, накатывающее волнами, жар тела Доры вокруг него, влажность и теснота её плоти, обхватывающей его член, стоны и вздохи, все бессвязные лихорадочные слова. Сол жмурится, тяжело дыша, грудная клетка вздымается и опадает, вот сейчас, сейчас, ещё немного, ещё одно движение, ещё один толчок — Дора приподнимается, и Сол почти скулит от этой нарочитой издевательской неспешности, а потом она обрушивается обратно до конца, до предела, где не остаётся ничего, кроме ощущений —

[indent] — Смотри на меня, — голос Долорес прорезает туман в его голове, хриплый от криков, но всё ещё обладающий той властью над ним, которой он подчиняется без раздумий. — Открой глаза. Смотри на меня!

[indent] И Сол открывает. Открывает глаза и смотрит на Дору, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд на её лице, на её глазах, которые смотрят на него сверху вниз с такой смесью любви, голода и собственничества, что у него перехватывает дыхание. Обе руки Сола теперь свободны — одна на её бедре сжимается с новой силой, вторая ложится на плечо, и он вдавливает Долорес в себя грубо, жадно, отчаянно, не позволяя вырваться, отстраниться и не разрешая прекратить ни на секунду. Оргазм прошивает тело как электрический разряд, и Сол сжимает пальцы с такой силой, что костяшки белеют, подаётся Долорес навстречу всем телом, вбиваясь в неё в последний раз с громким стоном.

[indent] Мир на несколько бесконечных секунд превращается в белый шум.

[indent] Кровь гудит в ушах как прибой, тело становится ватным, тяжёлым и невесомым одновременно, наполненным той сладкой истомой, которая приходит только после по-настоящему хорошего секса. Голова Сола совершенно пуста — ни мыслей, ни тревог, ни страха перед завтрашним вечером, ни воспоминаний о снеге и холоде за окном, ни даже собственного имени. Только ощущение всепоглощающего удовлетворения. На губах Соломона застывает ломаная блаженная улыбка, и он дышит тяжело, пытаясь вернуться в своё тело из того места, куда его унесло.

[indent] Долорес соскальзывает с него и морщится с выражением лёгкой брезгливости на раскрасневшемся лице.

[indent] — Фу. Сними сам.

[indent] Сол только кивает, всё ещё не способный на связную речь, всё ещё плывущий где-то между реальностью и блаженным небытием. Он лениво смотрит на экран телефона, где красный огонёк всё ещё мигает. Сол тянется непослушной рукой и нажимает на квадратик остановки записи, а потом откладывает телефон на тумбу. Снимает презерватив, стараясь ничего не испачкать в постели и на гостиничных простынях, которые и без того уже далеки от первозданной чистоты. Завязывает узлом и откладывает в сторону — потом выбросит, когда ноги снова будут слушаться. Дора бросает на кровать упаковку влажных салфеток, и Сол благодарно кивает, распечатывает её, убирает липкие следы смазки с живота и бёдер. Другой салфеткой вытирает пот.

[indent] — Будешь? — Долорес стоит с чашкой чая в руке, обнажённая и совершенно непринуждённая в своей наготе, и свет лампы играет на её коже как на поверхности тёмного мёда.

[indent] — Да, — отзывается Сол. — Пожалуйста.

[indent] Соломон приподнимается на локтях, устраиваясь спиной на подушках, и принимает у Долорес чашку. Чай уже остыл, превратился из горячего в чуть тёплый — но это даже хорошо, прохлада приятно скользит по пересохшему от стонов горлу.

♫

[indent] И Сол смотрит на Дору. На свою жену — обнажённую и влажную от пота, довольную и разрумяненную, растрёпанную и сияющую, с этим особенным блеском в тёмных глазах и улыбкой на припухших губах, и Сол не может сам перестать улыбаться, глядя на неё, не может отвести взгляда. Долорес падает на кровать рядом с ним, матрас пружинит под её весом, и она просится в объятия — без слов, просто прижимаясь к нему, находя своё место под его рукой. И Сол обнимает, притягивает к себе, целует бегло в висок, зарывается носом в её волосы, которые пахнут её шампунем, и её потом, и сексом, и ею самой.

[indent] — Я скучала по снегопаду, — говорит Долорес мечтательно и расслабленно. — Люблю, как он скрипит под сапогами. И как потом светло и красиво первые несколько часов, пока не начнёт таять или пачкаться…

[indent] Сол слушает, слушает и замечает этот контраст — за окном, толстым стеклом и плотными шторами обжигающе холодный снег продолжает валить с тёмного неба, укрывая город белым покрывалом и превращая улицы в рождественскую открытку. А здесь, в его руках — мягкое тепло Доры, её дыхание щекочет его ключицу, а пальцы рисуют узоры на коже. Долорес целует его — в грудь, туда, где под рёбрами бьётся успокаивающееся сердце, в плечо, в ключицы — и рассказывает дальше — про Мари, про снежки и восторг, про снежных ангелов на свежем снегу, про тёплые носки на батарее и горячий шоколад после прогулки.

[indent] Для тебя это как сцена из рождественского фильма, из тех комедий с Маколеем Калкиным или кем-то подобным, которые крутят по телевизору в декабре, пока за окном плюс тридцать пять. Дети в ярких куртках и вязаных шапках с помпонами, румяные от мороза щёки, снежные крепости и снежки, а потом — тёплый дом с камином, носки на батарее, кружки с горячим шоколадом, в котором плавают маленькие белые зефирки, Санта Клаус в тёплом меховом красном костюме. Ты никогда не строил снежных крепостей, потому что дома снега не бывает. Твой Санта — Сильвестр — носит плавки и развозит подарки на сёрфинг-доске вместо саней с оленями. Твоё детство было с выжженной до золота травой вместо сугробов и с палящим солнцем вместо снежинок.

[indent] Но сейчас, слушая Долорес, Сол не чувствует горечи или зависти. Только тепло — её тепло, её голос, её воспоминания, которыми она делится, впуская Сола в свою жизнь до их встречи. Это её сокровище, драгоценность, и она дарит эти воспоминания ему как дарят ключ от сердца.

[indent] Соломон накручивает на палец кудрявую прядь Доры — тёмную, влажную, пружинящую под его пальцами как живая. Его другая рука покоится на её талии, на изгибе между рёбрами и бедром, и пальцы лениво оглаживают тёплую кожу.

[indent] — Знаешь сказку о Кае и Герде?

[indent] — Смутно припоминаю, — отвечает Сол, роясь в памяти, в тех далёких детских воспоминаниях, когда он ещё читал сказки. — Там что-то было про осколок зеркала? Который попал мальчику в глаз и в сердце, и он... стал видеть всё уродливым?

[indent] Её второе имя — Герда. Долорес Герда Вайс. Отважная девочка Герда, которая прошла сквозь снега и бури, разбойников и волшебниц, дворцы и хижины, сквозь весь огромный мир ради человека, которого любила. Которая не сдалась перед лицом невозможного, не отступила, когда все говорили, что это безнадёжно, не отчаялась, даже когда Кай не узнавал её и смотрел сквозь неё пустыми глазами. И растопила лёд в его сердце своими слезами, своей любовью, своим упрямым отказом сдаваться.

[indent] — Она про то, что любой зиме, какой бы суровой она ни была, приходит конец.

[indent] Долорес приподнимается на локте и смотрит на Сола — своими тёмными глазами, которые сейчас действительно блестят в приглушённом свете лампы, полные чего-то важного.

[indent] — Я твоя зима.

[indent] Она — твоя зима. Но не ледяные вьюги, швыряющие снег в лицо, не жестокий мороз, от которого трескаются губы, и не секущий ветер, пробирающий до костей. Не та враждебная стихия, которая встретила тебя здесь и заставила всерьёз усомниться в возможности выживания в этих широтах. Нет, нет, совсем не то. Твоя Долорес-зима — это тот самый смех, о котором она рассказывала, визг восторга во время игры в снежки с младшей сестрой. Тёплый дом после мороза и носки на батарее — мягкие, нагретые, уютные. Согревающий шоколад в большой кружке, пока за окном воет метель. С ней может быть сложно и трудно — так же, как тебе сейчас сложно и трудно среди снега, холода и чужих традиций. Но если зиме приходит конец, значит, испытания вы перенесёте вместе. Значит, после самой долгой ночи наступит рассвет. Значит, после самой суровой зимы придёт весна.

[indent] Сол улыбается — медленно, от самого сердца, той улыбкой, которая освещает всё его лицо. Тянется к Доре и целует её — в уголок губ, легко и нежно, едва касаясь.

[indent] — Тогда я люблю северные зимы, — говорит Соломон тихо. — В них даже не так холодно, как пугали.

[indent] Он делает паузу, его пальцы продолжают накручивать её прядь, наматывая тёмный завиток на указательный палец и отпуская, наблюдая, как он пружинит обратно.

[indent] — И я не против, если завтра пройду боевое крещение снежками. Впервые, между прочим. Устроим дуэль, а потом закажем шоколад. И да... — Сол усмехается, морщинки собираются в уголках его глаз. — Я точно проиграю. Потому что без понятия, как их лепить. Только не смейся слишком громко надо мной, ладно? Оставь мне хоть немного достоинства.

[indent] Сол жмурится, его дыхание наконец выравнивается после всего, что было, сердце перестаёт колотиться как сумасшедшее, и целует Дору в макушку, в любимые тёмные кудри. Думает, что они сейчас как в романтической комедии, такие сахарные и тёплые как сладкая вата на ярмарке, липкие от счастья и послеоргазменной неги. Нежатся в постели, болтают о милых мелочах и детских воспоминаниях, переплетаясь руками и ногами, не желая размыкать объятия ни на секунду. Так уютно и правильно. Это именно то, чего он хотел всю жизнь, даже не зная, что хочет. Когда за окном бушует непогода, валит снег и воет ветер — они здесь вдвоём, в тепле, обнимаются и целуются мягко-мягко, согревая друг друга своим теплом, своим дыханием и самим фактом своего существования.

[indent] — А я в детстве зимой, — Сол начинает говорить, сам не понимая почему, слова выходят сами, поднимаются откуда-то из глубины памяти, из того места, куда он редко заглядывает, — вместо школы ходил на озеро. Тулумба... нет, Тоолума. Вода была тёплой, приятной, и птиц было много. И змей тоже — его не облагородили тогда, дикое было место.

[indent] Сол смотрит в потолок, на игру теней от лампы, но видит другое.

[indent] Тоолума. Ты помнишь его — или думаешь, что помнишь, потому что с годами память имеет свойство приукрашивать и подкрашивать выцветшие фотографии прошлого в более яркие тона. Но в твоих воспоминаниях всё было изумрудным и золотистым — эвкалипты вокруг озера сияли серебристо-зелёной листвой, которая шелестела на ветру как тысяча тихих голосов, а солнечный свет, пробивающийся сквозь кроны, ложился на траву золотыми пятнами. Вода была лазурной — не той мутной коричневатой водой, какой бывают озёра в пригороде, а чистой, прозрачной, с бирюзовым оттенком на глубине. Возможно, всё было не совсем так. Возможно, озеро было обычным заросшим прудом с грязными берегами и мусором в камышах. Но в памяти — красиво. В памяти — рай.

[indent] Он приходил туда утром, злостный прогульщик, сбегающий из школы или вообще не появляющийся, и весь день до самых сумерек купался и плескался в воде. Нырял с открытыми глазами, даже если щипало, и смотрел на раков, ползающих по песчаному дну, на стайки мальков, которые разлетались серебряными брызгами при приближении. Срочно грёб к берегу, если замечал змею в воде — они иногда переплывали озеро, держа маленькие треугольные головы над поверхностью — а потом сидел в зарослях тростника и смотрел, как эта змея, выбравшись на сушу, медленно заглатывает пойманную жабу. А в самое пекло, когда солнце стояло в зените и воздух дрожал от жара, прятался в тени акации на берегу и читал книги, взятые из школьной библиотеки. Фантастику в основном — Герберта, Симмонса, Гаррисона — про космические корабли и далёкие миры, про роботов, инопланетян и нечто чуждое людям. Смотрел на журавлей, которые стояли в воде на длинных ногах и молниеносными движениями выхватывали рыбу, и передразнивал какаду на ветках, их скрипучие крики, от которых закладывало уши.

[indent] — Брал с собой что-нибудь перекусить и плеер, — продолжает Сол задумчиво, словно видит всё перед глазами. — И ночью на матрасе — я нашёл однажды, кто-то выбросил — заплывал на глубину. И просто... лежал. Слушал музыку — Nirvana в основном, или Radiohead, или что там было модно — и смотрел на звёзды. Или на летучих мышей. И козодоев — это такие птицы... Кстати, — Соломон вдруг усмехается, отвлекаясь от воспоминаний, — ты знала, что Лавкрафт их боялся? Написал про них целый рассказ. «Ужас Данвича» вроде... Не помню точно.

[indent] А потом, когда становилось темно и небо наливалось густыми красками — алым, оранжевым, фиолетовым и в конце ночным чёрным, лежал на спине и смотрел вверх. На Южный Крест, висящий прямо над головой. На Гидру, протянувшуюся через полнеба. На Водолея, льющего свою небесную воду. Иногда видел падающие звёзды — яркие росчерки света, разрывающие темноту на долю секунды — и загадывал какие-то глупые желания. Сейчас уже не вспомнить, какие именно — они размылись и стёрлись, растворившиеся в прошлом. И засыпал там же, посреди озера.

[indent] — Возвращался, когда батарейка у плеера садилась. Как-то раз... — Сол тихо посмеивается, вспоминающий ту ерунду. — Как-то заблудился, когда решил срезать дорогу. Пришёл домой через пару дней. И было... было здорово, на самом деле.

[indent] Сол обнимает Дору крепче, прижимая её к своей груди, чувствуя её тепло, её дыхание, её присутствие. Он никому раньше об этом не рассказывал. Ни бывшим девушкам, ни друзьям, ни коллегам, ни психологу на обязательных сессиях после стрельбы. Потому что это слишком личное, уязвимое, странное для других людей. «Ты сбегал из дома и ночевал один на озере? И никто не искал? И тебе было... хорошо?» Как объяснить, что да, хорошо?

[indent] Но Долорес — Долорес поймёт. Сол знает это на каком-то глубинном, довербальном уровне, там, где живут интуиция и доверие.

[indent] — Я надеюсь, — говорит Сол наконец, тихо, почти шёпотом, — что тебе тоже тепло. Зимой.

[indent] Соломон потягивается всем телом — мышцы приятно ноют после всего, спина хрустит, пальцы на ногах поджимаются — и убирает растрёпанные влажные волосы с лица. И решает немного переключиться с настроения тёплой меланхолии, с воспоминаний о прошлом и мыслей о будущем на что-то более осязаемое, более телесное, более реальное.

[indent] На искры.

[indent] Сол целует Дору в плечо — медленно, задерживаясь губами на её коже. Потом в грудь, чувствуя её дыхание под своими губами. И одним плавным движением, перекатываясь на кровати, усаживает Долорес на себя, так что она оказывается верхом на его груди.

[indent] — Знаешь что, — Сол улыбается лениво и довольно, его ладони соскальзывают с её талии ниже, — я хочу ещё немного растопить снег.

[indent] Его пальцы поглаживают её бёдра, рисуют узоры на коже, смотрит снизу вверх и любуется ей в золотистом свете

[indent] — Мы ведь не закончил на сегодня с выносливостью.

[indent] И Сол притягивает Долорес к себе, направляет её выше — к своему лицу, к своим губам, устраивая её бёдра по обе стороны от своей головы.

[indent] И мир снова сужается до размеров их двоих.

~

[indent] Утро наступает слишком быстро — как всегда бывает, когда не хочешь, чтобы оно наступало. Девять часов — цифры на экране телефона светятся издевательски ярко, заставляющие жмуриться от боли в глазах. За окном всё ещё идёт снег — или уже снова идёт, Соломон не уверен, был ли перерыв вообще. Он с трудом выбирается из постели, каждая мышца в теле протестует против вертикального положения, против самой идеи движения. Его ноги заплетаются, глаза отказываются открываться полностью, голова набита ватой и туманом, мысли ворочаются с трудом.

[indent] Джетлаг. Акклиматизация. Проклятое для тебя утро. И всё остальное, чем вы занимались вместо сна раз за разом. Твой организм объявляет забастовку, выходит на митинг с транспарантами и требует немедленных переговоров. Ему нужны как минимум восемь часов горизонтального положения, без необходимости куда-либо идти и с кем-либо знакомиться. К сожалению, твой организм не имеет права голоса в этом вопросе.

[indent] Сол бредёт в ванную в каком-то полусне, натыкаясь на угол кровати и на дверной косяк, заплетаясь о собственные ноги. Умывается — вода холодная, бьёт по лицу как пощёчина, но не помогает проснуться, только заставляет вздрогнуть и выругаться сквозь зубы. Расчёсывается, стоя рядом с Дорой, чистит зубы на автопилоте, глядя в зеркало на своё помятое утреннее лицо и бреясь безопасной бритвой, чтобы случайно не перерезать себе горло спросонья. Потом одевается, надевая футболку не той стороной — швами наружу, этикеткой на грудь, и приходится переодеваться, чертыхаясь себе под нос и путаясь в рукавах.

[indent] Они спускаются в ресторан на завтрак — в просторный зал с высокими потолками, с белыми скатертями на столах, с запахом свежей выпечки и кофе, который обещает спасение от утреннего сумбура в голове. Сол выбирает омлет с томатами и зеленью, сэндвич с ростбифом и сыром — какое-то бостонское блюдо, судя по меню, с красивым названием и слишком длинным описанием — и большую чашку латте. Очень большую. Возможно, ему понадобится вторая. И третья. Соломон ест механически, не чувствуя вкуса и практически засыпая над тарелкой. Вилка замирает на полпути ко рту, глаза закрываются сами собой, и он вздрагивает, когда голова начинает клониться вниз. Утром он не функциональный человек — заторможенный и сонный, способный с переменным успехом только на базовые действия вроде «поднести вилку ко рту» и «не уронить голову в тарелку с омлетом».

[indent] Потом они возвращаются в номер, и Сол снова думает о том, что ждёт его вечером — о Фридрихе и Матильде Крюгер, о столе, за которым он будет сидеть, о взглядах, которые будут его оценивать, взвешивать и измерять с ног до головы. Но он сдерживает своего внутреннего нервного комика, наученный вчерашним горьким опытом с шутками, которые не понравились Доре. Никаких шуток. Никакого стендапа. Молчание — золото.

[indent] Вместо этого Сол вспоминает, что Долорес сказала надеть ту тёмную рубашку. Скучную и одноцветную, по его мнению, без узоров, без интересных деталей, просто прямоугольник ткани с пуговицами. Но куда деваться — знакомство с родителями жены требует традиционности и консерватизма, требует выглядеть как приличный, респектабельный и надёжный человек. Рубашка лежит в его чемодане, наверняка помятая после перелёта через полмира. Соломону хватает утренних мозговых мощностей на понимание того, что в мятой рубашке являться нельзя. Это будет моментальное социальное самоубийство — Фридрих и Матильда Крюгер посмотрят на него, на эти складки и заломы на ткани, и всё поймут, и вечер будет испорчен, даже не начавшись.

[indent] Сол осматривает полки и шкафы в номере в поисках утюга — открывает дверцы, заглядывает на верхние полки, проверяет шкаф в прихожей. И не находит. Досадно, но логично, что в номере нет утюга — это гостиница, а не квартира, и постояльцы обычно просят такие вещи на ресепшене, но всё равно досадно.

[indent] Ты ненавидишь гладить вещи. Ненавидишь той выстраданной ненавистью, которая осталась со времён академии, где на твоей униформе не должно было быть ни единой складочки, ни малейшего намёка на небрежность. Инструктор — сержант Макинтош, чтоб сейчас икалось до усрачки — проверял это с фанатизмом средневекового инквизитора, выискивающего ересь. Он водил пальцем по ткани, и если находил залом — а он всегда находил — начинались отжимания. Столько, сколько посчитает нужным. С тех пор утюги и гладильные доски вызывают у тебя нечто вроде посттравматических флешбэков, лёгкую тошноту и желание сбежать. При всей твоей любви к порядку и чистоте в быту, но глажка остаётся тем единственным делом, на которое ты забил из принципа. Но сегодня придётся вспомнить молодость.

[indent] — Достанешь мою рубашку из чемодана? — Сол зевает так широко, что челюсть хрустит и щёлкает. — Я схожу на ресепшн, попрошу утюг.

[indent] Соломон выходит из номера и идёт к лифту — такому старому, с деревянными панелями и латунными кнопками, который поднимается и спускается с достоинством пожилого аристократа. На ресепшене просит утюг у девушки — той же самой, что регистрировала их вчера, или другой, он не уверен, все лица сливаются в одно сонное пятно. Спустя пару минут Сол поднимается обратно с утюгом в руке. На пороге номера он останавливается, прислонившись плечом к дверному косяку и глядя на Долорес.

[indent] — У меня вопрос, — Сол снова зевает, но уже не так страдальчески. — Нам нужно что-нибудь взять твоим родителям в подарок? Хотя бы букет цветов для твоей мамы. Или они не любят подлиз?

♫

[indent] Примерно так себя чувствовали, наверное, жители Помпей.

[indent] Ночью всё было прекрасно — вино текло рекой, разбавленное смехом и музыкой флейт, любовники сплетались в объятиях на ложе, устланном шёлком, дети спали в своих кроватках, а звёзды мерцали над крышами, прекрасные и вечные. Все были счастливы, все были любимы, все строили планы на завтра. А утром прямо под их носом взорвался Везувий и переубивал всех к хуям, засыпав раскалённым пеплом, который забивал лёгкие и превращал живых людей в гипсовые слепки, залив кипящей лавой, которая текла по улицам как река из расплавленного камня.

[indent] Только про Сола никто не напишет картину маслом. Никакой художник не увековечит его страдания на огромном полотне, которое потом будут изучать в школах искусств и вешать в главных залах музеев, перед которым будут замирать посетители. Потому что его Помпеи — это не древний город у подножия вулкана, а Долорес, которая какого-то чёрта с самого утра угрожает кастрировать его карательным укусом. И презервативы, рассыпавшиеся по бежевому гостиничному ковру из поваленной мусорки, как вещественные доказательства в деле о доведении жены до состояния ярости.

[indent] Что. Какого. Хрена. Происходит?

[indent] Сол стоит в дверном проёме комнаты с утюгом в руке и смотрит на Дору. Она только что рявкнула на него, хотя Сол всего лишь спросил про цветы для её матери. Невинный вопрос, попытка помочь, желание сделать всё правильно. Его взгляд, безмолвно спрашивающий «милая, какого хрена?», скользит от лица Доры к поваленной мусорке и к рассыпанным презервативам в блестящих фольгированных обёртках. Раздражение вспыхивает в груди Сола — колючее и несправедливое, горячее как уголёк, упавший на сухую траву. Потому что он ей ничего не сделал. Он только спросил про подарки. Он пошёл на ресепшн, попросил утюг, вернулся — и получил в лицо угрозу остаться без члена. Он пытается помочь, пытается сделать этот день хоть немного менее катастрофическим, а Дора срывается на него, словно Сол лично виноват во всех бедах мироздания и несчастьях человечества, в глобальном потеплении, африканском голоде и вообще он враг номер один, подлежащий уничтожению.

[indent] А потом до Сола доходит. Презервативы. Мусорка. Долорес, которая морщится от боли. Её страдальческий стон и её рука на животе, пытающаяся унять боль, которая не утихает. Это не ПМС — Сол научился угадывать её цикл по тону голоса, по выражению лица за обедом, которое говорит «я дохлёбываю — ты уёбываешь» над своей миской в руках. Это другое, то, что приходит после определённого рода ночей, когда латекс и смазка и слишком много энтузиазма создают идеальные условия для размножения чего-то неприятного.

[indent] Вы уже это проходили несколько месяцев назад. Тогда она тоже была зла как сто чертей — нет, как тысяча чертей, вооружённых вилами и дурным настроением. У неё всё болело ниже пояса и она огрызнулась на невинное «доброе утро». И ты сначала обижался и злился в ответ, пока не понял — с опозданием, с чувством вины — что она просто не может иначе. Что боль делает её злой, забирая все ресурсы, которые обычно идут на вежливость, нежность и кое-либо терпение.

[indent] Сол мысленно приказывает себе заткнуться. Хотя он ещё ничего не сказал — ни единого слова в ответ на рычание Доры — но заткнуться заранее, превентивно, профилактически, пока он не ляпнул какую-нибудь глупость, которая сделает всё только хуже. Пока не спросил «что случилось?» — потому что это очевидно и на тупой вопрос Дора разозлится лишь сильнее. Не принимать близко к сердцу. Не принимать на свой счёт. Не отвечать раздражением на раздражение, огнём на огонь. Долорес злится не на него — ей больно, и это видно по тому, как она морщится и как стонет сквозь стиснутые зубы. Боже, да Соломон сам превращается в злобного рыжего гремлина, который кидается на всё живое, если голоден, и с которым невозможно долго находиться в одном помещении. Именно поэтому он и любит готовить — потому что знает по горькому опыту: после ужина он будет в норме, снова станет человеком, способным на нормальную коммуникацию. Но в голодном состоянии Сол — тот ещё мудак с угрозой гибели для всех в радиусе километра. А боль ведь куда серьёзнее голода, её невозможно утолить тарелкой пасты или вчерашним ужином, разогретым в микроволновке. Так что Дора зла из-за боли — и за такое уж точно нельзя злиться в ответ. Нельзя. И не нужно. И не получится, если он хоть сколько-нибудь любит её.

[indent] Но всё равно немного обидно. По-человечески так обидно. С поганым осадком на душе.

[indent] — Пристрели меня. Нет. Сначала дай я тебе поглажу рубашку. А потом пристрели.

[indent] Сол откладывает утюг на комод, проходит дальше в комнату, мимо розового чемодана Доры и своего серого, к барному мини-холодильнику, встроенному в стену под телевизором. Открывает дверцу, достаёт бутылку воды — маленькую, запотевшую от холода, с каплями конденсата на прозрачном пластике, которые тут же начинают стекать по пальцам. Подходит к Долорес осторожно — с той опаской, с какой подходят к раненому зверю или к тикающей бомбе. Медленными шагами. Не делая резких движений. Держа руки на виду.

[indent] Так вот откуда её совет «не смотри родителям в глаза». Потому что ты сейчас подходишь к ней как подходят к хищнику: медленно, всем своим видом демонстрируя мирные намерения и отсутствие угрозы. Семейная черта опасности, передающаяся по наследству через гены или через воспитание, кто знает. Интересно, что ждёт тебя сегодня вечером, когда ты окажешься в одной комнате сразу с несколькими представителями этого опасного вида?

[indent] Сол присаживается на корточки перед Дорой — так, чтобы быть ниже её, чтобы смотреть на неё не нависая и не создавая ощущение давления. Его колени упираются в мягкий ворс гостиничного ковра, руки лежат на коленях. 

[indent] — Не пристрелю, — говорит он мягко — Ты мне нужна живой. У меня на тебя планы на много лет вперёд.

[indent] Он протягивает ей бутылку холодной воды и коротко целует в лоб.

[indent] — И расслабься, с рубашкой сам разберусь. Вспомню молодость, как лучше всех гладил воротнички.

[indent] Где-то там, в Сиднее, на другом краю свету, один говнюк-сержант с седыми усами старого моржа и вечно недовольной рожей сейчас улыбается, сам не зная почему. Может, он пьёт свой утренний кофе и чувствует необъяснимое удовлетворение. Может, он смотрит телевизор и вдруг ощущает, что жизнь прекрасна. Он победил. Спустя несколько лет после выпуска курсантов, через шестнадцать тысяч километров и смену полушарий — он всё-таки победил. Соломон возьмёт в руки чёртов утюг, вспомнит академию, общежитие и все те бессонные ночи, когда он гладил форму до идеального состояния ради того, чтобы избежать утренних отжиманий и унизительных выговоров перед строем за каждую складку, залом на воротнике и «общий неопрятный вид». Сержант Макинтош победил. Но сейчас это не имеет значения.

[indent] — Но сперва — подарки. Цветы и вино. Я сейчас в магазин. Быстро, туда и обратно.

[indent] Сол поднимается на ноги, одевается быстро, но тщательно — слой за слоем, как полярник, собирающийся в экспедицию к Южному полюсу. Натягивает водолазку с высоким горлом. Потом сверху ещё свитер — толстый, шерстяной, со скандинавским узором, и Сол ещё посчитал нелепым толстые нитки, а теперь благодарит себя из прошлого, что взял этот свитер. Натягивает шапку на голову до самых бровей, заматывается в шарф в несколько оборотов, пока не становится похож на мумию, восставшую из саркофага в британском музее. Прячет руки в перчатки и обувается, туго затягивая шнурки на ботинках и проверяя, что язычок не завернулся. Сол спускается на лифте на первый этаж гостиницы и выходит на улицу.

[indent] И мгновенно понимает, что там ещё хуже, чем было вчера.

[indent] Намного хуже. Намного, намного, многократно хуже.

[indent] — Блядь... — единственная словесная реакция Сола, единственное слово, которое вырывается из горла, прежде чем холод перехватывает дыхание.

[indent] Ты в аду. Только это не огненные озёра и языки пламени. Это другой ад, северный, как скандинавский, которым пугали викингов. Ледяной ад, где грешники вечно мёрзнут в снегу и льду, а их кости трещат от холода. И название этого ада — Соединённые Штаты Америки, штат Массачусетс, город Бостон, середина января.

[indent] Снега навалило по колено, и он лежит везде — на тротуарах и на дорогах, на крышах припаркованных машин, превращая их в одинаковые белые холмы. Он продолжает валить с серого низкого неба крупными хлопьями размером с монету, которые кружатся в воздухе как рой бабочек, а потом садятся на лицо и тут же тают, стекая холодными струйками. Ледяной ветер бьёт в лицо как пощёчина и личное оскорбление от природы. Температура — Сол даже не хочет знать, сколько градусов показывает термометр, но судя по тому, как у него немеют щёки через тридцать секунд после выхода — это что-то около минус пятнадцати по Цельсию. Или хуже. Скорее всего, хуже. Температура, при которой нормальные люди — люди с инстинктом самосохранения — сидят дома и не высовывают даже носа на улицу. Южная душа Сола покидает его бренное тело с каждой секундой в этой сраной морозилке. Она машет ему на прощание и улетает куда-то в сторону родины, где сейчас плюс тридцать пять и солнце светит с голубого неба, и люди ходят в шортах и шлёпанцах, попивая холодное пиво на жаре и не зная своего счастья. Где на пляжах загорают, сёрферы ловят волны и никто на своей шкуре не знает, что такое снег.

[indent] А ведь Сол ещё жаловался, что плюс десять ночью в июле это всё, финиш, конец света, худшее, что может случиться с погодой. Сразу, конечно, после пожаров, которые каждое лето съедают тысячи гектаров буша, после наводнений, превращающих улицы в реки, и после ураганов, срывающих крыши с домов. Какой же Соломон был наивный. Какой глупый, неопытный, не знающий настоящего холода. Плюс десять — это курорт, спа и тропический рай по сравнению с морозным Бостоном. И как же хорошо, что Дора переехала к Солу в Сидней, а не он к ней в эту ледяную преисподнюю. Потому что Сол помер бы в первый же снежный месяц после переезда в США. Замёрз бы насмерть где-нибудь по дороге из магазина, и его нашли бы весной, когда растает снег — окоченевшего, скрюченного, с выражением вселенского непонимания на замёрзшем лице и с пакетом из супермаркета в негнущейся руке.

[indent] Сол пятится обратно в гостиницу — отступает назад через порог, возвращается в тёплое лобби. Стоит и оттаивает, доставая телефон и набирая в гугл-картах адреса цветочных и винных магазинов. Потому что то, как люди на улице идут по своим делам и небрежно набирают что-то на сенсорном экране голыми пальцами, без перчаток, как они разговаривают по телефону, держа его возле уха и обнажая руку до запястья — это для Сола просто невозможно, он такой трбк не повторит. Ему даже физически больно на это смотреть. Как они это делают? Их пальцы не отмерзают и не отваливаются? У них вместо крови антифриз?

[indent] Он находит два ближайших адреса — цветочный и винный, оба совсем рядом с гостиницей, буквально в паре улиц, пять минут пешком для нормального человека, вечность страданий для австралийца. Запоминает путь, проговаривая его про себя как мантру: по прямой вдоль главной улицы, мимо кофейни с красной вывеской, повернуть налево на Вашингтон-стрит, потом мимо восьмого дома снова налево, увидит вывески. И выходит снова — чтобы сделать быстрый марш-бросок до адреса и обратно.

[indent] Снег летит в лицо, и у Сола видны только глаза в щели между шарфом, натянутым до самого носа, и шапкой, надвинутой до бровей — он похож на ниндзя, на грабителя банков, на человека, которого разыскивает Интерпол на всех континентах. Ноги скользят на льду, который коварно прячется под слоем свежего пушистого снега, выжидая момента, чтобы предать — Соломон дважды чуть не падает, в последний момент хватаясь за фонарный столб, обжигающе холодный даже через перчатку, за стену здания, за какой-то парковочный столбик. Его сердце каждый раз подпрыгивает к горлу, когда нога уезжает в сторону, когда мир на секунду кренится, когда асфальт и снег угрожают принять его в свои холодные объятия. А ещё урбанистический пейзаж делает больно — не физически, а где-то глубже, на уровне какого-то врождённого понимания о том, как должны выглядеть места, где живут люди. Тем архитекторам, которые посчитали, что бетонные коробки-небоскрёбы это хорошая идея, нужно посмертно предъявить обвинение и отправить на международный суд в Гаагу. За преступления против человечности, красоты и самого понятия о том, как должен выглядеть город, в котором живут люди, а не роботы, или заключённые, или персонажи антиутопии Оруэлла. Бостон — старый город, исторический, один из старейших в Америке, с красивой колониальной архитектурой в центре. Но здесь, в деловом квартале, всё это похоронено под стеклом и бетоном, одинаковыми серыми башнями. Безликие, бездушные и взаимозаменяемые — можно поставить любую из них в любом городе мира, и никто не заметит разницы.

[indent] Сол поворачивает на Вашингтон-стрит — снова чуть не поскользнувшись на обледенелом тротуаре, который городские службы явно не успели обработать солью или песком — и ускоряет шаг, насколько это возможно, не падая. И наконец добирается до цветочного магазина. Внутри — тепло. И это ощущение настолько невыразимо прекрасно после ледяного ада снаружи, что Сол на секунду замирает, позволяя тёплому воздуху обнять его. Вокруг пахнет цветами, влажной землёй из горшков, чем-то зелёным и живым — контраст с мёртвой белизной снаружи настолько разителен, что кажется, будто Сол переступил порог и оказался в другом мире.

[indent] Он бродит вдоль стеллажей с букетами, рассматривая варианты, читая ценники, оценивая каждый вариант с точки зрения того впечатления, которое он произведёт. Красные розы — слишком пошло и избито, «я смотрю романтические комедии и думаю, что розы решают всё». Белые лилии — слишком пафосно и похоронно, «я пришёл на поминки, а не на знакомство с семьёй». Разноцветные герберы — слишком просто и несерьёзно, «я зашёл в супермаркет и схватил первое, что попалось под руку на кассе». Продавщица, считывающая весь спектр страдания на лице Сола, заботливо рекомендует взять каллы — белые каллы в элегантной обёртке из крафтовой бумаги, перевязанной простой атласной лентой. Не кричащие, не вычурные, не пытающиеся произвести впечатление своей яркостью или размером. Сол покупает букет, прощается с теплом и идёт в винный магазин — через два дома, как показывала карта, снова ныряя в ледяной ад улицы. Там он бродит вдоль винных полок, заставленных бутылками всех форм и размеров. Этикетки на французском, итальянском и испанском, цены — от вполне разумных до астрономических. Соломон рассматривает бутылки, читает описания, вспоминает всё, что знает о вине — а знает он не так уж много, если честно. Выбирает испанское красное, потому что это он знает — к ужину обычно подают красное. Останавливается на сухом, которое тоже безопасный выбор — сухое вино редко бывает неуместным. По цене не слишком дешёвое, чтобы не выглядеть скупердяем, но и не слишком дорогое, чтобы не казалось, будто он пытается купить расположение родителей Долорес.

[indent] На кассе парень-консультант — молодой, лет двадцати пяти, с аккуратной хипстерской бородкой и в клетчатой фланелевой рубашке — смотрит на Сола дружелюбно, с профессиональной приветливостью.

[indent] — У вас есть скидочная карта нашего магазина?

[indent] — Нет, — отвечает Сол, доставая бумажник.

[indent] — Хотите завести? Это бесплатно, занимает минуту, и вы сразу получите пять процентов скидки на…

[indent] — Нет, спасибо, я тороплюсь.

[indent] Парень смотрит на него вопросительно, его брови сходятся на переносице в выражении лёгкого замешательства.

[indent] — Простите, не расслышал. Можете повторить?

[indent] Сол повторяет — медленнее, чётче артикулируя каждое слово. Парень всё ещё смотрит с выражением человека, который слышит звуки, но не может сложить их в осмысленные слова.

[indent] — Ещё раз, пожалуйста? Извините, тут шумно…

[indent] Сол говорит в третий раз — ещё медленнее, по слогам, что довольно иронично, учитывая содержание его реплики: «Нет. Спа-си-бо. Я. То-роп-люсь».

[indent] — Всё, понял! — парень наконец кивает, его лицо озаряется пониманием, как будто он только что разгадал сложную загадку. — Просто акцент у вас... необычный. Откуда вы?

[indent] — Австралия.

[indent] — О, круто, кенгуру! — его глаза загораются интересом. — Никогда не слышал австралийский вживую. Только в фильмах. Прикольно звучит.

[indent] Прикольно звучит. Прикольно, блядь. Тебе пришлось повторить три раза  простую фразу из четырёх слов. И если у этого парня возникли такие проблемы с пониманием, то... то что же будет вечером? Её родители точно обратят внимание на твой акцент и на твоё произношение. Они будут переспрашивать, будут смотреть с тем же выражением, обмениваясь многозначительными взглядами «что он сказал?» и «я не понимаю». И это ещё один жирный минус в твою копилку штрафных очков. Ещё один камешек на чаше весов, которая и без того склоняется не в твою пользу.

[indent] Сол расплачивается — карта, пин-код, чек в бумажник — и выходит на улицу, где снег продолжает валить, ветер продолжает выть, а холод продолжает пробирать до костей с садизмом средневекового палача. И Сол думает — пока его ноги несут его обратно к гостинице, а сам он прижимает букет цветов к груди, защищая от ветра — о том, как он должен называть Долорес сегодня вечером.

[indent] «Дора» — нет, нельзя, категорически нельзя. Спасибо, Мари, что когда-то ткнула носом в испанское словообразование, было больно, но хотя бы сейчас полезно. Если Сол назовёт Долорес «Дорой» при родителях — они это отметят, переглянутся, подумают что-то неприятное. Ещё один минус и знак того, что он чужак, не знающий правил и не вписывающийся в их мир. «Долли» — тоже нет, у него самого язык не повернётся. Звучит странно, как-то безлико, как кличка для собаки породы шпиц или имя фарфоровой куклы на полке, или для чего-то милого, но бессмысленного. Сол ни разу не называл Дору так за всё время совместной жизни, и начинать сейчас будет фальшиво и неестественно.

[indent] Долорес. Полное имя. Формальное. Не вызовет вопросов.

[indent] С такими мыслями Сол возвращается в гостиницу — очень замёрзший, весь в снегу, который набился в складки шарфа и за воротник куртки. Хмурый от холода и собственных предсказаний на вечер, невыспавшийся и раздражённый. И голова болеть начинает всерьёз — тупая пульсирующая боль в висках, которая отдаётся в затылок, будто кто-то надел на череп чугунную кастрюлю и теперь долбит по ней кувалдой. В номере Сол вешает сушиться вещи — куртку на вешалку у двери, шарф на батарею под окном, где он будет сохнуть и согреваться, перчатки рядом. Показывает Доре букет белых калл и бутылку испанского вина с кремовой этикеткой.

[indent] — Надеюсь, не прогадал, — выдает он хрипло и сипло — то ли от холода, то ли от начинающейся простуды, а может, что просто от усталости, которая накапливалась с самого вчерашнего вечера.

[indent] Потом Сол опускается на пол у кровати, садясь скрестив ноги и спиной к матрасу, затылком к Долорес.

[indent] — Поможешь с волосами? — просит он устало, закрывая глаза. — Пожалуйста.

[indent] Её пальцы в его волосах — это то, что ему сейчас нужно. Не ради причёски, не ради того, чтобы выглядеть прилично перед её родителями. Ради самого прикосновения. Ради её рук — рук, которые умеют быть нежными, когда боль отступает хоть немного, а злость растворяется в заботе. Ради ощущения, что что она с ним и они вместе — команда, даже когда всё вокруг идёт наперекосяк.

[indent] Они заканчивают собираться, Соломон стоит у двери, одетый и готовый к выходу, где на холоде уже ждёт такси, и смотрит на Долорес, одетую в платье.

[indent] — Ты чудесно выглядишь, — говорит Сол, потому что это правда, Дора в его глазах действительно выглядит чудесно.

~

[indent] Такси везёт их за город.

[indent] Машина плавно движется по улицам, мимо светофоров и перекрёстков, высоток и парковок. Они покидают каменную коробку Бостона с его бесконечными пробками, которые заставляют машины ползти со скоростью хромого пешехода, с его шумом клаксонов и сирен скорой помощи, пробивающихся сквозь поток, с дымом из выхлопных труб и грязным снегом на обочинах. Небоскрёбы остаются позади — сначала они заполняют всё зеркало заднего вида, потом становятся меньше, потом превращаются в силуэты на горизонте, и наконец исчезают совсем. Городской пейзаж — стекло и бетон, асфальт и неон — постепенно сменяется пригородным, улицы становятся шире, дома — ниже, а деревьев — больше. Частные дома появляются по обе стороны от дороги, уютные и ухоженные, окружённые деревьями в снежных шапках, с аккуратно расчищенными дорожками и с почтовыми ящиками на столбиках у калиток. Дома как пряничные домики из сказки братьев Гримм, покрытые сахарной глазурью свежего снега, с тёплым золотистым светом в окнах и ленивым дымом из каминных труб.

[indent] В одном из таких пряничных домиков тебя съедят сегодня. Только не страшная ведьма с кривым носом, бородавками и чёрной кошкой на плече — а родители твоей жены, которые пугают гораздо больше, чем любая сказочная карга. Они посадят тебя за стол, накормят ужином и с хирургической точностью разберут тебя на части своими вопросами. Своим молчанием, которое говорит больше слов. Намёками, которые бьют точнее прямых оскорблений. Улыбками, которые не достигают глаз.

[indent] А ещё — самое хреновое — у Соломона страшно болит голова.

[indent] Боль, которая начиналась как лёгкая пульсация в висках, теперь разрослась, заполнила весь череп, ставшая чем-то живым и очень злым. Каждый толчок машины, едущей по не очень ровной пригородной дороге, отдаётся вспышкой боли в висках. Каждый яркий свет — фары встречных машин, блеск снега за окном — режет глаза. Кажется, его вчерашнее малодушное желание заболеть и отменить ужин сбылось. Но сбылось с опозданием, в самый неподходящий момент, и его уже никак не отменить, попросив вселенную пересмотреть своё решение. Акклиматизация, джетлаг, холод, недосып и нервозность — всё это объединилось в идеальный шторм, который сейчас превращает мозг Сола в желе, а мысли — в вязкую кашу.

[indent] Сол сидит в такси на заднем сиденье и держит руку Доры в своей. Её пальцы переплетены с его пальцами, её кожа тёплая, а её кольцо поблёскивает в полумраке салона. Чуть сжимает её ладонь — не слишком сильно, но ощутимо. Молчаливое «я здесь» и безмолвное «я люблю тебя, даже если сегодня всё полетит к чертям». Соломон смотрит в окно — на мир, который проносится мимо, размытый скоростью и снегом, всё ещё падающим с неба, хотя уже не так густо, как утром.

[indent] Частные бостонские дома мелькают за стеклом, похожие на те миниатюры, которыми украшают рождественские стеклянные шары, которые трясёшь и внутри начинает кружиться искусственный снег. Аккуратные дома, и на некоторых всё ещё сверкают красным-зелёным-белым рождественские гирлянды, даже если праздники давно прошли. Венки остролиста с красными ягодами и бархатными лентами украшают двери, на крыльце стоят фигуры Санта Клауса в красном меховом костюме, с мешками подарков и с застывшей пластиковой улыбкой. Надувные олени с красными носами и ветвистыми рогами венчают веранды, а во дворе стоят снеговики с морковками, шарфами и руками-веточками.

[indent] Сол смотрит на дом, к которому подъезжает такси. Двухэтажный, гармоничный, словно архитектор тщательно выверял каждую линию. Красно-бурая черепица на крыше присыпана слоем свежего снега, из каминной трубы поднимается дым, почти сливающийся с серым небом. Окна в белых деревянных рамах светятся тёплым золотом, а за занавесками угадываются силуэты, но ничего конкретного, только движение теней. Отделка дома — тёмно-голубая, глубокого оттенка зимнего неба перед рассветом, крыльцо с тщательно расчищенными от снега ступенями. С карниза веранды свисают хрустальные сосульки, которые ловят лучи зимнего солнца и преломляют их в крошечные радуги. Дом выглядит как с обложки журнала про продажу элитной недвижимости «Лучшие дома Новой Англии» или рекламного буклета «Американская мечта для избранных». Вылизанный и ухоженный до последней детали, настолько безупречный, что кажется неживым в своей музейной аккуратности. Настолько идеальный, что хочется найти изъян — просто чтобы убедиться, что он настоящий и что здесь живут люди, а не манекены.

[indent] Сол выходит из такси первым, его ботинки проваливаются в снег по щиколотку, и подаёт руку Доре, помогая ей выбраться из машины. Они идут к веранде через участок, и снег громко хрустит под ногами, блестит под солнцем и бьёт Солу в глаза своей белоснежной яркостью, заставляя щуриться. И голова болит только сильнее от этого сияния, которое отражается от каждой снежинки и бьёт прямо в измученный мозг. Даже таблетка обезболивающего, которую Соломон принял в гостинице, почти не помогает — боль притупилась, но не ушла, и теперь пульсирует в такт шагам и биению сердца, напоминая о себе с каждой секундой.

[indent] Сол успевает коротко поцеловать Дору в висок, прежде чем они поднимаются на крыльцо.

[indent] — Всё будет хорошо, — говорит он тихо, одними губами, так, чтобы слышала только она.

[indent] Ты сам в это не веришь, но говоришь — потому что это то, что нужно сказать, потому что иногда слова это не про правду, а про поддержку. И у тебя простая цель на сегодняшний вечер. Нет, это не понравиться её родителям, не произвести на них впечатление, не заставить их полюбить тебя и принять в семью с распростёртыми объятиями. Подобное было бы слишком амбициозно, самонадеянно и недостижимо. Цель простая — пережить этот вечер. Продержаться несколько часов и вернуться в гостиницу. Живыми, относительно невредимыми и всё ещё женатыми друг на друге.

[indent] Низкая планка, но выполнимая задача. По крайней мере — в теории.

[indent] Сол поднимается по ступеням крыльца, протягивает руку к дверному звонку — и на секунду его палец замирает в миллиметре от кнопки. Сердце колотится где-то в горле. Он нажимает на звонок — где-то внутри дома раздаётся мелодичный перезвон, потом приближающиеся шаги. И дверь открывается.

♫

[indent] Дверь открывается.

[indent] И за ней — за ней вовсе не ад. Не царство мрака с серными испарениями, поднимающимися от раскалённой земли, не котлы с кипящей смолой, не грешники на раскалённых сковородках, и даже не демоны с вилами, выстроившиеся в очередь, чтобы поприветствовать нового гостя. И не пещера диких зверей, скалящих клыки в предвкушении свежего мяса, с блеском голода в жёлтых глазах.

[indent] За дверью — тёплый свет. Мягкий, золотистый свет от ламп с абажурами цвета слоновой кости, который льётся в прихожую и выплёскивается на крыльцо, на снег, на замёрзших гостей. Тёплый воздух, пахнущий чем-то аппетитным — специями и жареным мясом, розмарином и тимьяном, сливочным маслом и карамелизированным луком, чем-то сладким из духовки, корицей, может быть, или ванилью.

[indent] И женщина на пороге. Статная, высокая, элегантная — с той особой элегантностью, которая приходит не столько с деньгами, а сколько с воспитанием, с годами практики держать спину прямо и подбородок поднятым. Кремово-бежевое платье облегает её фигуру безупречным силуэтом — не слишком облегающее, не слишком свободное, именно так, как положено женщине её возраста и положения. Жемчужное ожерелье — крупные молочно-белые бусины, каждая размером с горошину — мягко поблёскивает в свете прихожей, а жемчужные серьги-капли покачиваются при каждом движении головы. Её волосы — тёмные с серебряными нитями седины, густые, уложенные в аккуратную причёску — выглядят так, будто она только что вышла из дорогого салона. Её лицо — морщины вокруг глаз, тонкие линии вокруг губ, следы прожитых лет и принятых решений — освещено улыбкой.

[indent] Настоящей, широкой, радостной улыбкой, от которой морщинки у глаз становятся глубже, а всё лицо будто светится изнутри.

[indent] — Вы приехали!!!

[indent] Голос уважаемой Матильды Крюгер звенит от восторга, громкий и радостный, будто она ждала этого момента не несколько дней, а всю свою жизнь, и приезд дочери и зятя — это главное событие года, а может быть, и десятилетия.

[indent] — Ооо, заходите скорее. Вы и есть Соломон? Долли много про Вас рассказывала.

[indent] Стоп. Что происходит прямо сейчас? Это не та женщина, о которой Долорес рассказывала. Это не монстр в человеческом обличье, не хищник, выслеживающий добычу, и явно не чудовище, питающееся страхом. Это... это просто пожилая дама в жемчугах, которая радуется приезду дочери и хочет познакомиться с зятем. Которая называет дочь «Долли» с такой нежностью в голосе, словно это самое дорогое слово в её лексиконе.

[indent] Либо ты попал не в тот дом — перепутал адрес, и настоящие Крюгеры живут через улицу. Либо всё это ловушка. Очень хитрая и изощрённая, тщательно продуманная ловушка, в которой жертву сначала усыпляют бдительность тёплым приёмом и добрыми словами, а потом, когда она расслабится и опустит щиты…

[indent] Сол бросает на Дору взгляд — быстрый, полный замешательства и немых вопросов, которые невозможно произнести вслух при посторонних: «Какого хуя?», «Это точно твои родители?», «Ты уверена, что мы по адресу?» Но Матильда уже обнимает его — крепко, по-матерински, несмотря на снег, который тает на куртке Соломона и холод, исходящий от его промёрзшей одежды как от открытого холодильника. Она обнимает его так, словно он — долгожданный гость, блудный сын, вернувшийся домой после многих лет скитаний, а не незнакомый мужчина, которого она видит впервые в жизни. У Доры на лице — Сол успевает заметить краем глаза — примерно такое же выражение непонимания. Она выглядит так, будто кто-то только что сообщил ей, что земля на самом деле плоская и держится на трёх китах, которые плывут по бесконечному космическому океану.

[indent] Соломон натягивает самую убедительную вежливую улыбку, на которую только способен в своём текущем состоянии — с головной болью и с недосыпом, туманящими мозги, и с остатками паники, разъедающие изнутри не хуже серной кислоты.

[indent] — Я тоже очень рад встрече, мэм, — говорит он почти нормально, как человек, который не готовился к битве насмерть, не прощался мысленно с жизнью и не писал в голове завещание по дороге сюда.

[indent] Матильда забирает у Сола подарки — бутылку вина в одну руку, букет белых калл в другую — и её улыбка, кажется, становится ещё шире, теплее и искреннее.

[indent] — Каллы! Какие замечательные. У Вас прекрасный вкус, Соломон. Сейчас поставлю их в вазу — у меня есть одна хрустальная, она будет идеально смотреться с таким букетом.

[indent] Сол и Дора переобуваются в тапочки — мягкие, домашние, с войлочной подошвой, явно приготовленные специально для гостей и дожидавшиеся своего часа в специальной корзинке у входа. Долорес идёт впереди, Сол следует за ней, успевая окинуть прихожую быстрым профессиональным взглядом, сканирующим любое новое пространство на предмет угроз и запасных выходов.

[indent] Обои насыщенного лазурно-зелёного цвета покрывают стены — дорогие обои, явно не из простого строительного супермаркета, с изящным рисунком в стиле шинуазри: изогнутые ветви деревьев, распустившиеся цветы с детально прорисованными лепестками, миниатюрные птицы, застывшие в вечном полёте между листьями. Рисунок повторяется, создавая ощущение бесконечного сада, который тянется по всему дому. Фотографии в рамках теснятся на стенах — десятки фотографий, сотни воспоминаний, застывших во времени. Семейное фото Крюгеров — Фридрих и Матильда в центре, по бокам две девочки в нарядных платьях, одна постарше, одна помладше. Сол успевает разглядеть Дору в подростковом возрасте — угловатую, с прямым взглядом в камеру, с тем выражением лица, которое Сол знает так хорошо. Рядом — маленькая Мари с косичками и отсутствующим передним зубом, улыбающаяся так широко, что глаза превращаются в щёлочки. Фотографии родителей Долорес посреди европейских готических соборов — острые шпили пронзают небо на заднем плане, витражные окна рассыпают разноцветные блики, каменные горгульи скалятся с водостоков. Нотр-Дам, кажется, или Шартр, или какой-то ещё из тех французских соборов, которые Сол видел только в документалках или рекламных роликах, которые нельзя промотать на ютубе. Фотография Фридриха на сцене концертного зала — он стоит во фраке, с дирижёрской палочкой в руке, за его спиной оркестр в полном составе. Его поза — властная и уверенная, поза человека, который привык командовать и привык, что его слушаются с первого взмаха руки. Фотография Матильды за кафедрой — она читает лекцию студентам в аудитории, которая амфитеатром поднимается вверх, ряд за рядом внимательных лиц и академических мантий. Фотография Марии в золотистом летнем платье — она стоит в саду с букетом алых азалий в руках, солнечные лучи играют в её волосах, и она улыбается так беззаботно, как умеют улыбаться только младшие дети, которым досталось больше родительской любви просто потому, что они появились в семье, когда родители уже научились быть родителями. Ещё несколько снимков — пейзажи природы с какого-то горного курорта, великолепные виды Рима или Флоренции, закат над океаном, который мог быть снят где угодно, от Калифорнии до Греции.

[indent] Под ногами стелется мягкий ковёр с высоким ворсом, приглушающий шаги до еле слышного шороха. Над головой сияют лампы с абажурами, на которых нет ни единой пылинки, словно их протирают каждый день или меняют на новые каждую неделю. На столике из вишнёвого дерева — тёмного, отполированного до зеркального блеска, с резными ножками в виде львиных лап — стоит ваза с сухоцветами и лежит стопка журналов. Сол успевает разглядеть верхний: Форбс, классика для успешных людей, обязательный атрибут семей определённого класса, как рояль в углу или картина маслом над камином.

[indent] Сол проходит дальше, в гостиную — просторную, с высокими потолками и с огромными окнами, за которыми виден заснеженный сад — и в коридоре по пути их встречает Фридрих. Который выглядит... нормальным? Даже дружелюбным? Патриарх семейства — высокий, выше Сола на полголовы, с широкими плечами и прямой спиной мужчины, никогда в жизни не сутулившегося. Седовласый — густые серебряные волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб, и аккуратно подстриженная борода обрамляет лицо, придавая ему вид античного философа. Он стоит в дверном проёме и улыбается — спокойно, приветливо, без единого намёка на угрозу и без того холодного блеска в глазах, который Сол ожидал увидеть.

[indent] — Долли, рад тебя видеть, — улыбается он своей дочери, а потом переводит взгляд на Сола.

[indent]  Одет Фридрих в деловой тёмно-синий костюм, явно сшитый на заказ и идеально сидящий на его фигуре, но не слишком мрачный и не слишком корпоративный. Даже без формального галстука — ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу, создавая впечатление расслабленной элегантности. На манжетах поблёскивают запонки — золотые, с каким-то гербом или монограммой, Сол не успевает разглядеть детали, но успевает отметить, что такие запонки стоят, вероятно, раз в пять больше, чем его месячная зарплата.

[indent] Фридрих протягивает руку.

[indent] — Рад познакомиться с Вами, Соломон. Добро пожаловать в Бостон и в наш дом.

[indent] — Спасибо, сэр.

[indent] Сол пожимает его ладонь — крепкую, уверенную, с мозолями на пальцах, которые говорят о каком-то хобби или занятии, требующем физического труда. Гольф? Бильярд? Чем ещё богатые пожилые мужчины изволят развлекаться вечерами? Рукопожатие именно такое, каким оно должно быть: не слишком сильное, но и не слабое — рукопожатие мужчины, который знает себе цену, но не нуждается в том, чтобы это доказывать зятю.

[indent] — Надеюсь, хорошо добрались? — продолжает Фридрих заинтересованно, словно его действительно волнует ответ на этот вопрос. — А то погода в этом году совсем разбушевалась. Столько снега — даже старожилы не припомнят такого января. Метеорологи говорят, это из-за Эль-Ниньо, но кто их разберёт.

[indent] Матильда посмеивается — лёгкий, мелодичный смех, который заполняет пространство как звон хрустального колокольчика. Она расставляет чашки на столе — тонкий фарфор с ручной росписью и с золотой каёмкой, явно из праздничного сервиза, который достают только по особым случаям.

[indent] — Мне надо выпить, — выдыхает Долорес, и Сол смотрит на неё, полностью разделяя это чувство — им обоим нужен как минимум чистый спирт, чтобы понять эту странную реальность. Жаль, что Сол не может сказать «меня подожди»…

[indent] — Вы такие загорелые! Как с курорта прилетели. Посмотри на них, дорогой. Мы тут в пуховиках и шапках, а они будто только что с пляжа.

[indent] Она сказала тебе говорить только о погоде — это безопасная территория, на которой невозможно подорваться на мине, невозможно никого обидеть или спровоцировать конфликт. Погода — это универсальный язык светской беседы, на котором говорят все люди во всех странах мира.

[indent] — Можно и так сказать, — Сол улыбается, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно, а не как гримаса приговорённого, которому только что зачитали смертный приговор. — Сейчас в Сиднее плюс тридцать пять… по Цельсию.

[indent] Матильда смеётся снова, без единой нотки фальши или напряжения.

[indent] — У меня столько иностранных студентов, и все говорят про температуру в Цельсиях! Из Китая, из Германии, из Бразилии — все как один. Я сама уже привыкла к этой шкале, перевожу автоматически. Фаренгейт — такая устаревшая система, честное слово, не понимаю, почему мы до сих пор ею пользуемся. Дань традиции, наверное.

[indent] Фридрих тем временем жестом приглашает их к большому обеденному столу персон на двенадцать, накрытому белоснежной льняной скатертью, с приборами, расставленными по всем правилам этикета. Вилки слева и ножи справа (Сол внутренне стонет от одного этого вида), десертные приборы сверху, бокалы выстроены в ряд — для воды и для вина, а салфетки рядом сложены в сложные фигуры, похожие на лилии или на веера.

[indent] — Но сперва — вымойте руки, — говорит Фридрих с той интонацией, которая одновременно и приглашение, и указание. — Вот там.

[indent] Он указывает на одну из дверей в коридоре — белую, с латунной ручкой, ведущую в гостевую ванную комнату.

[indent] Сол моет руки вместе с Долорес в маленькой гостевой ванной — и даже эта ванная комната выглядит так, будто сошла со страниц журнала об интерьерах. Мраморная раковина с золотыми кранами в форме лебединых шей. Зеркало в позолоченной раме, похожей на раму музейной картины. Мыло в фарфоровой мыльнице — ручной работы, пахнущее лавандой и чем-то ещё, чем-то дорогим и французским. Полотенца — пушистые, белоснежные, с вышитыми инициалами — висят на нагретой стойке.

[indent] — Какого чёрта? — шепчет Сол, наклоняясь к уху Доры, пока вода из крана заглушает его слова. — Что вообще происходит? Ты не так их описывала…

[indent] Из гостиной доносится лёгкий смех её родителей — тёплый, домашний, совершенно не зловещий и не похожий на смех злодеев из фильмов, которые потирают руки в предвкушении расправы над жертвой.

[indent] Они выходят из ванной, идут в гостиную через коридор с лазурно-зелёными обоями и фотографиями в рамках, мимо книжных шкафов с кожаными переплётами и напольных часов с маятником, которые мерно тикают. И с каждой секундой и с каждым шагом Соломон всё больше и больше погружается в замешательство от происходящего сюрреализма.

[indent] Ты ждал семь казней египетских — во всей их библейской красе, во всём их ветхозаветном ужасе. Ты представлял себе казнь конями — когда привязывают к четырём лошадям и те разрывают тебя на части. Публичную порку — метафорически, конечно, но от этого не менее болезненную. А вместо этого — что? Накрытый стол, цветы в вазах, свечи в серебряных подсвечника, горячий чай в фарфоровом сервизе. И её дружелюбные улыбающиеся родители — те самые родители, которых она описывала как хищников, питающихся болью собственной дочери.

[indent] Их усаживают за стол, Матильда наливает чай из заварочного чайника с такой же росписью, как на чашках, ароматный чай с бергамотом и цитрусовыми нотками, обжигающе горячий, от которого поднимается тонкий завиток пара.

[indent] — Чтобы не простудились после такого холода, — говорит она заботливо. — Выпейте, согрейтесь.

[indent] — Мы так рады, что вы наконец-то приехали, — добавляет Фридрих, садясь во главе стола с достоинством короля на троне. — Что мы все наконец-то встретились. Долли так много рассказывала о Вас, Соломон, что нам не терпелось познакомиться лично.

[indent] — Жаль, что не смогли прилететь на свадьбу, — Матильда вздыхает, и на её глазах мелькает что-то похожее на искреннее сожаление. — Столько всего случилось в тот период... но не будем о плохом за столом, правда? Зато Мария прислала фотографии со свадьбы — и я должна сказать, вы такие красивые молодожёны! Напоминаете нас с Фридрихом много лет назад.

[indent] Сол пьёт чай, ушам своим не веря и глазам своим не веря. Всем своим органам чувств не веря — потому что они явно его обманывают, показывая какую-то альтернативную реальность, которая не имеет ничего общего с той реальностью, о которой рассказывала Долорес.

[indent] Ты пытаешься понять, не подавали ли случайно на завтрак какие-нибудь псилоцибиновые грибы. Или что-нибудь ещё из арсенала веществ, изменяющих сознание, что могло бы объяснить этот бред наяву. Потому что ты очень хорошо помнишь, как она плакала у тебя на плече в машине и говорила, что они не захотели приехать на свадьбу. А теперь эти же люди, которые заставили её плакать, расхваливают свадебные фотографии и сравнивают вас с собой в молодости. Что за хуйня?

[indent] — Да, — Сол кивает, и его голос звучит слегка сдавленно, будто кто-то сжимает ему горло невидимой рукой. — Свадьба получилась... хорошая. Мы с Долорес сами рады, как всё прошло. Много хлопот было.

[indent] Матильда тут же оживляется — её глаза загораются, она подаётся вперёд, явно услышавшая что-то важное.

[indent] — Кстати, Мария говорила, что Вы как-то ласково называете нашу дочь? Не Долли, как мы её зовём, а как-то по-другому? Не так формально, как «Долорес»?

[indent] Она машет рукой — жест, который говорит «не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома».

[indent] — У молодых всегда были и будут свои ласковые имена. Это признак настоящей близости.

[indent] Сол бросает на Долорес быстрый взгляд — ищет в её глазах подсказку, разрешение, хоть какой-то сигнал.

[indent] — Мы с Дорой действительно хорошо вышли на тех фотографиях, — говорит Сол, позволяя себе использовать её домашнее имя, имя, которое принадлежит только им двоим. — Хотя неделя до свадьбы была... напряжённая. Много подготовки, много хлопот, много последних штрихов.

[indent] И внутри Сол находится в состоянии космического недоумения. Дора говорила, что её родители чуть ли не младенцев живьём едят на завтрак. Но сейчас эти самые родители предлагают им с Дорой салат. Свежий салат с рукколой и черри, с тонко нарезанной грушей и крошкой горгонзолы, с бальзамической заправкой в отдельном соуснике. Матильда говорит, что индейка с яблоками и клюквенным соусом будет готова через несколько минут, нужно только достать её из духовки и дать постоять. А Фридрих спрашивает — вежливо, с извиняющейся интонацией — поможет ли Сол открыть ему бутылку вина, потому что у самого Фридриха руки уже не те, что были двадцать лет назад, суставы болят, артрит даёт о себе знать, возраст — он такой.

[indent] — Да, конечно, — Сол тут же отзывается. — Конечно помогу. Дайте только штопор.

[indent] И они сидят за столом, едят салат с серебряных вилок и фарфоровых тарелок. Пьют чай из чашек с золотой каёмкой. Задают нейтральные вопросы — о перелёте, о погоде, о первых впечатлениях от Бостона — и получают вполне нейтральные ответы. Салат сменяется супом тыквенным густым супом, с имбирём и сливками, украшенным тыквенными семечками сверху. Разговор течёт плавно, без острых углов, подводных камней и минных полей.

[indent] Родители спрашивают у Долорес, как ей работа в Сиднее, как начальство, есть ли у неё друзья кроме коллег, как они с Солом проводят выходные, какие планы на будущее.

[indent] — Мы тебя столько не видели, дорогая, — вздыхает Фридрих.

[indent] — И было бы замечательно однажды познакомиться с вашими родителями, — говорит Матильда в какой-то момент Соломону, промакивая губы салфеткой. — Собраться всем вместе, одной большой семьёй. Устроить настоящий семейный ужин, где все знакомятся друг с другом, обмениваются историями…

[indent] Сол замирает на долю секунды, вилка застывает на полпути ко рту, с кусочком черри на зубцах, с каплей соуса, которая вот-вот сорвётся и упадёт.

[indent] — Вряд ли это возможно, — отвечает Сол ровным голосом, стараясь, чтобы тон звучал нейтрально, одновременно не слишком сухо и не слишком эмоционально. — Я не общаюсь со своими родными.

[indent] Пожалуйста. Пожалуйста, пусть хватит им такта не спрашивать у тебя причину. Пожалуйста, пусть они не начнут копать глубже. Пожалуйста, пусть они примут это как данность и перейдут к другой теме.

[indent] Фридрих и Матильда переглядываются — коротко, почти незаметно, как переглядываются люди, прожившие вместе много лет и научились общаться без слов. И не спрашивают.

[indent] — Бывает, — говорит Фридрих с лёгким кивком без капли осуждения. — Семейные отношения — сложная вещь. У каждого своя история.

[indent] И разговор без рывков и заминок переходит на другую тему — на их недавнюю поездку в Сингапур.

[indent] — Такой потрясающий город! — восклицает Матильда с энтузиазмом. — Чистота, порядок, кухня! Мы останавливались в отеле «Раффлз» — том самом, историческом, где изобрели «Сингапурский слинг». Фридрих каждый вечер пил по одному, из ностальгических соображений.

[indent] — Очень рекомендуем там побывать, — добавляет Фридрих. — Вам понравится, я уверен.

[indent] — Поездка осенью? — Сол поворачивается к Доре. — В октябре или ноябре, когда сезон дождей закончится.

[indent] И когда у них будет чуть больше денег, чтобы не обрекать себя на питание дождевой водой и солнечным светом.

[indent] — Лучше в марте или апреле, — советует Фридрих со знанием дела. — Это идеальный сезон.

[indent] — А Мария с мужем была недавно в Марокко, — добавляет Матильда. — Говорит, невероятно красиво. Марракеш, Фес, Сахара на закате... Она прислала такие фотографии — просто дух захватывает.

[indent] Сингапур. Марокко. Европейские соборы на фотографиях. Они говорят об этих поездках так легко, будто это выходные в соседнем штате, куда можно просто взять и полететь когда захочется. А вы полетите в Сингапур или Марокко или куда ещё только при условии добровольного, осознанного и хорошо спланированного финансового самоубийства. Потому что свадьба — даже скромная — выбила из вас немало денег. Медовый месяц тоже не бесплатный. И теперь эта поездка высасывает из ваших кошельков последние соки.

[indent] — Мы можем помочь с билетами, если нужно, — говорит Фридрих между делом с той элегантной небрежностью, с которой богатые люди говорят о деньгах. — Мы с радостью оплатим. Считайте это свадебным подарком с опозданием.

[indent] Сол замирает — потому что он ничего не понимает. Это заботливое предложение любящих родителей, которые хотят лучшего для дочери и зятя? Которые искренне рады помочь и хотят, чтобы молодые увидели мир, насладились жизнью и создали воспоминания? Или это аккуратная, тонко замаскированная шпилька? Намёк на то, что Сол — особенно он, коп с зарплатой государственного служащего — и Дора зарабатывают недостаточно, чтобы самим позволить себе такие поездки? Что им нужна благотворительная подачка от её богатых, успешных, состоявшихся родственников? Что их только что сравнили с Мари и её мужем — и сравнение вышло очевидно не в их пользу?

[indent] Сол смотрит на Дору, пытаясь по её лицу угадать, как реагировать на это предложение. Принять — и выглядеть нищим, который берёт подачку от богатых родственников? Отказать — и выглядеть гордым идиотом, который отвергает щедрость из-за уязвлённого самолюбия? Но он не будет ничего не обещать без согласования и обсуждения с Долорес. Ни на что не соглашаться. Но и не отвергать — потому что лучшая стратегия, золотая середина, самая безопасная территория.

[indent] — Это очень заботливо, — говорит он наконец, тщательно выбирая слова и взвешивая каждое на невидимых весах.

[indent] Но Сол замечает — замечает краем глаза, периферийным зрением — ту секунду, когда взгляд Фридриха скользит к вилке в его рукам. К его правой руке, в которой он держит вилку, и левой, в которой держит нож. Седые брови Фридриха чуть приподнимаются — едва заметно, нео Сол замечает. Однако Фридрих ничего не говорит и никак не комментирует. И Сол тоже предпочитает промолчать, не акцентируясь на правилах праворукого этикета, которые он нарушает, не извиняясь за свою леворукость.

[indent] — Индейка уже готова, — объявляет Матильда в какой-то момент, поднимаясь из-за стола. — Нужно достать её из духовки и дать немного постоять перед нарезкой. Соломон, не поможете мне? У меня руки заняты соусником.

[indent] — Да, сейчас, — Сол тут же встаёт, отодвигая стул.

[indent] Успевает, пока поднимается и пока обходит стол, ласково скользнуть ладонью по колену Долорес под скатертью. Короткое прикосновение и молчаливое послание: «Я рядом. Я здесь. Мы вместе». На кухне — просторной, залитой светом из больших окон, со столешницами каррарского мрамора и медными кастрюлями, которые висят на крючках над островом как украшения — Матильда открывает духовку. Оттуда вырывается волна жара и аромата, который заставляет рот наполниться слюной: индейка, золотистая и хрустящая, с кожицей цвета тёмного мёда, шкварчит в собственном соку, окружённая яблоками и веточками розмарина.

[indent] — Я хотела приготовить шницель на праздничный обед, — говорит Матильда, надевая кухонные рукавицы. — Настоящий венский шницель, как меня мама учила. Но не знала, можно ли Вам свинину. Поэтому выбрала индейку — она точно всем подходит.

[indent] Сол на секунду подвисает. Его уставший, измученный недосыпом и головной болью мозг пытается обработать эту информацию, найти в ней смысл и понять подтекст.

[indent] Что? Что она имеет в виду? К чему это сейчас было? «Не знала, можно ли Вам свинину» — будто у тебя есть какие-то ограничения, аллергии или религиозные запреты. Ты что, похож на мусульманина? Ты ведь даже не араб, вообще не похож, ни капли.

[indent] — У меня нет никаких гастрономических табу, — Соломон помогает переставить тяжёлый противень с индейкой на разделочную доску. — Ем практически всё — свинину, говядину, рыбу, морепродукты, что угодно. Я вообще сам люблю готовить.

[indent] — Это хорошо, — Фридрих чуть повышает голос, чтобы его было слышно из столовой, и его тон звучит одобрительно. — Мы с Матильдой рады это слышать.

[indent] Сол думает: хорошо — что именно, в чём дело, чему они рады? Что он ест свинину? Почему это важно? Ведь только у мусульман же запрет на свинину, а Сол не мусульманин. Блядь, да он даже не особо-то и христианин, если хорошо так подумать.

[indent] — Это вообще чудесно, что Вы готовите, — продолжает Матильда, умело орудуя ножом для разделки птицы. — Долли не пропадёт с голоду. Она-то никогда не любила на кухне бывать. А как в Нью-Йорк сбежала на учёбу, так я вообще с ума чуть не сошла — всё думала, вдруг она будет питаться одними полуфабрикатами и замороженной пиццей? Хотя мы с Марией обе любим готовить — я её даже на кулинарные курсы отправляла, французская кухня, итальянская... В кого Долли такой выросла — непонятно.

[indent] Сол снова думает — напряжённо и лихорадочно — как ему к этому относиться. Потому что это факт — Дора действительно не очень любит готовить, предпочитает, чтобы готовил он или чтобы они заказали просто пиццу, взглянули в китайский ресторан по пути с работы или зашли в бургерную или какое-нибудь кафе. Но Сол улавливает эту едва слышную ноту, что здесь его жену сравнивают с младшей сестрой. С Мари, которая любит готовить. С Мари, которую отправляли на кулинарные курсы. С Мари, с которой не было проблем.

[indent] — Дора замечательно готовила на Рождество утку с апельсинами, — говорит Сол твёрже, чем он планировал, с той защитной нотой, появляющейся, когда кто-то критикует его жену. — Вышло как в ресторане, даже лучше. А сам я больше по морепродуктам — креветки, мидии, крабы. Дома вообще сильная морская культура, океан рядом, свежие морепродукты на каждом углу.

[indent] — Это слегка неожиданно... — начинает Матильда.

[indent] Что неожиданно? Что Долорес умеет готовить утку? Что он любит морепродукты? Что в Австралии есть океан?

[indent] — ...потому что их сложно готовить, — продолжает она, и её лицо проясняется. — Морепродукты, я имею в виду. Так легко пережарить или недожарить. Может, порекомендуете что-нибудь? Какой-нибудь рецепт для начинающих? Я никогда толком не умела с ними обращаться — всё время боюсь испортить.

[indent] В итоге они беседуют на кухне о рождественских блюдах, о способах приготовления рыбы, о том, как правильно чистить креветки, не повредив нежное мясо. Матильда отмечает с нотой сожаления в голосе, что жаль, что Долли не приехала на Рождество, всё же это семейный праздник и они скучали по ней. Сол говорит, что готовил на праздник баррамунди в азиатском стиле и лобстеров на гриле с маслом. Матильда показывает небольшую винную коллекцию на полке у окна — дюжина бутылок разных форм и размеров, с этикетками на разных языках.

[indent] — Мы с Фридрихом из каждой страны привозим бутылочку, — объясняет она. — Традиция такая. Вот этот — из Тосканы, прошлым летом. Этот — из долины Напа, когда ездили к друзьям в Калифорнию. Этот — из Португалии, прекрасный портвейн…

[indent] — Хорошая традиция, — соглашается миролюбиво Сол, рассматривая бутылки. — Может быть, мы с Дорой тоже что-то подобное дома заведём. Будем привозить что-нибудь из каждой поездки. Хотя явно не вино — мы его не очень любим. Может, кофе. Или специи. 

[indent] Они возвращаются в столовую вместе с индейкой на большом блюде — Соломон несёт, Матильда придерживает дверь и даёт указания, куда поставить. Сол смотрит на Дору, которая всё это время оставалась наедине с отцом, и в его взгляде вопрос, который он не может произнести вслух при её родителях: «Всё хорошо? Ты в порядке?» Но он ничего не говорит, и только садится рядом, и его рука — под столом, под скатертью, невидимая для родительских глаз — находит её колено и ложится на него успокаивающе.

[indent] Беседы продолжаются, индейку нарезают и раскладывают по тарелкам. Клюквенный соус подают в хрустальном соуснике, Гарнир — запечённый картофель и зелёная фасоль — появляется в дополнительных блюдах.

[indent] — Кстати, — говорит Фридрих в какой-то момент, откладывая вилку и нож. — Соломон, Вы обещали помочь открыть бутылку вина. Я всё никак не могу справиться с этими новомодными штопорами,...

[indent] — Они не очень любят вино, — возражает Матильда, и её голос звучит... как? Нейтрально? Разочарованно? — Зря купили.

[indent] Сол чувствует, как что-то внутри него холодеет, словно ледяная рука стискивает внутренности. Вот что это сейчас было? Сол просто упомянул, что они с Дорой не по винным напиткам, это простая констатация факта — нейтральная, безобидная, типа «жаль, что дождь пошёл, зонтик забыли». А ответ мэм Крюгер это уже упрёк? Сол потратил деньги — их деньги, в каком-то смысле, потому что они наверняка считают, что он живёшь на зарплату их дочери — на вино, которое никто не будет пить? Он не угадал с выбором, облажался в первый же день и с первым же подарком?

[indent] Секундная пауза — которая кажется Солу вечностью, растягивающейся как резина, как время перед взрывом.

[indent] — Значит, откроем что-нибудь покрепче, — говорит Фридрих невозмутимо, и напряжение — было ли оно? или Сол его выдумал? — рассеивается как дым. — У меня как раз есть превосходный скотч. Двадцатилетней выдержки, из Спейсайда. Специально держал для особого случая.

[indent] Сол не очень любит шотландский виски — ему больше по душе карибский ром, тёмный и пряный, или австралийский бурбон, если уж на то пошло, но он благоразумно молчит о своих вкусовых предпочтениях. Сейчас явно не время и не место для гастрономических дискуссий.

[indent] — Долли тем более уже больше двадцати одного, — добавляет Фридрих с лёгкой улыбкой, с искоркой юмора в глазах. — Официально можно. Хотя…

[indent] Сол замечает, как Матильда шутливо закатывает глаза и качает головой.

[indent] — Хорошо, хорошо, — Фридрих поднимает руки в примирительном жесте. — Но я бы хотел перекурить по традиции перед чем-то таким крепким. Сигара и скотч — классическое сочетание, не находите? Соломон, Вы курите? Как и Долли?

[indent] Сол пытается уловить, есть ли в его тоне что-то обвинительное. Упрёк за вредную привычку? Намёк на то, что хороший муж не позволил бы жене курить, или что хорошая дочь не курила бы вообще? Хотя ругать взрослую дочь за сигареты — это совсем странно по любым стандартам. Но может быть, Сол — который сам начал курить в четырнадцать, когда стащил первую пачку у очередного маминого ухажёра — просто чего-то не понимает в семейных традициях воспитания богатых семей.

[indent] — Да, виновен, — отвечает он с лёгкой улыбкой. — Но сейчас стараюсь поменьше.

[indent] Фридрих смеётся, негромко и добродушно.

[indent] — Я тоже стараюсь. Матильда уже много лет уговаривает меня бросить. К весне планирую завязать, врач настаивает. Но сейчас праздник, можно себе позволить. Отойдём на балкон, чтобы не мешать дамам своим дымом.

[indent] Соломон отмечает мысленно, что Фридрих не приглашает Дору. Хотя она тоже курит и она тоже могла бы присоединиться. Может быть, этот перекур — благовидный предлог для мужского разговора наедине? Для того самого разговора «зять-тесть», которого Сол боялся с того момента, как узнал о предстоящей поездке?

[indent] Они выходят на балкон — застеклённый, но всё равно холодный, с видом на заснеженный сад. Деревья стоят как белые скульптуры, их ветви согнулись под тяжестью снега. Только птичья кормушка на столбе выделяется ярким пятном, и вокруг неё суетятся какие-то маленькие птицы, кардиналы, кажется, с ярко-красным оперением. Сол успел схватить с крючка в прихожей свою куртку, Фридрих надевает пальто — тёмно-серое, явно кашемировое, с меховым воротником, которое выглядит так, будто стоит больше, чем весь гардероб Сола и Доры вместе взятый. Фридрих достаёт из внутреннего кармана пальто портсигар и вынимает оттуда две сигары. Настоящие сигары, толстые, тёмные, с золотыми ободками, на которых что-то написано по-испански.

[indent] — «Коиба», — говорит он, протягивая одну Солу. — Кубинские. Контрабанда, строго говоря, но у меня есть свои каналы.

[indent] Он подмигивает — и этот жест так не вяжется с образом строгого патриарха, что Соломон на секунду теряется.

[indent] — Благодарю, — Сол принимает сигару, прикуривает от предложенной зажигалки с выгравированными инициалами «F.K.».

[indent] Они стоят молча несколько секунд, выпуская клубы ароматного дыма и глядя на снег, который продолжает падать с серого неба мелкими хлопьями.

[indent] — Чем Вы вообще увлекаетесь в свободное время? — спрашивает Фридрих, нарушая молчание. — А то Долли рассказывала в основном про Вашу работу. Но человек не может состоять только из работы, правда?

[indent] — Сёрфинг, — отвечает Сол, затягиваясь сигарой. Густой ароматный дым с нотами кедра и шоколада наполняет лёгкие. Иногда пляжный волейбол, когда удаётся вырваться на выходные. Ну и готовка, как мы уже обсуждали.

[indent] Фридрих кладёт ему руку на плечо — тяжёлую, весомую, отеческую — и смеётся.

[indent] — У вас там, должно быть, пляжный сезон круглый год. Сёрфинг в январе — звучит как мечта. Здесь в январе только лыжи.

[indent] — Не совсем круглый год, — Сол мягко улыбается. — Бывают шторма. Особенно летом, в сезон циклонов. Один шторм, лет тридцать пять назад, чуть не уничтожил Дарвин. Мой... — он запинается на секунду, — ...меня тогда ещё не было, но люди до сих пор вспоминают.

[indent] — У вас там апокалипсис круглый год, если верить новостям, — замечает Фридрих с иронией, выпуская кольцо дыма, которое медленно расплывается в холодном воздухе. — Песчаные бури, наводнения, пожары, засуха. Пауки и змеи в каждом кусте. Акулы в каждой волне. И тем не менее — живут же люди. Да и Долли сбежала туда, хотя могла бы остаться дома, в цивилизованном мире.

[indent] Ты не ослышался — «цивилизованном мире». Можно подумать, что твоя родина всё ещё британская колония на краю света, куда продолжают ссылать бунтовщиков, контрабандистов, воров, предателей и пиратов, чтобы те тысячами подыхали в рабском труде во славу величия Короны. Но туда не ссылают преступников уже полтора века. И кстати, интересно, откуда сбежала ваша семья, герр Крюгер, после войны? И почему? Может, обсудим?

[indent] — Чем ей здесь не нравилось — до сих пор не понимаю.

[indent] Сол дипломатично направляет разговор в другое русло:

[indent] — В Сиднее всё хорошо, честное слово. Не так, как показывают в новостях. Самое страшное, что может случиться — это ожог в феврале, если забыть крем. И Доре нравятся солнце и океан, мы любим отдохнуть на пляже. А ещё воздух эвкалиптовый, для здоровья полезно.

[indent] Он благоразумно молчит — хоть и думает, хоть слова рвутся наружу — что Дора осталась в стране апокалипсиса из-за него. Ради него. Потому что выбрала его. Потому что он — её дом теперь, а не Бостон, не Нью-Йорк, не эта страна с её цивилизованным климатом и отсутствием ядовитых пауков.

[indent] Фридрих курит молча несколько секунд, глядя на снег, потом спрашивает:

[indent] — Расскажите мне о сёрфинге. Мне всегда было любопытно. Это ведь не олимпийский вид спорта?

[indent] — Пока не олимпийский, — соглашается Соломон. — Хотя ходят слухи, что могут включить. Так что, кто знает — может, однажды мы соберём все медали в этой дисциплине. У нас там каждый второй ребёнок учится сёрфить раньше, чем ходить. Ну, почти.

[indent] — Интересно, интересно…

[indent] Пауза, новая затяжка, кончик сигары тлеет алым угольком.

[indent] — Нравится Вам Бостон? — спрашивает Фридрих, меняя тему так плавно, что переход почти незаметен. — Какие первые впечатления?

[indent] Сол думает секунду, что ответить, чтобы не обидеть и не показаться грубым или неблагодарным.

[indent] — Здесь холодно, — говорит он наконец, выбирая вновь самый безопасный ответ. — Непривычно. Да и я здесь всего сутки, поэтому пока рано судить. Нужно больше времени, чтобы по-настоящему узнать город.

[indent] Фридрих кивает, и его взгляд скользит по куртке Сола. Той самой обычной куртке, которая была достаточно тёплой для сиднейского ночного июля, но которая здесь, в Бостоне, в минус пятнадцать, защищает примерно так же, как бумажный пакет.

[indent] — В такой одежде не удивительно, что холодно.

[indent] Сол напрягается — едва заметно, но напрягается.

[indent] Был ли это укол? Замаскированная критика? Ты ведь прекрасно видишь разницу — у тебя обычная куртка из спортивного магазина, у него кашемировое пальто с меховым воротником. Это намёк на недостаток средств? На то, что ты не можешь позволить себе нормальную тёплую одежду? На то, что ты — не того уровня, не того класса, не того достатка? Но ведь проблема не в деньгах — проблема в том, что в сиднейских магазинах в январе ты не найдёшь настолько тёплую одежду. Её просто не продают. Она никому не нужна в городе, где температура редко опускается ниже плюс десяти.

[indent] — У нас не бывает настолько холодно. Но свитера спасают, — отвечает Сол ровно, не позволяя голосу выдать раздражение или обиду. — Дора подарила мне один тёплый свитер. Как раз в июле.

[indent] — Это очень заботливо с её стороны, — говорит Фридрих, и его голос звучит... одобрительно? Или Сол это выдумывает?

[indent] — Да, она такая. Заботливая.

[indent] Сигарный дым поднимается к потолку застеклённого балкона, расплывается и постепенно исчезает.

[indent] — Насчёт подарков, — вспоминает Фридрих, и что-то в его тоне меняется. — Что Вы подарили Долли на день рождения?

[indent] И тут Сол понимает с той ледяной ясностью, с которой приходит осознание катастрофы — он в жопе.

[indent] Ты ничего не подарил. Ничего. Потому что Дора сама попросила, чтобы ты ничего не дарил. И ты послушал её. Ты сделал так, как она хотела, потому что её желания для тебя важнее традиций. Подаришь духи вечером, формально после её дня рождения. Но как, чёрт возьми, объяснить это её отцу? Как сказать, что ты даже не балуешь его дочь подарками? Что ты — муж, который обещал любить и заботиться — не подарил жене ничего в её праздник? Если ты солжёшь — придумаешь какой-нибудь подарок на ходу — он ведь спросит у неё: «Понравился ли тебе подарок мужа, дорогая?» А она не поймёт, о каком подарке речь. И он увидит, что ты солгал из-за такой ерунды, как ребёнок, который врёт про конфету.

[indent] — Дора не празднует, — говорит Сол, и это правда.

[indent] Фридрих поднимает седые и  густые выразительные брови.

[indent] — Неужели? Она так сказала?

[indent] — Да.

[indent] — Хм, — вздыхает Фридрих, и это «хм» повисает в холодном воздухе балкона как дым от сигары. Многозначительное, тяжёлое и непроницаемое. Он продолжает курить, глядя на снег.

[indent] Сол пытается реанимировать ситуацию и выкарабкаться из ямы, в которую сам себя загнал.

[indent] — Я подарю ей кое-что сегодня, — пытается он спасти положение — Когда мы вернёмся в гостиницу. У меня есть... один подарок. То есть формально не на день рождения, как она и просила, а просто так. Потому что увидел и подумал о ней.

[indent] Фридрих медленно и задумчиво кивает, не отрывая взгляда от заснеженного сада.

[indent] — У нас с Матильдой тоже есть подарки для Долли. Мы готовили их несколько недель. И Мария свой передала. И я бы не хотел... — он делает паузу, подбирая слова, — ...поставить Вас в неловкое положение. Понимаете? Если мы будем дарить подарки, а Вы — нет.

[indent] — Ничего страшного, — говорит Сол, стараясь, чтобы голос звучал легко, беззаботно, будто это действительно ничего страшного. — Я переживу. Честно. И сделаю подарок вечером — он должен ей понравиться.

[indent] Они докуривают сигары в молчании, которое заполняется только потрескиванием тлеющего табака и далёким щебетом птиц у кормушки. Потом возвращаются в столовую, Сол снова смотрит на Дору, которая всё это время оставалась наедине с матерью, сидела с ней за столом, о чём-то, возможно, разговаривала — и пытается прочитать по её лицу, по её глазам, по линии её плеч, всё ли в порядке. По его личным ощущениям — по тому, что Соломон видел своими глазами и слышал своими ушами — всё пока хорошо. Неожиданно, странно, сюрреалистически хорошо, если не начинать искать двойные смыслы в словах тёщи и зятя. Родители приветливые — улыбаются, шутят, расспрашивают с искренним интересом. Заботливые — предлагают чай, беспокоятся, не замёрзли ли гости, не голодны ли. Интересующиеся — задают вопросы о жизни, о работе, об увлечениях. Тактичные — не стали копать про его семью, когда Сол сказал, что не общается с родителями, приняли это как данность и двинулись дальше.

[indent] Так почему, чёрт возьми, Дора отзывалась о них хуже, чем о чудовищах из фильмов ужасов?

[indent] Может, это как с пауками? Она боится и ненавидит любого паука в радиусе километра. Даже если это милый маленький весёлый скакун размером с ноготь мизинца. Даже если это хрупкий сенокосец на тонких ножках, который висит в углу и никому не мешает. Даже если это пушистый паук-волк, который не ядовит и убегает от людей быстрее, чем они от него. Она выставляет пауков какими-то монстрами из австралийских кошмаров, какими-то смертоносными тварями, хотя многие из них совершенно безопасны для человека.

[indent] Может, с родителями — то же самое? Может, они один раз — один единственный раз, много лет назад — сделали или сказали ей что-то не то? Что-то, что ранило её детскую душу, что-то, что она запомнила на всю жизнь и никогда не простила. А время и расстояние размыли эту ссору до масштабов вселенской катастрофы, превратили обычный семейный конфликт в эпическую битву добра и зла. Тем более Долорес сбежала из дома в восемнадцать или девятнадцать — совсем юной, с гормонами, бушующими в крови, с юношеским максимализмом и особой способностью подростков превращать любую ссору с родителями в ядерную бомбу, в конец света и непоправимый разрыв…

[indent] Сол хмурится, понимая с неприятным и колючим чувством внутри, что он сомневается в Доре. И вот это — совсем нехорошо. Он не должен в ней сомневаться. Он обещал ей — не словами, но всем своим существом — доверять всегда и во всём. Безоговорочно. Без вопросов. Без сомнений. Она его жена, она знает своих родителей лучше, чем он — она прожила с ними восемнадцать лет, выросла в этом доме и знает, что скрывается за этими улыбками и любезностями. Но как тогда сопоставить её рассказы, её слёзы, её страх, её ненависть с тем, что Сол видит своими собственными глазами?

[indent] Ты будто ведёшь переговоры с террористами, взявшими в заложники твою жену. Правила переговоров весьма просты и сложны одновременно: не провоцировать, не угрожать, устанавливать контакт, искать общий язык. Самое главное — выжить вам обоим.

[indent] — Здорово, что вы вместе, — говорит Матильда с улыбкой, разливая чай по свежим чашкам. — Такие молодые и влюблённые. Прислушивающиеся друг к другу — а это ведь основа любых крепких отношений, не так ли? Умение слышать партнёра, уважать его желания. Хотя наша Долли — та ещё упрямица. Её не переспоришь, если она считает, что права.

[indent] Фридрих тихо смеётся, глядя на дочь с чем-то похожим на отцовскую нежность, на ту особую смесь гордости и смирения, с которой родители смотрят на детей, выросших не такими, какими их растили.

[indent] — Это точно. То из дома сбежит на другой конец страны, то поспорить любит по любому поводу, а уж тот школьный случай — даже вспоминать страшно…

[indent] Сол тепло и искренне улыбается, и его рука под столом находит ладонь Доры, гладит её успокаивающе.

[indent] — Да, она и сейчас такая, — говорит он со смехом в голосе. — Спорить с ней — всё равно что спорить с ураганом. Бесполезно и опасно для здоровья.

[indent] И думает о том, что он обожает Долорес именно такой. Упрямой до невозможности. Стойкой как скала, свободной как ветер и яркой как пламя. Не боящейся идти наперекор всему миру — родителям, обществу, традициям, ожиданиям. Делающей то, что считает правильным, даже если весь мир кричит, что она ошибается. Хотя ему сложно представить Дору в закрытой католической школе-пансионе. В ней от такого заведения осталась разве что стальная строгость взгляда и умение убить одним словом — но и это Сол в ней обожает.

[indent] — Вчера был особенный день, — говорит Матильда торжественно и мягко. — День рождения нашей девочки. И у нас для неё кое-что есть.

[indent] Фридрих встаёт из-за стола и подходит к одному из книжных шкафов, которые выстроились вдоль стены от пола до потолка. Сотни книг в кожаных переплётах — золотое тиснение на корешках, запах старой бумаги и библиотечной пыли. На одной из полок, среди томов, Сол только сейчас замечает три подарочных пакета — нарядных, с атласными лентами и бантами, явно приготовленных заранее и ждавших своего часа.

[indent] Сол наклоняется к Доре, чтобы шепнуть ей на ухо, но замечает что-то в её взгляде. И останавливается, не сказав ничего.

♫

[indent] Сол выходит из дома Крюгеров последним.

[indent] Дверь закрывается за его спиной с мягким щелчком — вежливым, воспитанным, безупречно смазанным щелчком дорогого замка в дорогом доме дорогих людей, которые только с хирургической точностью и безупречными столовыми манерами вскрывали его грудную клетку фамильным серебром, извлекали внутренности, раскладывали их на фарфоровых тарелках с ручной росписью и золотой каёмкой — и делали это с такой элегантной, отрепетированной непринуждённостью, что он даже не сразу понял, что происходит. Что с ним делают. Что от него остаётся.

[indent] Долорес уже на дорожке — уходит быстрым шагом, и её силуэт врезается в белизну заснеженной улицы как трещина в безупречной фарфоровой чашке из праздничного сервиза Матильды. Пар от её дыхания вырывается короткими злыми облачками и тут же растворяется в морозном воздухе, и каждый её шаг оставляет в свежем снегу глубокий чёткий след — решительный и направленный прочь, как можно дальше от этого дома с лазурно-зелёными обоями с птицами и фотографиями европейских соборов на стенах.

[indent] Сол стоит на крыльце и в его руках три подарочных пакета. Нарядные, с атласными лентами и бантами, с плотной матовой бумагой благородного тёмно-синего оттенка, с какой-то золотой тиснёной надписью на боку — «С днём рождения, Долли» — подписанные аккуратным каллиграфическим почерком человека, который, вероятно, специально практиковался в каллиграфии. Фридрих успел всунуть их ему в последний момент, в дверях, пока Матильда что-то говорила вслед про такси, про заторы на дорогах, про то, что они могут переночевать в доме — и пальцы Фридриха, крепкие пальцы концертмейстера с натруженными подушечками и артритом в суставах, сжали запястье Сола чуть дольше и чуть крепче, чем требовалось для простой передачи пакетов из рук в руки. Сол посмотрел ему в глаза — в эти проницательные, безмятежные глаза человека, привыкшего ловить фальшивую ноту в симфонии из восьмидесяти инструментов — и сказал:

[indent] — Нет. Спасибо. Мы пойдём. До свидания.

[indent] И поставил пакеты на пол прихожей, у самого порога, рядом с плетёной корзинкой для гостевых тапочек. Поставил аккуратно, не бросил — потому что даже сейчас, даже в этот момент, когда внутри всё горит и трещит по швам, он не позволит себе быть грубым в чужом доме. Потому что это их дом. Потому что они — родители Доры. Потому что если Сол хлопнет дверью или швырнёт пакеты на пол — это станет ещё одним доказательством того, что он не контролирует себя, что их дочь вышла замуж за человека, который не умеет вести себя в приличном обществе.

[indent] Теперь он натягивает куртку — ту самую тонкую, недостаточную для настоящей зимы — поверх чёрной рубашки, которую отгладил до состояния, достойного одобрения сержанта и всей его карательной педагогики. Рубашка, которая была безупречна три часа назад, теперь пропахла чужим домом — розмарином и тимьяном, сигарным дымом и лавандовым мылом из гостевой ванной. Сол заматывает шарф вокруг шеи на ходу, не останавливаясь и путаясь в длинных мокрых концах, которые хлещут его по лицу на ветру. Молния куртки не застёгивается с первого раза — пальцы онемели мгновенно, стоило только выйти на улицу. Со второго раза молния поддаётся, Соломон дёргает бегунок вверх до самого подбородка и ускоряет шаг, пытаясь догнать Дору, которая уже в паре метров впереди и продолжает удаляться по тихой пригородной улице мимо пряничных домиков с рождественскими гирляндами на фасадах.

[indent] Снег. Снег везде — под ногами, над головой, в воздухе, в глазах, за шиворотом, в ботинках, в лёгких, в самой ткани этого вывернутого наизнанку мира, где с неба падает замороженная вода, а люди считают это нормальным и даже красивым. Подошвы скользят по обледенелому тротуару, который коварно прячется под пушистым слоем свежего снега как засада, как ловушка, как личное оскорбление от города Бостона, адресованное персонально австралийцу. Сол чуть не падает дважды — первый раз нога уезжает вперёд на скрытой под снегом наледи, и он хватается за воздух обеими руками, балансируя на грани между вертикалью и позором. Второй раз — просто проваливается в сугроб по щиколотку, мокрый тяжёлый снег набивается за язычки ботинок, тает и промачивает носки.

[indent] Сол равняется с Дорой — наконец, задыхаясь от ледяного воздуха, который обжигает горло на каждом вдохе, с колотящимся от быстрой ходьбы сердцем и пульсирующей болью в висках. Смотрит сбоку — на её профиль в тусклом свете уличных фонарей, на стиснутые челюсти, на взгляд, направленный вперёд. Ждёт. Молчит.

[indent] Она не заговорит первой. Не сейчас. Может быть, не скоро. Ты чувствуешь это по тому, как она несётся через снег. Она носит невидимую броню, которую надела задолго до того, как научилась ходить. Задолго до тебя, задолго до Сиднея, задолго до полицейской академии. Эту броню ковали в том доме, из которого вы только что вышли, — ковали годами, слой за слоем, удар за ударом, ночь за ночью, замечание за замечанием. И сейчас эта броня стоит между вами плотнее любой стены.

[indent] Молчание. Только хруст снега под ногами — неровный и рваный, потому что Дора идёт быстрее, а Сол скользит и спотыкается, пытаясь не отставать. Далёкий гул машин на соседней улице. Где-то надрывно и монотонно лает собака, как сигнализация, которую никто не выключает. Ветер свистит между крышами пригородных домов, забираясь под куртку Сола, под свитер и под рубашку, до самой кожи, до костей, до того места, где живёт тепло — если оно ещё живёт.

[indent] — Здесь забегаловка рядом, там поедим и согреемся, — говорит наконец Долорес, доставая из кармана пачку сигарет. — Я там всегда пряталась, когда родители сводили меня с ума.

[indent] — Как скажешь, — отвечает Сол. Голос звучит глухо из-за шарфа, намотанного до самого носа. — Веди.

[indent] Он берёт протянутую сигарету негнущимися пальцами, зажимает фильтр между губами, которые ничего не чувствуют — онемели от мороза и от всего остального. Щёлкает колёсиком зажигалки — маленькой дешёвой пластиковой зажигалки, купленной в аэропорту, не чета золотой зажигалке Фридриха с выгравированными инициалами. Раз — искра, пламени нет. Два — искра, пламя вспыхивает и тут же гаснет, задутое ветром. Три — то же самое, и Сол сдавленно ругается сквозь стиснутые зубы. На четвёртый раз он прикрывает огонёк обеими ладонями, сложив их домиком вокруг кончика сигареты, защищая от ветра и снежинок, которые тут же лезут в щели между пальцами, — и наконец затягивается. Дым обжигает горло и ударяет в голову поверх головной боли, поверх тошноты и тупого гула в висках, который не утихает ни на секунду. Становится на мгновение теплее в лёгких — и это, пожалуй, единственное по-настоящему тёплое место во всём его теле прямо сейчас. Соломон  прячет руки обратно в карманы куртки. Сигарета торчит изо рта, пепел осыпается на шарф, дым срывается с тлеющего кончика и тут же исчезает в морозном воздухе, растворяясь бесследно.

[indent] Сол не нарушает тишину. Не пытается заговорить, не шутит — боже упаси, никаких шуток, — не спрашивает, не утешает, не кладёт руку ей на плечо. Просто идёт рядом и молчит, и его молчание — это не равнодушие и не обида. Это осторожность. Та самая осторожность, с которой идут по минному полю, обходят спящего крокодила или приближаются к раненому хищнику, который может в любую секунду вцепиться в протянутую руку — не от злости, а от боли.

[indent] Ты идёшь рядом с неразорвавшимся снарядом. Немецкого производства, если уж продолжать метафору. Одно неосторожное слово — и детонация. И тебя размажет по этому красивому пригородному тротуару так, что весной, когда растает снег, местные жители найдут только твои ботинки. Но и молчание тоже взрывоопасно. С каждой секундой тишины давление внутри растёт — внутри неё и внутри тебя, синхронно, как в двух сообщающихся сосудах, подключённых к одному источнику боли. Вы оба несёте свои бомбы по этой тихой заснеженной улице мимо пряничных домиков — и ни один из вас не знает, чья рванёт первой.

[indent] И это — вот это вот прямо сейчас — начинает бесить. Тихо, исподволь, как тлеющий уголёк под мокрой золой, который никак не может разгореться в полноценное пламя, но и потухнуть не желает. Бесит не Долорес — нет, не она сама, никогда она сама — а вот эта невозможность угадать. Невозможность предсказать, в какую секунду она повернётся и что именно Сол увидит на её лице — объяснение? обвинение? молчание? И нужно ли ему готовиться к удару или к объятиям, потому что с Дорой одинаково вероятно и то, и другое. А голова и без того раскалывается, череп гудит как рой ос, а от холода хочется просто лечь в ближайший сугроб, зарыться лицом в снег и сдохнуть, прекратив всё — эту поездку, этот вечер, это бесконечное хождение по чужому минному полю в чужой стране на чужом полушарии. И ещё этот ужин — весь этот вечер, от первого рукопожатия до последнего взгляда — пиздец, одним словом, не требующий дополнений и уточнений.

[indent] Ничего. Сейчас доберутся до забегаловки. Согреются. Поедят. И поговорят о том, что это было, — поговорят по-человечески, без скальпелей и фарфора, без золотых каёмок и подтекстов.

[indent] Спустя несколько минут быстрого шага Долорес сворачивает к двери с тусклой неоновой вывеской, мерцающей красновато-оранжевым сквозь пелену снегопада.

[indent] Внутри — тепло.

[indent] Тепло обрушивается как волна, обволакивающее, густое и настоящее тепло живого помещения, в котором пахнет жареным мясом, пивом, кофе и чем-то сладким из духовки, корицей или карамелью. И Сол замирает на пороге, позволяя этому горячему воздуху облепить лицо, просочиться под мокрую куртку и под промёрзшую насквозь рубашку, добраться до кожи, до мышц, до костей, до того места глубоко внутри, где живёт тепло, если оно ещё не сбежало окончательно, если оно ещё не улетело следом за его южной душой обратно в домой.

[indent] Обычная кафешка — из тех, что существуют в каждом городе мира и выглядят примерно одинаково на всех континентах, от Мельбурна до Эдинбурга, от Токио до Буэнос-Айреса, — но при этом каким-то необъяснимым образом умудряются казаться единственными и неповторимыми, уютными и спасительными, особенно когда ты заходишь с мороза и тебе нужно убежище от всего мира. Тёмное дерево обшивает стены — дуб или орех, Сол не разбирается, но текстура видна даже в приглушённом свете, глубокие тёплые прожилки, сучки и неровности настоящего дерева, а не той лакированной фанеры, которой обычно обшивают дешёвые бары. Обои тепло-багряные, с еле различимым узором, который проступает только если присмотреться: какие-то листья, может быть, или абстрактные завитки, стёртые годами и прикосновениями чужих спин. Золотистый свет ламп под матовыми стеклянными плафонами — не яркий и не тусклый, а именно такой, какой нужен: мягкий, тёплый, прощающий все грехи и все тени под глазами. Рождественские гирлянды всё ещё развешаны по карнизам и барной стойке — мелкие белые огоньки, целые созвездия маленьких электрических звёзд, мерцающие между рядами бутылок и пивными кранами из тусклой бронзы. В углу, справа от входа, стоит ёлка — невысокая, слегка облысевшая с одного бока, чуть покосившаяся влево, обвешанная стеклянными шарами всех цветов и размеров и серебристой мишурой, которая давно потеряла свой блеск и выглядит скорее печально, чем празднично. Под ёлкой лежат бутафорские подарки в обёрточной бумаге, завёрнутые в красное и зелёное, с бантами из дешёвой ленты, которые никто никогда не развернёт и которые так и пролежат здесь до февраля, а может быть, до марта, пока кто-нибудь не соберётся наконец убрать всю эту рождественскую бутафорию. Середина января, а Рождество в этой стране всё никак не закончится — на улицах, в витринах магазинов, на фасадах домов, в этой забегаловке с потёртыми деревянными панелями и мерцающими гирляндами. Из колонок, закреплённых под потолком в противоположных углах зала, льётся музыка — дрим-поп с женским вокалом, синтезаторные переливы, эхо-эффект на вокале, что-то мечтательное и нездешнее, что-то, что звучало бы уместно в финальных титрах фильма, где главный герой уходит в закат, проиграв всё, но сохранив какое-то туманное подобие достоинства.

[indent] Народу в кафе — человек двадцать, может быть, пятнадцать. Несколько сидят у барной стойки на высоких табуретах с потрескавшимися кожаными сиденьями, сгорбившись над своими стаканами и тарелками, погружённые в свои собственные вечера и свои собственные проблемы. Другие примостились за круглыми столиками, которые расставлены по залу без особого порядка, с потёртыми деревянными столешницами, испещрёнными кольцами от стаканов и царапинами. Парочка в углу, склонившаяся друг к другу, шепчущаяся о чём-то своём. Пожилой мужчина у окна, читающий газету при свете настольной лампы с зелёным абажуром. Женщина средних лет, стучащая по клавиатуре ноутбука с таким сосредоточенным выражением лица, будто от этого текста зависит судьба мира. И четверо мужчин — шумных, раскрасневшихся, распалённых пивом и спортивным азартом — которые смотрят футбольный матч на плоском экране, закреплённом на кронштейне над барной стойкой. Они сидят за большим столом, заваленным тарелками с крыльями и начос, стаканами и бутылками, салфетками и следами соусов, и громко комментируют каждый момент игры, хлопая ладонями по столу, выкрикивая одобрение или возмущение — «давай, давай, давай!», «да ты ослеп, какой нахуй офсайд!».

[indent] Два свободных столика. Один у самой двери — круглый, маленький, с двумя стульями, прямо рядом с входом, откуда при каждом открытии тяжёлой двери будет задувать ледяной воздух, бить по затылку и по спине тем самым бостонским морозом, от которого они только что сбежали. Нет. Сол проходит мимо, не останавливаясь, направляясь вглубь зала, ко второму свободному столику — у стены, в относительном уединении, подальше от двери и от сквозняков, ближе к источникам тепла и дальше от мира снаружи. Долорес, скорее всего, выбрала бы ближайший — потому что ближайший, потому что быстрее сесть, потому что ей сейчас плевать на всё, включая собственный комфорт, включая сквозняк и включая саму себя. Но Солу — Солу не плевать. Ей и без того достаточно холода, сегодня и за всю жизнь. Хватит.

[indent] Они садятся, сбрасывают верхнюю одежду на диванчик и кресло у столика. Официант приносит два ламинированных меню, с загнутыми уголками и пятнами от соусов на страницах, и ставит на стол. Молча и без лишних вопросов, без дежурного «добро пожаловать, как ваш вечер», без фальшивой профессиональной улыбки — просто ставит и уходит, безошибочно прочитав по их лицам, что сейчас не время и не место для светских любезностей.

[indent] Сол выдыхает. Закрывает глаза и прячет лицо в обеих ладонях — локти упираются в стол, пальцы вдавливаются в виски, в пульсирующие очаги боли, которые разрослись и слились в одну сплошную болезненную массу, занимающую весь череп от лобных долей до затылка. Давит сильнее — бесполезно, давление не помогает, ничего не помогает, таблетка обезболивающего, принятая в гостинице перед выходом, давно растворилась и выветрилась, не оставив после себя ничего, кроме горького привкуса и тщетной надежды. Потом проводит ладонями по лицу — медленно, с нажимом, сверху вниз, словно пытается содрать маску, которую носил весь вечер. Приглаживает волосы назад, убирая со лба влажные пряди, которые выбились из укладки, из той аккуратной причёски, которую Дора так старательно и с такой нежностью делала ему днём.

[indent] Тебе нужно оттаять. Не только физически — хотя и физически тоже, потому что ты сейчас чувствуешь свои пальцы примерно так же, как чувствуешь свои жизненные перспективы: никак. Туманно. С подозрением, что они, возможно, уже отмерли и отвалились, просто нервная система ещё не доставила эту информацию в мозг. Тебе нужно оттаять внутри — нужна пауза, нужна минута, хотя бы одна тихая минута, чтобы разобрать на составные части то, что произошло. Провести инвентаризацию повреждений. Составить список потерь. Оценить масштаб разрушений.

[indent] Потому что разрушения — есть. Они есть, и они серьёзные, и они гораздо обширнее, чем Сол предполагал, когда садился в такси по дороге сюда и сжимал руку Доры, готовясь к чему угодно. Он готовился к прямым ударам — к открытой враждебности, к презрительным взглядам, ледяному молчанию за столом, вопросам-допросам про его доход и образование, к едва скрываемому отвращению к человеку, который посмел жениться на их дочери без их благословения. Он готовился к войне — но вместо этого получил хирургическую операцию под общим наркозом, после которой просыпаешься и не можешь понять, что именно у тебя удалили, но знаешь только, что внутри болит.

[indent] Сол открывает меню. Буквы расплываются перед глазами — в глазах мелькают белые мушки, мелкие яркие точки, которые пляшут и кружатся по периферии зрения как рой светлячков, и тело прошибает коротким ознобом, непроизвольной дрожью от затылка вниз по позвоночнику, хотя в кафе тепло и радиатор под окном гудит вовсю. Лёгкое, невесомое и очень неприятное ощущение, что мозг не успевает за реальностью — мысли отстают от событий на полшага, звуки доходят с крошечной, но ощутимой задержкой, и весь мир вокруг кажется чуть ненастоящим, как смотришь через стекло, покрытое слоем тонкого инея. Недосып, джетлаг, нервы, холод, головная боль и полтора часа непрерывного психологического вскрытия за накрытым столом — всё это смешалось в идеальный коктейль, от которого реальность покачивается и плывёт.

[indent] Фридрих Крюгер пожал тебе руку. Матильда Крюгер обняла тебя на крыльце. Они усадили тебя за стол с белоснежной скатертью. Они накормили тебя тыквенным супом и индейкой, налили чай, предложили двадцатилетний скотч и кубинские сигары. Они спросили о твоих увлечениях и рассказали о своих путешествиях. Они улыбались — и при этом каждое третье их слово было скальпелем. Тонким, стерильным, сверкающим хирургическим инструментом, который входил под кожу так аккуратно, что ты даже не чувствовал момента разреза, даже не вздрагивал, даже продолжал улыбаться и кивать. И только потом — когда они уже плавно переходили к следующей теме, к следующему блюду, к следующему бокалу — ты замечал, что кровоточишь. Что ещё один кусок тебя лежит на их фарфоровой тарелке.

[indent] «Можем помочь с билетами, если нужно. Мы с радостью оплатим. Считайте это свадебным подарком с опозданием» — мы знаем, что вы не можете себе этого позволить. Мы знаем, что наша дочь — наша Долли, которая росла в этом доме среди каррарского мрамора и фотографий из Парижа, среди поездок в Сингапур и Марокко и на побережье Тосканы — теперь живёт на зарплату двух полицейских в стране, где всё хочет тебя убить. Мы знаем. И хотим, чтобы ты тоже знал, что мы знаем.

[indent] «В такой одежде не удивительно, что холодно» — посмотри на себя. Посмотри на свою куртку — и посмотри на кашемировое пальто с меховым воротником, в которое одет хозяин этого дома. Посмотри на свои ботинки, насквозь мокрые от снега — и на ручной работы оксфорды из итальянской кожи у порога. Видишь разницу? Мы видим. Наша дочь тоже видит, даже если делает вид, что не замечает.

[indent] «Чем ей здесь не нравилось — до сих пор не понимаю» — она сбежала от этого. От нас, от дома, от всего. К тебе. В страну на другом конце света, где люди ходят босиком по раскалённому песку и каждый второй куст хочет убить. Она сменила европейские соборы на пляж с ядовитыми медузами. Она выросла среди книг в кожаных переплётах, симфоний, фарфора и прислуги — и выбрала тебя. Ты — её награда или наказание? Ты уверен, что знаешь ответ? Потому что мы знаем.

[indent] «А было бы замечательно однажды познакомиться с вашими родителями. Собраться всем вместе, одной большой семьёй» — кто ты? Откуда ты? Что стоит за тобой — какой род, какая история, какая кровь? Никто и ничего? Перекати-поле без корней, без фамильного древа, без единой фотографии в рамке на стене? Так мы и думали.

[indent] И самое изощрённое заключалось в том, что ни одно из этих высказываний нельзя было предъявить как обвинение. Ни одно. Каждая фраза имела безупречное алиби — забота, вежливость, светская любезность и искренний интерес к жизни молодых. Попробуй только возмутиться, попробуй только поднять бровь и сказать «простите, что вы имеете в виду?» — и мгновенно окажешься тем самым дикарём из далёкой колонии на краю цивилизованного мира, который не понимает нормального человеческого общения, который видит злой умысел в невинном замечании о погоде, который настолько закомплексован и неуверен в себе, что обижается на доброту. «Какой же вы чувствительный, обиделись совершенно непонятно на что, мы же от чистого сердца». И всё. Шах и мат. Партия окончена, не начавшись, потому что правила этой игры — сложной, тонкой, многослойной игры, в которую Крюгеры играют всю жизнь и которой обучились, вероятно, ещё в утробе — эти правила написаны не для таких, как он.

[indent] Но ведь Сол не мог сорваться. Стратегически не мог позволить себе ответить, огрызнуться, защититься. Потому что каждый резкий ответ, каждое поднятое возражение, каждый намёк на то, что он чувствует подтекст за их словами — это аргумент в их копилку. Железобетонное доказательство их правоты. «Дорогая, мы же предупреждали — ты совершила ошибку. Посмотри на него. Посмотри, какой он нервный. Какой невоспитанный. Какой грубый, как мало в нём выдержки, как он не умеет держать себя в приличном обществе. Мы ничего плохого не имели в виду, а он взорвался». Каждое возражение — это ещё один камень, которым они потом забросают Долорес. Не Соломона — её. Потому что он будет далеко и забудет. А Дора будет помнить, что они были правы с самого начала.

[indent] И ты не мог ставить её перед выбором. Не имел права. Между тобой и ними. Потому что она приехала, хотя называет их чудовищами. Приехала, хотя боится и ненавидит. И это значит — их мнение для неё что-то значит. Что-то глубокое, первобытное, закопанное так глубоко в фундамент, что его невозможно ни выкопать, ни уничтожить. Ты не можешь требовать от неё — «забудь их, отрежь, вычеркни, выбери меня». Потому что это не выбор. Это ампутация. И решать, что ампутировать, может только она.

[indent] Поэтому Сол улыбался. Поэтому Сол пил чай из фарфоровых чашек и говорил о погоде, о сёрфинге, о морепродуктах. Поэтому хвалил клюквенный соус Матильды и открывал бутылку скотча двадцатилетней выдержки, и курил кубинскую контрабандную сигару. Поэтому терпел каждый удар и кивал, и улыбался, и отвечал ровным голосом, который давался ему с каждой минутой всё труднее, как пытаться удержать тяжёлую дверь, которую кто-то толкает с другой стороны со всё возрастающей силой. И ничем не показал, что чувствует, как от него отламывают куски, один за другим, и аккуратно складывают на край фарфоровой тарелки рядом с остатками тыквенного супа.

[indent] А может быть, они правы. Может быть — и вот это самое страшное, самое ядовитое, что ты вынес из этого дома — может быть, они просто говорили правду. Без скальпелей, без двойных смыслов, без подтекста. Просто — правду. Такую, какой ты её не хочешь видеть.

[indent] Потому что объективно — если отбросить все защитные механизмы, все рационализации, все «но я стараюсь» и «но я люблю её» — объективно они правы. Сингапур, Марокко, Калифорния, Тоскана, Португалия, бутылка портвейна из каждой поездки и фотографии европейских соборов на стенах — это мир, в котором Долорес выросла. Это то, что было для неё нормой, повседневностью, привычным фоном жизни. Каррарский мрамор на столешницах кухни, медные кастрюли из Парижа, винная коллекция на полке у окна, кашемир, жемчуг, фарфор с ручной росписью. Мари и её муж — которые были недавно в Марракеше. Фридрих и Матильда — которые останавливались в том самом «Раффлзе», и каждый вечер пили по коктейлю из ностальгических соображений. Вот их мир. Вот их скорость. Вот их высота.

[indent] А Соломон — коп из Сиднея. Двадцать восемь лет, зарплата государственного служащего и квартира в спальном районе. Человек, который привёз в подарок бутылку вина, которую хозяева не будут пить, и букет белых калл, которые завтра увянут. Человек, у которого за спиной — не фамильное древо с корнями в европейской аристократии, не кожаные переплёты и фотографии соборов, не концертные залы и университетские кафедры, а пустота с двойным геноцидом. Ничего. Дыра в форме семьи. Перекати-поле без родословной, без тыла, без надёжного фундамента, на который можно опереться, когда земля уходит из-под ног.

[indent] Сол не может отвезти Дору в Сингапур — точно не в этом году, может быть, не в следующем. Не может купить ей жемчужное ожерелье с бусинами размером с горошину, не может одеть в кашемир и посадить за стол с фарфором ручной работы, не может открыть бутылку двадцатилетнего скотча в обычный вторник вечером, потому что настроение. Даже если он будет пахать как проклятый, без выходных и отпусков, если возьмёт вторую смену и третью, если будет работать сутками и браться за каждое дело, которое ему бросят на стол, — даже тогда он не сможет соревноваться с тем, что у Долорес было до него. С тем миром, из которого она ушла. С тем комфортом, к которому она привыкла, пока росла в этом доме с высокими потолками и книжными шкафами от пола до потолка.

[indent] Он забрал её оттуда. Из безопасной привычной, богатой Америки — в Австралию, где пауки прячутся в каждом тёмном углу, а Дора ненавидит пауков так, что рычит при виде сенокосца на тонких ножках. Из жизни, где можно было полететь в Европу «на выходные» — в жизнь, где поездка к её собственным родителям требовала месяцев накоплений, отказа от нормального медового месяца и двадцати двух часов в тесном кресле эконом-класса.

[indent] Ты отнял у неё другую жизнь. Может быть, не нарочно — может быть, даже не осознавая. Но отнял. Отнял возможность быть с кем-то, кто мог бы дать ей всё то, что у неё было в юности. Ты не этот человек. Ты никогда им не будешь. И вместо того чтобы сделать её жизнь лучше — разве не это обещание мужа, разве не это должен делать тот, кто клялся любить и заботиться? — ты сделал её жизнь... проще? беднее? свободнее? Или просто — другой? И «другой» — это достаточно?

[indent] Сол смотрит в меню невидящим расфокусированным взглядом — буквы и цифры плывут перед глазами, сливаются в серую бессмысленную кашу, как снег за окном. Погано. Погано так, будто в душу насрали, вытерли ноги и ушли, аккуратно прикрыв за собой дверь.

[indent] Потом к столу подходит официант, и Сол отвлекается — поднимает голову, моргает, возвращаясь в реальность из того тёмного омута, в который провалился.

[indent] — Ром, — говорит он. Голос звучит хрипло — от сигаретного дыма, от холода, от всего, что накопилось за этот бесконечный день. — Безо льда, пожалуйста.

[indent] Официант кивает и уходит, и Сол наконец поднимает взгляд от меню и смотрит на Дору. На свою жену, на свою зиму. И тут Сол вспоминает — с запозданием, с виной, с тем острым чувством стыда — что он провалился в собственные мысли и забыл о ней. Забыл, что ей сейчас хуже. В сотни раз хуже, чем ему. Потому что это не его родители кромсали его скальпелями за ужином — это её родители. Её мать, её отец, люди, которые дали ей жизнь, которые должны были любить её безусловно, которые первыми в мире должны были встать на её сторону — и которые вместо этого год за годом, раз за разом выбирали делать ей больно. Когда чужие люди причиняют тебе боль — это рана, и раны заживают, рубцуются и бледнеют со временем, превращаются в тонкие белые линии на коже, которые почти не видны, если не знать, куда смотреть. Но когда те, кто создал тебя, причиняют боль — это не рана. Это перелом, который срастается криво, и его ломают заново, чтобы срослось правильно. И снова — криво. И снова ломают. И снова. И снова. Пока кость не превращается в крошку.

[indent] О себе потом. Сейчас — она. Всегда сначала она.

[indent] Сол тянет руку через стол — медленно, открыто, так, чтобы Дора видела его движение. Кладёт ладонь ей на плечо — не сжимает, не притягивает к себе, не давит. Просто кладёт. Ощутимо и тепло, всем весом своей руки, чтобы она почувствовала — он здесь. Что он никуда не делся. Что он всё ещё на её стороне. Всегда был. Всегда будет.

[indent] — Ты как? — спрашивает Сол. И добавляет, глядя ей в глаза — в эти тёмные, «правда блестящие» глаза, в которых сейчас только усталость и что-то разбитое: — Только не говори «нормально». Потому что ни хрена не нормально.

[indent] Он смотрит на неё — внимательно, считывая каждую линию её лица.

[indent] — Они что-то сказали, пока меня не было рядом?

[indent] Сол делает глоток тёплого воздуха, трёт переносицу устало.

[indent] — Хотя знаешь, когда ты встала и сказала «мы уходим» — это было впечатляюще. Твой отец даже не успел рта открыть. Только в следующий предупреждай, прежде чем устроить эвакуацию. Потому что привет, я на улице в одном ботинке, а ты уже за углом, как тот самый ураган. И я бегу за тобой как... — он обрывает себя, качает головой. — Неважно. Забей.

♫

[indent] Из колонок над барной стойкой вместо тягучего дрим-попа теперь летит что-то другое — инди-рок, гитарный и хриплый, с надрывным мужским вокалом, который звучит так, будто певец курит по три пачки в день, пьёт виски из горла и гордится каждым из этих решений. Басовая линия вибрирует в столешнице под ладонями Сола — он чувствует её кончиками пальцев, чувствует в стакане, чувствует в собственных зубах, в дёснах и в челюсти, в и без того раскалывающемся и молящем о пощаде черепе. Музыка входит в резонанс с головной болью — басовые частоты совпадают с пульсацией в висках, и каждый удар бас-бочки отдаётся вспышкой тупой белой боли где-то за левым глазом, там, где, кажется, лопнул какой-то мелкий сосуд от напряжения, от недосыпа, от всего. Четвёрка футбольных фанатов у экрана взрывается то ли радостью, то ли яростью, хрен их разберёшь. Кулаки бьют по столу, кто-то хватается за голову обеими руками, запрокидывая лицо к потолку, кто-то вскакивает на ноги так резко, что стул с грохотом опрокидывается, и орёт в экран, растопырив пальцы и тряся ими в воздухе, будто игроки на поле за тысячи миль отсюда могут его услышать и принять к сведению его экспертное мнение. Пиво плещется через края стаканов и растекается золотистыми лужицами по столу и капает на пол, смешиваясь с крошками от начос и каплями острого соуса. Звенят стаканы за барной стойкой — бармен расставляет чистые после мойки, и стекло стукается о стекло с хрустальным звоном, который почему-то режет Солу по нервам острее всего — тонкий чистый звук, который не виноват ни в чём, но попадает точно в ту частоту, на которой вибрирует его измученная нервная система. Хлопает входная дверь — парочка из дальнего угла, та самая, что шепталась весь вечер, выходит на мороз, и в кафе на две секунды врывается ледяной сквозняк, долетающий даже до их столика у стены, мазнув по щеке Сола ледяным пальцем и напомнив — мир снаружи всё ещё существует и всё ещё хочет его убить.

[indent] А Сол держит в ладони стакан с ромом и смотрит на Долорес.

[indent] Которая вот прямо сейчас спихивает его руку со своего плеч, будто стряхивает с себя что-то мерзкое и ядовитое, будто Сол чумой прокажённый, а его прикосновение вдруг стало невыносимым. Движение плеча, и его ладонь, которая этой ночью гладила её волосы, и позавчера держала её лицо, когда они целовались в аэропорту перед регистрацией, и сегодня переплеталась с её пальцами в такси по дороге в ад, — его ладонь соскальзывает с её плеча и повисает в воздухе на мгновение, прежде чем Сол опускает её на стол.

[indent] Ну вот опять. Опять он что-то не то сделал, не то сказал, не так посмотрел, не той рукой потянулся, не тем тоном произнёс, не в ту секунду открыл рот — опять, в который раз за этот длящийся уже целую вечность день. Ещё один промах в бесконечной серии промахов, ещё одно попадание мимо мишени, которая движется, меняет форму и размер, и которую невозможно просчитать и зафиксировать на месте хоть на одну минуту.

[indent] — Как кто? Договаривай. Раз начал.

[indent] Сол смотрит на Дору прямо. Не отводит взгляда, не опускает глаз, не прячется за стаканом или за меню, не утыкается в телефон. Только чуть иронично приподнимает брови. И ждёт, спокойно и неподвижно, как человек, который видит приближающийся товарный состав и понимает, что прыгать уже некуда, а единственное, что остаётся — это встретить удар с открытыми глазами и выражением «ну, было весело, всем пока и до свидания» на лице. Ждёт, обхватив пальцами стакан с ромом, что сейчас прилетит. Потому что прилетит, это Соломон знает наверняка, вопрос только в калибре и в направлении удара.

[indent] — Боишься? Не хочешь спорить с ураганом?

[indent] Забавно.

[indent] Забавно, блядь. Очень забавно. Просто невыносимо смешно. В том чёрном смысле слова, когда смеяться совершенно не хочется, но рот кривится сам собой в гримасе, которая одинаково похожа и на улыбку, и на оскал. У Сола сейчас голова раскалывается так, будто кто-то забивает ржавые железнодорожные костыли в череп. В глазах мелькают белые мушки, тело прошивает ознобом каждую минуту, реальность слегка плавится по краям, как изображение на сломанном телевизоре. Но странные мысли сейчас не у Сола, а у Доры. Она решила, что он её боится. Она на полном серьёзе убеждена в том, что Соломон, который её любит так сильно, что иногда задыхается от этой любви, как задыхаются на высоте, где воздух слишком разрежен для нормального дыхания — что он её боится. Её. Свою жену. Свою Дору.

[indent] Его миролюбивость, терпение, безразмерная готовность принимать, прощать, гасить, сглаживать, не реагировать, не взрываться, не отвечать ударом на удар — всё это Дора принимает за страх, за трусость и слабость. Словно человек, который выбирает не кричать, делает это потому, что не может, а не потому, что не хочет. Будто тот, кто не бьёт в ответ, не бьёт потому, что боится, а не потому, что любит слишком сильно, чтобы причинять боль.

[indent] Что там Долорес говорила про своих родных? Не смотреть им в глаза — они чувствуют страх? Ну что ж. Раз они родня, значит, это правило распространяется и на неё. Не показывать страха. Не опускать взгляд. Смотреть прямо. И Сол смотрит — прямо ей в глаза, назло, упрямо и не мигая, не прячась за иронией или за мягкостью, или за «я понимаю, тебе больно», которым гасят вспышки гнева, как пожарные гасят огонь пеной и водой, собственным телом, если потребуется. Смотрит в эти тёмные глаза, которые он видел во смеющимися и плачущими, сонными и яростными, нежными и ледяными, затуманенными от желания и кристально ясными от злости, и в которых сейчас нет ни тепла, ни мягкости — есть только сталь.

[indent] — Похоже я тебе пиздец мешаю.

[indent] Каждое слово как укол. Выверенный, рассчитанный, попадающий точно в оголённый нерв, который и без того пульсирует болью после сегодняшнего вечера. И с каждым её словом Солу становится хуже, словно кто-то закручивает стальные тиски вокруг его черепа, и с каждым оборотом давление усиливается, и Долорес перед ним слегка двоится, её лицо на секунду становится нерезким и расфокусированным, как фотография, снятая дрогнувшей рукой.

[indent] — Сол, блять, я тебе такси закажу, только езжай в отель и не трогай меня, у тебя такое кислое лицо, как будто я к себе привязала и заставила жениться.

[indent] Вот и всё. Вот оно — дно. Ты его нашёл. Можешь воткнуть флажок, написать свои инициалы и дату. Семнадцатое января, Бостон, штат Массачусетс, кафе с облысевшей ёлкой и пьяными футбольными фанатами. Место и время обнаружения дна.

[indent] Привязала.

[indent] Заставила.

[indent] Жениться.

[indent] Три слова. Три обычных повседневных слова, которые в любом другом контексте были бы просто словами. Воздухом. Ничем. Но здесь и сейчас, после всего, что Соломон проглотил, стерпел, пережил и усвоил за те два с половиной часа за столом четы Крюгеров, улыбаясь и кивая, после всего этого…

[indent] Она знала, куда бить. Она знает карту твоих уязвимостей — потому что ты собственноручно её нарисовал, цветными карандашами. Обвёл каждую трещину жирным маркером, подписал каждый незащищённый участок, поставил стрелки и пометки «здесь больнее всего» — потому что это называется доверием. Потому что так устроена близость — ты открываешь себя целиком, с потрохами, без брони, без щитов, показываешь все свои переломы, плохо зажившие раны, где кость срослась криво. И надеешься — наивно, глупо, отчаянно — что она, которой ты показал всё это, не будет бить именно туда. Потому что ты решил, что с ней безопасно. И вот когда она всё равно бьёт, боль оказывается непропорциональна силе удар.

[indent] И внутри Сола что-то — терпеливое, мягкое, эластичное, бесконечно растяжимое, то, что гнулось весь день и весь вечер и не ломалось, то, что позволяло ему вежливо улыбаться и дипломатично отвечать, когда хотелось встать из-за стола и уйти — что-то наконец рвётся. То терпение человека, который изо всех сил старался быть тем, кем от него ожидали — и оказалось, что этого всё равно мало.

[indent] Потому что мало того, что родители Долорес два с половиной часа культурно и интеллигентно вытирали об него ноги, а Дора даже не заметила. Не повернулась к нему ни разу за весь этот бесконечный ужин с выражением «я знаю, что тебе сейчас тяжело, я вижу, я рядом, держись». Ни разу. Она была занята своей собственной войной, которая прошло в этих стенах. И Сол понимает это — господи, он понимает, правда понимает, он не чудовище и не эгоист, он знает, что её боль старше и глубже его боли. Но понимание не обезболивает, а знание причин не залечивает. Можно сколько угодно говорить себе «ей сейчас хуже, не время для моих обид» — но факт остаётся фактом: он сидел за тем столом один.

[indent] А теперь ещё и это. Будто их свадьба — лучший день в его жизни — будто это было не его, Сола, решение, не его выбор и не его счастье, а её одолжение. Как благотворительная акция в пользу бедных и бездомных. Будто он — обуза и груз на шее, который Дора тащит через снег и лёд из чистого упрямства, потому что слишком горда, чтобы бросить, но не потому, что любит, и не потому, что хочет. А потому что уже привязала — и развязывать лень. Или стыдно. Или некогда.

[indent] У Сола ведь нет никого из родных кроме Доры. Вообще никого — ни одной живой души на этой планете, которая знает, какой он пьёт кофе, которая слышала его голос во сне, которая видела его утром заторможенного и неуклюжего, и не отвернулась. Ни семьи за спиной — той семьи, которую можно позвать на Рождество и на которую можно опереться, когда мир рушится. Долорес — единственный человек и единственный голос в тишине его пустого мира. И она это знает. Она прекрасно знает, как мало у него есть. И всё равно бьёт с прицельностью снайпера, с инстинктом хищника, с тем особым чутьём на чужую уязвимость.

[indent] И вот тут — на этих словах, на этом ударе ниже пояса, который прилетает от самого близкого, от единственного человека, которому он доверил всё — терпение заканчивается.

[indent] Потому что Сол видит, как бесит Долорес. Прямо сейчас — видит. Само его присутствие, его рука на её плече, вопрос «как ты?», его взгляд и голос. Всё не так, всё мимо, всё раздражает, и попробуй угадай, где именно он провинился, — кроме самого факта своего существования, кроме того, что он здесь, рядом, живой и дышащий, со своим кислым лицом и своей недостаточностью. Отвечал её родными вежливо, потому что любит её. Не ввязывался в конфликт, потому что не хотел ставить её перед выбором. Играл в дипломатию, потому что каждое его возражение стало бы оружием в их руках против неё. А Дора за всё это платит ему «привязала и заставила».

[indent] Может быть, они правы. Может быть, ей действительно нужен кто-то другой — кто-то, кто не будет вечно недотягивать. Кто-то более терпеливый, более богатый, более состоятельный, более авторитетный. Кто-то из их мира. Подобное к подобному — так ведь принято? Так ведь устроена жизнь — по ступеням, по слоям, по уровням, и каждый знает своё место, и каждый знает свой потолок. И ей нужен кто-то, кто не будет принимать её такой, какая она есть, — потому что ей, видимо, это не нужно.

[indent] Ты несёшь хуйню. Это не правда. Это боль, которая притворяется логикой. Но прямо сейчас тебе всё равно, правда это или нет. Прямо сейчас — тебе просто больно.

[indent] Соломон ведь ей не нужен. Дора сама всё решает — когда сорваться, когда уйти, когда остаться, когда бросить обвинение и когда сбежать из-за стола, не предупредив. Сегодня она даже не посмотрела на него, прежде чем встать и объявить «мы уходим». Решила за двоих, будто его мнение ничего не значат. Как будто он всего лишь приложение к ней. Аксессуар. Муж в скобках, мелким шрифтом, примечание к основному тексту. А завтра что? Послезавтра? Через год? Любит — недостаточно. Защищает — недостаточно. Заботится — тоже недостаточно. На него можно сорваться — потому что вот такой он, безнадёжно любящий, не протестующий и безопасный.

[indent] Сол медленно ставит стакан с ромом на стол и смотрит на Долорес устало, больно и зло. Да, зло. Впервые за весь этот разрушительный день — по-настоящему зло. Не на неё — нет, не на неё, никогда на неё. Или… на неё тоже. Немного. Самую малость. И он ненавидит себя за это «немного», ненавидит с той же силой, с какой любит её, — но оно есть, оно здесь, и оно горит, и он не может потушить, не может загнать обратно, не может сделать вид, что его нет.

[indent] — Договорить? — переспрашивает Сол. Голос — ровный. Слишком ровный, неестественно ровный, как поверхность воды за секунду до того, как из глубины поднимется что-то огромное и чёрное. — Ладно.

[indent] Он облизывает пересохшие от холода губы, на которых всё ещё горчит ром и табачный дым от кубинской сигары Фридриха.

[indent] — Я бежал как щенок. Вот так это выглядело со стороны. Спасибо, что спросила.

[indent] Инди-рок из колонок бьёт по вискам, гитарные рифы наслаиваются друг на друга как слои боли — головная, сердечная, обида, злость, усталость, отчаяние, — и Сол чувствует каждый удар просто ещё одним элементом этого невыносимого вечера, как снег за окном, и как холод, и как взгляд Долорес, и как этот чёртов запах розмарина, который до сих пор держится на его рубашке, напоминая о чужом доме и чужой кухне.

[indent] Глоток рома — обжигающий и горький, прокатывающийся по горлу как жидкий огонь, оседающий в пустом желудке тяжёлым горячим шаром. Взгляд глаза в глаза, без страха, без малейшей капли страха.

[indent] — А ещё тебе ведь поругаться хочется, — Соломон знает, что это жестоко. Знает, что за это прилетит. И говорит всё равно, потому что терпение — не бесконечный ресурс, не неиссякаемый колодец и не волшебный источник из сказки, который течёт вечно. — С родителями не вышло — но со мной-то можно. Я же стерплю, да? Хороший, послушный. Побегу, куда скажешь, и промолчу, когда пошлёшь. Ну давай, нападай. Что ещё я сделал не так сегодня? Говори. Полный список, пожалуйста. Потому что я, — голос Сола ломается на секунду, трещина пробегает по этой контролируемой тихой злости, и Сол стискивает зубы, давит эту трещину как давят окурок о дно пепельницы, — я заебался угадывать. Утром — заткнись. Днём — не дыши. Вечером — не трогай и вали в отель. И всё равно не так.

[indent] Он наклоняется вперёд, локти на стол, пальцы обхватывают стакан, чуть белеют костяшки, ром колышется внутри, маслянисто и темно.

[indent] — А «привязала и заставила жениться» — это вообще красиво. Просто охуенно. Да, извини, что лицо кислое и что не сияю, недостаточно праздничный. Извини, что такой вот не идеальный.

[indent] Наконец-то вываливает всё, что копилось, что глотал, и давил, и утрамбовывал внутри, слой за слоем, удар за ударом, — все два с половиной часа вежливых улыбок и фарфоровых чашек, всю дорогу в такси, все мысли о Сингапуре и Марокко и каррарском мраморе, всё это ядовитое, разъедающее «я недостаточно». Потому что плотина уже рухнула, и вода несёт всё, и грязь, и камни, и обломки, и куски фундамента, и вещи, которые Соломон не хотел Доре показывать. Никогда. Вещи, которые он прятал на самом дне.

[indent] Где-то на заднем плане, в другом мире и в другой реальности, которая существует параллельно с их ссорой и совершенно ею не затронута — один из футбольных фанатов поворачивается к их столику всем корпусом и орёт через весь зал, перекрывая музыку и гомон:

[indent] — Эй! Потише там, а! Люди матч смотрят!

[indent] Сол громко рявкает, на секунду повернувшись и встречаясь взглядом с мужчиной, с той интонацией, которую он использует на улицах, когда кто-то очень сильно ошибается в выборе момента для претензий:

[indent] — Ебало завали.

[indent] И возвращается к Доре, и выдыхает, длинно и тяжело. С судорожным хрипом, который идёт откуда-то из самого дна лёгких, где скопился весь воздух этого дня — чуждый бостонский, пропитанный сигарным дымом балкона, домашний из гостиной, ледяной уличный и тёплый кафешный. Всё выходит одним долгим выдохом, и вместе с воздухом выходит что-то ещё — не злость, потому что злость остаётся, она никуда не уходит, она сидит внутри, горячая и колючая, — но что-то рядом с ней. Что-то вроде пружины, которая была сжата до предела и наконец разжалась.

[indent] Сол трёт лицо обеими ладоням, вдавливая пальцы в глазницы, в скулы, в челюсть, будто пытается вмять себя обратно в какую-то форму, из которой его вытащили и смяли как бумажный комок. Боже, как он устал. Устал от этого дня, от этого города, от этого неба, низкого и серого, давящего на макушку как крышка гроба. От холода, который пробирает до костного мозга, от головной боли, которая не даёт думать, не даёт видеть, не даёт быть — просто пульсирует, тупая и монотонная, бесконечная, как часы с маятником в прихожей дома Крюгеров. От того, что каждое его слово сегодня — неправильное. Каждый его жест — не вовремя. Каждая его попытка — мимо цели. От того, что утром он был виноват, потому что спросил. Днём — потому что существовал. Вечером — потому что любил. А сейчас — потому что посмел спросить «как ты».

[indent] Устал быть недостаточным. Для Доры — недостаточно нежным, недостаточно жёстким, недостаточно правильным. Для её родителей — недостаточно во всём, от фамилии до страны, от акцента до столовых приборов, от отсутствия семьи до присутствия совести. Для самого себя — недостаточно умным, чтобы понять, что происходит, недостаточно сильным, чтобы это вынести, и недостаточно мудрым, чтобы знать, что делать дальше. Устал улыбаться, когда хочется кричать. Устал молчать, когда хочется ответить. Устал бежать за кем-то по колено в снегу, не зная, ждут ли его на финише — или гонят прочь.

[indent] Просто — устал.

♫

[indent] У Сола ещё оставалась надежда.

[indent] Маленькая, жалкая, упрямая надежда, как последний уголёк на дне костра, который залили водой, засыпали землёй, утрамбовали каблуком, сверху положили бетонную плиту и для верности припарковали грузовик. Надежда, что вот сейчас Дора услышит себя со стороны. Поймёт, что ткнула туда, где болит сильнее всего, — туда, куда нельзя, куда запрещено, куда не бьют даже на войне, потому что есть вещи, которые не прощает даже женевская конвенция. Что если не извинится — нет, Сол не ждёт от неё извинений, Долорес скорее проглотит собственный язык, чем произнесёт слово «прости» в разгар ссоры — то хотя бы скажет, что погорячилась. Что не это имела в виду. Что слова вырвались от боли и от усталости, а не от правды. Хоть что-нибудь. Хоть полслова. Хотя бы: «Ладно. Я была не права. Это было лишнее».

[indent] Надейся. Ты всегда надеешься — это твоя главная добродетель и твой главный порок. Ты надеялся, что ужин пройдёт нормально. Ты надеялся, что головная боль пройдёт от таблетки. Ты надеялся, что она оценит твоё молчание, твоё терпение, твоё проглоченную гордость. И ты всё ещё сидишь здесь, с разбитым сердцем и раскалывающейся головой, и надеешься? На что? На чудо?

[indent] Статистически вероятность того, что Долорес сейчас произнесёт не саркастичное «прости-извини» в контексте, предполагающем её собственную вину, составляет примерно ноль целых ноль-ноль-ноль-ноль-три десятимиллионных процента. Плюс-минус погрешность.

[indent] Нет, пошёл-ка Соломон нахуй с такими мечтами.

[indent] — Я просила тебя об одной вещи. Одной. По-настоящему важной.

[indent] Голос Долорес — холодный, ровный и отточенный как лезвие скальпеля, о который можно порезаться, просто проведя пальцем. Голос, которым допрашивают подозреваемых на третий час в камере без окон, когда адвокат уже заснул, а кофе давно кончился. Она отбрасывает все его слова, как всё, что Соломон говорит — его боль, его обида, его два с половиной часа проглоченного унижения — это белый шум, статика в эфире, которую можно выключить, повернув ручку громкости до нуля.

[indent] — Ты ею пренебрег и сказал этим чертям, меня родившим, что они правы.

[indent] Что?

[indent] — Спасибо, Сол!

[indent] Что, блядь?

[indent] «Спасибо» — ядовитое, токсичное, радиоактивное, с периодом полураспада в тысячу лет и зоной поражения от их столика до самого горизонта. Это «спасибо» можно использовать как биологическое оружие, и если его разлить в водоёмы, оно способно отравить питьевую воду среднего европейского города на три поколения вперёд.

[indent] — Тебе понравилось, надеюсь? Классно быть любимым сыном?

[indent] Стоп. Стоп. Стоп. Где Сол сказал, что они правы? Где? В какой момент? За каким блюдом? Между тыквенным супом и индейкой? Между перекуром на балконе и клюквенным соусом в хрустальном соуснике? Потому что Соломон весь ужин только и делал, что был громоотводом. Он защищал Дору от сравнения с золотой сестрёнкой Мари, которая правильная дочь, беспроблемная, та, на которую не нужно тратить нервы. Когда Фридрих ввернул про «цивилизованный мир», произнеся это так, будто Австралия — это колония каторжников с кенгуру вместо общественного транспорта, и Сол перевёл разговор на эвкалиптовый воздух и пляжи, не сорвавшись и не огрызнувшись. Он не портил Доре репутацию тем, что не ввязывался в конфликт — не рычал на тёщу, не швырнул скотч тестю в лицо, не встал из-за стола и не сказал «знаете что, уважаемые Крюгеры, идите-ка вы оба в жопу». Сол вежливо улыбался и играл в дипломата — и не потому что ему нравилось, не потому что ему было хорошо, не потому что «классно быть любимым сыном», нет, блядь, а потому что каждая его вспышка стала бы гвоздём в её, Доры, гроб.

[indent] Ну так в какой момент Сол её предал?

[indent] И вот это обвинение ложится поверх предыдущего, поверх «привязала и заставила», спихнутой руки и брезгливого взгляда, поверх всего, что Сол уже вынес за сегодня. Ложится — и давит. Потому что Дора на полном серьёзе убеждена, что Сол её предал. Что он сел за стол с её мучителями, принял их еду и их ласку и кивал, и соглашался, и продал её за тарелку супа и стакан скотча. Как Иуда за тридцать сребреников, только дешевле, без божественного масштаба и без библейского драматизма. Просто тихое бытовое предательство за обеденным столом в пригороде Бостона, между индейкой и десертом.

[indent] Сол слушает. Не перебивает, хотя хочет, и каждое невысказанное слово причиняет почти физическую боль, и ему хочется встать и заорать: «ДА КОГДА?! КОГДА Я ЭТО СКАЗАЛ?! ПРОЦИТИРУЙ! ДОСЛОВНО! С УКАЗАНИЕМ ВРЕМЕНИ И БЛЮДА!» Но он не встаёт. И не орёт. Потому что Сол не орёт на людей, которых любит, даже когда эти люди засовывают руку ему в грудную клетку и выкручивают сердце как мокрую тряпку.

[indent] — И какая я, извините-простите, НЕИСПРАВИМАЯ.

[indent] Слово взрывается в воздухе между ними — громкое и яростное, и звенит в ушах ещё несколько секунд после того, как Дора замолкает. Сол чувствует его физически как удар по лицу. Он открывает рот, и ответ вылетает раньше, чем он успевает его обдумать, взвесить или отфильтровать, раньше, чем включается та часть мозга, которая отвечает за самосохранение. Вылетает без вежливой обёртки и без подстраховки, без инструкции по применению и гарантийного талона:

[indent] — Я не собираюсь тебя ИСПРАВЛЯТЬ.

[indent] Агрессивно и злобно, сквозь стиснутые зубы — каждое слово проходит через сжатые челюсти как через мясорубку. И это не утешение, не ласковое «ты прекрасна такой, какая есть», сказанное при свечах под скрипку и холодное шампанское. Это ответный удар, который одновременно и защита, и нападение, и объяснение в любви, сказанное на языке войны, потому что другого языка у них прямо сейчас нет.

[indent] Потому что нечего исправлять. Нечего. Ты не женился бы на ней, если бы хотел переделать, если бы хотел перекроить, прогнуть, обточить, спилить шипы и срезать углы. Если бы хотел другую её — тихую, удобную, покладистую, которая не кричит и не посылает нахуй за ужином. Исправленную. Откорректированную. С вырванными клыками и подрезанными когтями.

[indent] Тебе нравится эта.

[indent] Именно эта — с её яростью, со стальным взглядом и мягкими руками, которые могут и нос сломать, и рану перевязать, и ласково по щеке погладить, когда она думает, что ты спишь. С её ураганами — пятая категория, эвакуация населения, закрывайте ставни — и её нежной тишиной, когда она лежит рядом и дышит ровно, и мир кажется местом лучше, чем он есть на самом деле. Ты выбрал ураган. И если бы тебе предложили подумать — прямо сейчас, в этой забегаловке, с этой головной болью и этой яростью — ты бы выбрал тот же самый ураган. Ту же самую женщину. Тот же самый хаос.

[indent] Но сказать это вслух Сол не может. Не сейчас. Не с этой мигренью, не с этой злостью, которая кипит и мешает словам складываться во что-то адекватное. Не в этом состоянии, когда единственное, на что его хватает — это короткие, хриплые и рваные фразы, как обрезки колючей проволоки. Физически не может сказать, как не может человек с переломом челюсти прочитать монолог Гамлета. Поэтому выходит только это: «Я не собираюсь тебя исправлять». И пусть Дора сама решает, что это значит.

[indent] — И знаешь… — начинает Долорес, но —

[indent] — Э, ты как разговариваешь!

[indent] Футбольный фанат. Опять тот же самый. Он, видимо, решил, что первого предупреждения было недостаточно, или забыл о нём — пиво обладает удивительной способностью стирать из кратковременной памяти всё, что не связано с результатами матча. Его Сол послал только что с такой однозначностью, что любой нормальный человек усвоил бы урок. Но этот из тех, у кого обучаемость отрицательная, а мозг используется исключительно как противовес для черепа, чтобы голова не перевешивала в одну сторону. Он, судя по всему, принадлежит к тому подвиду homo sapiens, у которого алкоголь замещает спинномозговую жидкость, а инстинкт самосохранения был удалён при рождении за ненадобностью, потому что его место заняла непоколебимая уверенность в собственном бессмертии, основанная исключительно на массе тела и количестве выпитого «Будвайзера».

[indent] — Блять, тебе сказали уже: отъебись! — Дора хлопает ладонью по столу.

[indent] Сол ухмыляется той ухмылкой, в которой нет веселья, но есть что-то похожее на мрачное удовлетворение. Его рука дёргается на долю секунды — рефлекс, инстинкт, мышечная память, — и хочет подняться, чтобы дать Доре «пять» за синхронное командное посылание нахуй. За то, что они даже в эпицентре взрыва всё равно действуют как одно целое, когда появляется общий враг. Но они срутся — и давать «пять» в разгар ссоры это примерно как аплодировать на похоронах: технически возможно, но слишком неуместно, и Сол давит этот порыв, опускает руку обратно на стол, сжимает пальцы в кулак.

[indent] Долорес встаёт на ноги и смотрит на мудилу, который ещё не понял, что ему следует бежать быстро и не оглядываясь, бежать так, как бежит газель от леопарда и как бежит здравый смысл из головы человека, который решил поругаться с двумя взвинченными копами посреди их семейного кризиса.

[indent] Сол тоже встаёт. Медленнее, чуть тяжелее — голова при смене взрывается новой пульсирующей волной боли от виска до виска, белые мушки перед глазами на мгновение превращаются в целый фейерверк. Но он встаёт, распрямляется, и его взгляд, направленный на фаната поверх плеча Доры, содержит ровно ту же информацию, что и её: «Дай мне только повод. Один маленький, крошечный, жалкий повод. Мне очень, очень нужно вломить кому-нибудь, кто это заслуживает. И ты, мой дорогой друг, только что подал заявку».

[indent] Вы стоите рядом, плечом к плечу. Два измотанных, выпотрошенных, недоспавших, поругавшихся и злых человека в романтическом отпуске, который перестал быть романтическим с утра и с тех пор с нарастающим ускорением двигался в направлении катастрофы — и вот, кажется, прибыл. У вас обоих сегодня выходной от цивилизованного поведения.

[indent] И ещё одна мысль, неуместная, вообще не ко времени и не к месту, которую Сол давит в зародыше, но которая всё равно успевает полыхнуть в сознании: злая Долорес — красивая Долорес. Нет, даже не так, не красивая. «Красивая» — слишком блёклое, пресное, причёсанное слово для того, что она представляет собой прямо сейчас. Стоя на ногах со стиснутыми кулаками, с этим оскалом она выглядит так, что у Сола перехватывает дыхание. Хотя дыхание и без того перехвачено — головной болью, адреналином, холодом, злостью, обидой и ещё десятком причин, каждая из которых по отдельности способна вызвать остановку дыхания, а вместе они устраивают внутри Соломона что-то отдалённо напоминающее термоядерную реакцию с неконтролируемым выбросом энергии. Но она его заводит. Вот такая — разъярённая, ощетинившаяся, готовая вцепиться зубами в горло любому, кто подойдёт на расстояние вытянутой руки, — она его заводит.

[indent] Дора. Злая. Стоит как боец. Глаза горят. И тело говорит: хочу. А мозг говорит: заткнись. А тело говорит: нет. А мозг говорит: я тебя ненавижу.

[indent] — Отвали от моего мужа, — говорит Долорес.

[indent] Мой муж.

[indent] Два слова. Два простых слова — «мой» и «муж» — которые в её устах, произнесённые этим голосом, этим тоном, с этой интонацией собственничества и угрозы, звучат не как констатация юридического факта, а как предупреждение: «Частная территория. Вход воспрещён. Нарушители будут расстреляны». Сол не успевает даже удивиться, зацепиться за этот акт собственничества «мой муж» посреди ссоры, потому что в ответ слышит:

[indent] — А то что? Эй, пидор, твоя шлюха раскудахталась!

[indent] Ну всё, пиздец.

[indent] Тишина.

[indent] Не реальная тишина — в кафе по-прежнему играет музыка, и бармен что-то наливает за стойкой, и где-то скрипит стул, и мир продолжает вращаться вокруг своей оси с положенной скоростью. Но внутри Сола — тишина. Как в эпицентре взрыва, где ударная волна уже прошла, а звук ещё не вернулся. Как в вакууме, где нет ни одной ноты. Только вскипающее бешенство, заполнившее черепную коробку до краёв, вытеснившее головную боль, усталость, обиду, джетлаг и всё остальное, что там было. Вытеснившее всё.

[indent] Шлюха. Он назвал Долорес — его жену, его зиму, его Полярную звезду, его единственного человека на этой проклятой планете — шлюхой.

[indent] У Сола перегорает последняя лампочка последнего предохранителя последней линии дипломатии, с одним коротким сухим щелчком как пробка в электрощитке — и в голове становится пусто, чисто и ясно. Никакой боли. Только оголённые провода вместо нервов. Потому что это дерьмо — вот это конкретное слово, вот эти пять букв, произнесённые этим ублюдком по отношению к Долорес — Сол сейчас ему обратно в глотку вобьёт. Собственными голыми руками. До гланд загонит. До самого затылка, если потребуется.

[indent] — Не смей так говорить с моей женой, — выплёвывает он, замахиваясь для удара.

[indent] И Дора бьёт тоже.

[indent] Её кулак влетает в нос краснолицему с таким звуком, что у Сола на мгновение ёкает сердце от восхищения, от чистого яростного восхищения, которое не имеет ничего общего с эстетикой и имеет всё с любовью. Хруст глухой и мокрый, нос фаната, который, судя по кривизне и следам старых переломов, уже ломали минимум дважды, ломается в третий раз, и кровь хлещет по усам и подбородку, по клетчатой рубашке. Фанат отлетает назад  и врезается спиной в край своего стола, и стол опрокидывается с грохотом, и стаканы летят на пол и разбиваются, а тарелки с остатками крыльев и начос разлетаются по кафелю, бутылки катятся, звеня и подпрыгивая, и стулья скрежещут по полу, и вот уже полный хаос.

[indent] Кто-то кричит испуганно, на грани ультразвука. Кто-то бросается к выходу, опрокидывая стулья и наступая на чужие ноги. Кто-то  наоборот бросается в центр замеса, потому что в каждом баре, в каждом городе, на каждом континенте всегда находится как минимум один рафинированный идиот, считающий своим гражданским долгом влезть в чужое дерьмо. Женщина с ноутбуком — та, что стучала по клавиатуре — хватает свой ноут, прижимая к груди, и бежит к выходу, и где-то в этом хаосе, наверное, погибает недописанное письмо или дипломная работа, или роман, или квартальный отчёт — маленькая трагедия, вложенная в большую как матрёшка.

[indent] Второй футболист — рослый, тяжёлый, широкий, кулаками размером с грейпфрут каждый — срывается с места и летит на подмогу приятелю. Сол перехватывает его замах одним шагом вбок и ударом коленом в пах, вкладывая в рывок всю накопленную за день злость — все два с половиной часа фарфоровых чашек, все Сингапуры и Марокко, все «привязала и заставила», все «шлюха раскудахталась» — всё это входит в удар как ингредиенты в коктейль, и коктейль получается  убийственный. И Соломон готов поклясться на чём угодно — на своём значке, на здоровье, на могилах предков, на всём святом и несвятом — что он слышит хруст. Такой отвратительный и одновременно удовлетворительный хруст, от которого все присутствующие мужчины в радиусе пяти метров инстинктивно морщатся, даже те, кто не видел удара, а только слышал звук. Фанат складывается пополам, рот раскрывается в вопле, и Сол хватает его за шиворот рубашки, разворачивает и впечатывает лицом в ближайший стол. Стол вздрагивает от удара, подпрыгивает на ножках, тарелки и стаканы на нём звенят и сдвигаются, и нос фаната встречается со столешницей с хрустом, который Сол определяет безошибочно: перелом носовой перегородки. Классика жанра.

[indent] Негласный семейный рекорд Вайсов: два чужих переломанных носа на одну супружескую пару за десять секунд.

[indent] Дора — где-то сбоку. Нет — за спиной. Сол чувствует её затылком, кожей шеи, каждым волоском, который встаёт дыбом от узнавания. От того электрического, первобытного, волчьего ощущения, которое не имеет названия ни в одном языке мира, но которое знакомо каждому, кто когда-либо стоял спина к спине с единственным человеком, которому доверяет свою жизнь.

[indent] Твоя спина прикрыта. Она рядом. Она раскидает здесь каждого, кто посмотрит на её платье и каблуки и подумает «ну, она-то точно не ударит». Каждого, кто увидит женщину и решит, что она лёгкая добыча. Она — худшее, что могло случиться с этими четырьмя мужиками сегодня вечером. И второе равнозначно худшее — ты.

[indent] Третий фанат — помоложе и поживее, с глазами, в которых страх борется с алкогольной храбростью и проигрывает — налетает справа. Сол встречает его локтем в бочину — разворот корпуса, вес на опорной ноге, удар проходит через рёбра, и фанат охает, теряя воздух и равновесие одновременно. Сол заходит за спину, перехватывая запястье, бьёт в подколенный сгиб, и третий складывается на колени, и Сол скручивает его на полу, среди пивных луж и раздавленных куриных крыльев, прижимая щекой к кафелю, заламывая руку за спину — контролируемо, до упора, до той точки, за которой начинается вывих, и слышит ещё одно отчёливое «шлюха», после чего наклоняется к его уху — так близко, что чувствует запах пива, одеколона и страха:

[indent] — Пасть. Закрыл.

[indent] Шёпот, от которого третий замирает на полу как мёртвый — не шевелится, не дышит, не пикает.

[indent] Краем глаза Сол засекает движение слева. Кто-то из посетителей — мужик в сером свитере крупной вязки, средних лет, с аккуратной бородкой и выражением благородной озабоченности на лице — поднимается со своего стула и целенаправленно идёт к эпицентру замеса. Широким уверенным шагом человека, читавшего однажды книжки про ненасильственное разрешение конфликтов, посещавшего курсы медитации и искренне верящего, что любую ситуацию можно разрулить словами. Нахуя? Зачем? Из спортивной солидарности с футболистами — братья по дивану и пульту от телевизора? Из гражданского долга? Или из незамутнённого, органического выращенного на домашней ферме тупоумия, которое заставляет людей лезть между дерущимися медведями с плакатом «давайте жить дружно»?

[indent] Сраный миротворец. Сраный гуманист. Сраный волонтёр, который сейчас получит бесплатный урок прикладной кинезиологии.

[indent] Сол бьёт его ногой в коленную чашечку без предупреждения, одним коротким экономным движением голени. Достаточным, чтобы уложить, но не сломать кость. И миротворец складывается как перочинный нож, хватаясь за колено обеими руками, и его лицо перекашивается такой искренней и неподдельной болью и таким детским удивлением — «за что?! я же помочь хотел!» — что Сол в другой ситуации, может быть, почувствовал бы укол совести. Но не сейчас. Сейчас совесть отключена. Потому что не лезь, когда двое копов в романтическом отпуске разносят бар. Не лезь, когда между дерущимися сторонами — разница в полицейской подготовке. Не лезь — и тебе не прилетит. Простое же, блядь, правило, но не доходит до некоторых.

[indent] Рядом — звук. Глухой мясистый удар кулака о мягкие ткани, потом короткий хрип, потом тяжёлый стук тела о что-то твёрдое — о стену? о стол? о пол? — и Сол не оборачивается. Не нужно. Потому что за его спиной — Дора. И пока она там, пока он чувствует затылком её дыхание, её ярость, её движения, никто не ударит со спины.

[indent] Первый фанат — тот самый, который всё это дерьмо и спровоцировал — очухивается. Каким-то чудом, каким-то необъяснимым биологическим феноменом, той самой алкогольной неубиваемости, достойной изучения в лабораторных условиях — очухивается, поднимается с пола, шатаясь как зомби из фильмов категории «Б», и хватает пивную бутылку со стола, разбивая горлышко о край. Звон стекла, дождь осколков, и в руке у него — розочка. И он наставляет эту розочку на Сола с выражением лица, которое, вероятно, должно было быть угрожающим, но из-за крови, слёз, соплей и перекошенного от боли рта скорее выглядит жалким.

[indent] Ого. Розочка. Хрестоматийная как из учебника «Как не выиграть драку: пособие для начинающих дебоширов». Любимая игрушка барных героев, насмотревшихся фильмов Гая Ричи и решивших, что разбитая бутылка делает их Джейсоном Стэйтемом. Хреново. Только колотых сегодня не хватало для бинго «всё, что могло пойти не так — пошло не так, а потом стало ещё хуже». Колотые — это потенциально скорая, операционная, наркоз, капельница, белый потолок больничной палаты, писк монитора и она в коридоре, с красными от слёз глазами, кусающая губы. Вы это уже проходили. Так что нет. Никаких колотых сегодня.

[indent] Сол наступает, идёт прямо на розочку, и каждый шаг провоцирует. И фанат тычет. Неуклюже, пьяно, широким замахом справа. Сол уклоняется, подаваясь корпусом влево. Близко, сантиметра два от кожи, может быть, три. Достаточно близко для того, чтобы адреналин подскочил ещё на один этаж — и Сол не знал, что в организме есть столько этажей. Ещё удар — мимо. И Сол хватает со столика, от которого убежала женщина с ноутбуком, стакан с виски. И выплёскивает содержимое мужчине в лицо.

[indent] Виски летит янтарной дугой в воздухе, мерцающей в свете гирлянд, красивой, если бы кто-нибудь сейчас был в состоянии оценить эстетику, и попадает футболисту в глаза, в рот, в разбитый нос. Фанат вскрикивает — алкоголь жжётся, и руки инстинктивно взлетают к глазам, а розочка падает из разжавшихся пальцев. И в эту секунду Сол бьёт в солнечное сплетение. Фанат складывается, скрючивается, оседающий на пол, принимающий позу эмбриона, и хватает ртом воздух.

[indent] Дора рядом заканчивает со своими. Сол слышит последние глухие удары, последние стоны и тяжёлое дыхание. И тишину, которая наступает после.

[indent] А потом — сквозь тишину и сквозь тяжёлое дыхание, и стоны четырёх фанатов плюс одного миротворца, сквозь музыку из колонок — сквозь всё это Сол слышит другой звук.

[indent] Далёкий. Нарастающий. Приближающийся.

[indent] Знакомый. Очень знакомый. Прямо ОЧЕНЬ знакомый — рабочий и привычный, слышанный тысячи раз. Знакомый так, что тело реагирует раньше сознания, и руки автоматически проверяют пояс (значок, наручники, рация — ничего нет, они в отпуске, в другой стране, на другом полушарии, за шестнадцать часовых поясов от собственной жизни).

[indent] Полицейские сирены. Тот же нарастающий неумолимый вой приближающегося правосудия, который Сол слышал тысячи раз, но всегда с другой стороны. Он всегда был тем, кто приезжал на этот звук. Тем, кто выходил из патрульной машины с удостоверением и наручниками, заходил в разгромленный бар и спрашивал «кто начал», кто укладывал виновных лицом в пол и зачитывал права, а потом сдавал задержанных в отделение и заполнял протокол. Рутина. Работа. Нормальная пятница.

[indent] А теперь он стоит посреди разгромленного бара, и сирены приближаются.

[indent] Сол поворачивает голову и видит бармена. Молодого парня в клетчатом фартуке, который стоит за стойкой, вжавшись спиной в полку с бутылками, и держит в руке мобильник, всё ещё прижатый к уху, хотя звонок, очевидно, давно закончен, и 911 уже отправил наряд, и наряд уже едет, и сирены уже близко. Бармен смотрит на Сола — и в его взгляде Сол читает: «пожалуйста, не трогайте меня». И Солу на секунду становится стыдно, потому что этот парень ни в чём не виноват. Он просто работает. И теперь кафе разгромлено, и на полу лежат люди, и кровь на кафеле, и осколки стекла, и полиция едет, и ему придётся объяснять хозяину, что произошло, и хозяин спросит «почему ты не вызвал охрану», а он ответит «у нас нет охраны, это забегаловка в пригороде, а не Пентагон».

[indent] Сол переглядывается с Дорой через разгромленное кафе, перевёрнутые столы и опрокинутые стулья, через осколки стеклянной посуды, разбросанные по кафелю как конфетти на самой депрессивной вечеринке в истории человечества. Их взгляды встречаются. Его — и её. Через это всё.

[indent] И Сол снова чувствует ту неуместную мысль, что Дора очень горячая. Прямо сейчас, в этом разгромленном баре, среди разбитого стекла и стонущих на полу мужиков, среди перевёрнутых столов и расплющенных рождественских шаров, с кровью на руках и яростью в глазах, тяжёлым дыханием и блеском пота на лице — она горяча так, что хочется одновременно и поцеловать её, и попросить прощения, и потребовать её извинений, и снова поругаться, и снова поцеловать. Богиня разрушения в чёрном платье. Валькирия бостонских забегаловок. Его невозможная жена.

[indent] Ты пропащий человек. Напиши в завещание: «Умер от того, что жена была слишком горячей во время драки». Патологоанатом оценит.

[indent] Сол подходит к барной стойке, обходя лужу из крови, пива, виски, кетчупа и кофе, такой маленький Мёртвый океан на полу бостонской забегаловки. Чуть перегибается через барную стойку и подхватывает бутылку «Джека Дэниелса» с нижней полки. Приличная демократичная бутылка теннессийского виски, не двадцатилетний скотч из Спейсайда, а нормальный человеческий виски, которым пьют не-крюгеровские люди в не-крюгеровских барах после не-крюгеровских мордобоев. Свинчивает крышку, подносит горлышко к губам, делает глоток. И боль в голове отступает. Не уходит совсем, но затихает на мгновение.

[indent] Сол передаёт бутылку Доре и смотрит на неё, на свою жену, на Долорес Герду Вайс, которая пару минут назад сказала ему проваливать в отель, а потом приказала пьяному мудиле отвалить от её мужа и следом сломала этому мудиле нос.

[indent] — Мы в дерьме.

♫

[indent] Музыка всё ещё играет. Из потолочных колонок льётся всё та же бодрая танцевальная электроника, жизнерадостная и энергичная, идиотически весёлая, как поздравительная открытка с надписью «С Днём Рождения!», вручённая на похоронах вместо конверта с соболезнованиями. Из телевизора над барной стойкой раздаётся рёв — кто-то забил гол или тачдаун, или как там это называется. Болельщики на экране ликуют — болельщики на полу стонут. Со стола рядом капает разлитое пиво — или виски, или ром, или кровь, или коктейль из всего вышеперечисленного. Жидкость стекает к краю столешницы собирается в тяжёлую янтарную каплю, и та набухает, растёт, вытягивается вниз — и срывается. И следующая. И следующая. И каждый удар о кафельный пол — тихий, еле слышный, потерянный в какофонии музыки, стонов, телевизора и сирен — отдаётся в голове Сола гулким и непропорциональным эхом, потому что адреналин начинает отступать, и боль, никуда не девшаяся, сейчас напоминает о себе: «Я вернулась. Скучал?»

[indent] Кап. Кап. Кап.

[indent] А Сол смотрит на Дору

[indent] Стоит посреди побоища перевёрнутой мебели и лежачих людей, среди осколков всего, чего только можно разбить, от стеклянной посуды до общественного порядка — и смотрит на свою жену. Которая босая, с обрезанным подолом платья, и Сол не видел момента, когда это произошло, но представляет: Долорес посреди драки хватает чей-то нож — со стола? из-за стойки? из воздуха? — и рассекает ткань собственного платья, чтобы не путалось в ногах и чтобы не мешало бить. От её аккуратной косы не осталось ничего, и теперь волосы рассыпались по плечам — тёмные, спутанные и прилипшие ко лбу и к скулам, тёмные пряди на бледной коже, и она выглядит ведьмой. Настоящей, из тех ведьм, что жили на болотах средневековой Европы, варили в котлах зелья из трав, костей и лунного света, из тех, которых боялись настолько, что посылали инквизицию, которые  могли одним взглядом превратить быка в камень, а мужчину — в тень на стене. Дора выглядит как дикий хищный зверь, который только что перегрыз кому-то горло и стоит над тушей, тяжело дыша и смотря на Сола в ответ.

[indent] Посмотри на неё и скажи, что ты жалеешь. Скажи, что ты хочешь кого-то другого — тише, мягче, удобнее, покорнее. Попробуй скажи. Не можешь? Вот именно.

[indent] Настолько дикая и настолько непередаваемо прекрасная в своей ярости, что Сол не может оторвать от неё взгляда. Невозможная женщина. Женщина, на которой он женился четыре месяца назад и ни разу, ни на одно мгновение, ни на одну наносекунду не пожалел. Не засомневался, не подумал: «а может быть, зря, а может быть, без неё было бы проще, а может быть, стоило выбрать кого-то, чьи родители не вскрывают заживо за ужином». Даже сегодня, даже после всего.

[indent] Не пожалел.

[indent] Но самое важное — нет, постой, притормози, перестань пялиться на горящие глаза и растрёпанные ведьминские волосы, перестань думать о том, что она выглядит так, что у тебя кружится голова от восторга, перестань, потому что это сейчас не главное, хотя тело — предательское, подлое и не читающее контекст — настаивает на обратном, — самое важное не то, как она выглядит. Самое важное — то, что она дралась рядом с тобой.

[indent] Плечом к плечу, спина к спине. Без слов, без «я беру правый фланг, ты — левый», без переговоров или плана — просто развернулись и встали. На уровне рефлекса, который нарабатывается совместной службы и ситуаций, в которых секунда без прикрытия — это секунда, которая может стоить жизни. Она стояла за его спиной — и он знал. Не верил, не надеялся, не предполагал, не допускал вероятность — просто знал. С той абсолютной уверенностью, с которой знаешь, что земля под ногами твёрдая, и что вода — мокрая, и что огонь — горячий, и что Долорес — рядом. Даже когда они ругаются и когда между ними — минное поле и десять тысяч невысказанных слов.

[indent] И эта физически осязаемая, выкованная в огне барной драки общность двух людей, которые пару минут назад ругались, а потом синхронно и начали рвать на куски чужих — эта общность бьёт Сола по голове такой волной, от которой белые мушки перед глазами складываются в созвездия, которых нет ни на одной карте звёздного неба. Волной любви такой плотной и горячей, концентрированной, что если бы её можно было разлить в бутылки и продавать, она стоила бы дороже того двадцатилетнего скотча. Волна, которая на одну крохотную, щедрую, сияющую секунду затапливает всё — и злость, и обиду, и боль, и чужую кровь на манжете рубашки, и сирены за окном, и весь этот день, этот катастрофический прекрасный день.

[indent] И Соломон думает: эта женщина однажды его убьёт. Или сведёт с ума. Или и то, и другое одновременно, потому что с Долорес всегда всё одновременно: и любовь, и ярость, и нежность, и когти. Она действует на него как гравитационная аномалия — искривляет пространство вокруг себя, и всё, что находится в радиусе поражения, начинает двигаться по противоположной орбите, и Сол давно перестал сопротивляться притяжению.

[indent] Скорее всего, она уже свела тебя с ума — просто ты ещё не заметил. Потому что когда сходишь с ума от неё, это не ощущается как безумие. Это ощущается как единственное разумное, что ты когда-либо делал в жизни.

[indent] Дора всплёскивает руками, закатывает глаза и делает шаг к нему. Один шаг — и она кладёт руку ему на затылок, тянет его к себе и целует.

[indent] Стены расплываются и размываются, теряя контуры. Осколки исчезают. Кровь исчезает. Столы, стулья, тела, сирены, музыка, телевизор, бармен за стойкой, ёлка в углу — всё исчезает, переставая существовать, растворяясь в тёплой безграничной пустоте, в которой остаются только поцелуй, на который Сол отвечает. Вцепляется в плечи Доры обеими руками и притягивает к себе. Левая рука скользит выше, поднимается по шее, по линии челюсти, по щеке, касается виска и зарывается в её волосы. Пальцы путаются в прядях, сжимаются не больно, но крепко, не отпуская и не позволяя отстраниться. Сол целует Дору глубоко, и голодно, и зло, и нежно, и так, словно это последний поцелуй перед концом света и за дверью не полицейские сирены, а четыре всадника Апокалипсиса, и у них осталось ровно столько времени, сколько длится один вдох.

[indent] Ты хочешь, чтобы она тебя сожрала. Целиком, с костями и кожей, с головной болью, джетлагом и с разбитыми кулаками. Хочешь, чтобы она поглотила тебя так полностью и так необратимо, что ничего не останется, ни атома, ни молекулы, ни тени на стене — только она, внутри которой ты будешь жить. Или — наоборот — хочешь съесть её сам, чтобы она стала частью тебя так окончательно, что никто не смог бы вырвать её обратно. Потому что она действует на тебя именно так каждый раз, каждый поцелуй и каждое прикосновение. Заставляет хотеть ещё. Ещё ближе. Ещё глубже. Ещё сильнее.

[indent] Красно-синие огни за окном вспыхивают ярче, слышно, как хлопают дверцы автомобилей, а тяжёлые ботинки стучат по асфальту. Раздаются голоса  командные, резкие, с тем конкретным металлическим тоном, который Сол узнаёт безошибочно — тон людей с оружием и полномочиями, заходящих в помещение и требующих подчинения.

[indent] Они разрывают поцелуй синхронно — и это тоже командная работа, то же «спина к спине», только наоборот — «лицо от лица», «губы от губ», и расстояние между ними, которое секунду назад было нулевым, увеличивается на сантиметр, на два, на пять, на десять.

[indent] — Я тебя люблю. Прости. Правда прости, — шепчет Дора, и её касается его губ, и её глаза — так близко, что Соломон видит каждую золотую искру в тёмной радужке.

[indent] Сол держит её лицо обеими ладонями, пальцы ложатся на скулы, большие пальцы на щёки, и он видит, что оставляет на коже Долорес кровавый отпечаток. Указательный палец, порезанный стеклом — Сол так и не понял, когда это случилось, адреналин анестезировал рану — влажный и тёмный от крови, оставляет красный мазок на левой щеке Доры. Чёткий, яркий, контрастный — красное на белом, кровь на коже, его кровь на её лице. И вид крови на её щек вызывает в Соле одновременно две противоположные реакции: ужас и нежность. Ужас — потому что кровь на лице Долорес, пусть это даже его кровь, пусть даже случайная, но это неправильно, так не должно быть. И нежность — потому что вот неопровержимые доказательства того, что они — связаны. Кровью. Буквально.

[indent] — Прости тоже, — говорит Сол тихо, с усталой нежностью, и что-то треснувшее внутри, что начинает медленно срастаться обратно. — И я люблю.

[indent] И тут дверь кафе дверь распахивается, впуская порыв морозного воздуха, рёв сирен и три фигуры в форме — тёмные силуэты на фоне красно-синих мигалок, широкие плечи и руки на кобурах. Соломон поднимает руки. Процедуру задержания он знает: открытые ладони, движения медленные, голос  спокойный. А Дора берёт на себя переговоры. И как же Соломон ей благодарен. Потому что у него на сегодня дар красноречия исчерпан. Был безвозвратно израсходован за ужином, съеден вместе с тыквенным супом и говяжьим языком, если таковой был на столе, а если не был — то с воображаемым говяжьим языком, потому что метафора здесь работает в обоих направлениях: они съели его язык, и теперь у него нет слов, нет фраз, нет предложений — есть только австралийский акцент, от которого американцы морщатся и переспрашивают трижды, и усталость, и головная боль, и кровь на виске. И Долорес сейчас справится лучше.

[indent] Дальше — патрульная машина, сиденье заднее жёсткое и холодное, пропитанное запахом дезинфекции и дешёвого освежителя воздуха с ароматом «лесная свежесть», который пахнет чем угодно, кроме леса. Поездка короткая, мимо заснеженных улиц с рождественскими гирляндами на фасадах и надувными Сантами на газонах, только вот окна в машине с решёткой и двери не открываются изнутри. Следующая остановка — полицейское отделение. Серое здание, белые лампы под потолком, казённая мебель, запах кофе и чернил принтеров на бумаге. Знакомо так, что Соломон мог бы пройти по этому коридору с закрытыми глазами и не споткнуться ни разу — потому что все полицейские участки построены примерно по одному чертежу, нарисованному одним и тем же безымянным архитектором, который однажды решил: должно быть функционально, безлико и беспощадно.

[indent] Их разводят в разные стороны — Дору налево по коридору, мимо стенда с фотографиями «Лучший сотрудник месяца» и информационной доски с расписанием дежурств; Сола направо, мимо кулера с водой и автомата с шоколадками. Каждого допрашивают отдельно, чтобы сличить показания, Сол сам так делал сотни раз и каждый раз считал это разумной мерой, а теперь, когда его собираются отделить от Доры, эта разумная мера ощущается как приговор. Сол успевает  в последний момент скользнуть пальцами по её запястью легко и нежно, одним коротким, почти незаметным движением, которое говорит без слов: мы справимся, я тебя люблю.

[indent] Комната для допросов стандартная и депрессивная, неотличимая от сиднейской: металлический стол, привинченный к полу, с царапинами от чьих-то наручников; два стула — тоже металлические; камера в углу под потолком — маленький чёрный глаз, который не мигает и не отворачивается; зеркало на стене — одностороннее, за которым, может быть, кто-то стоит, а может быть, и нет. Яркая лампа под потолком гудит монотонно как москит над ухом, на той конкретной частоте, которая, кажется, была специально подобрана инженерами для максимального усиления головной боли.

[indent] Соломон присаживается, кладёт руки на стол ладонями вниз, открыто и видимо, потому что тело знает: руки на столе — хорошо, под столом — плохо, прямой взгляд — хорошо, бегающий — плохо, спокойный голос — хорошо, дрожащий — тревожный сигнал. Офицер Родригос занимает место напротив. Средних лет мужчина, плотный, с короткой стрижкой и усами, которые делают его похожим на каждого второго детектива из каждого второго полицейского сериала, что Сол смотрел. Родригес смотрит на него с выражением профессионального, но не враждебного интереса, которое Сол классифицирует как «я ещё не решил, нравишься ты мне или нет, но чую что история будет занимательная».

[indent] Он рассказывает, что произошло: факты, хронология, минимум эмоций, максимум точности. Словесная провокация со стороны посетителей, повторная эскалация после предупреждения. Вербальное оскорбление, физическая конфронтация, угроза колюще-режущим предметом — импровизированным оружием из стеклянной тары. А потом нейтрализация угрозы и прекращение силы после нейтрализации. Эмоциональный тон — самый безопасный. Та самая позицию, которую Соломон рекомендовал бы любому задержанному: да, самооборона. Да, мы осознаём масштаб ущерба. Нет, мы не гордимся. Да, мы сожалеем. Мы офицеры полиции Нового Южного Уэльса, мы в отпуске, понимаем серьёзность и готовы сотрудничать.

[indent] Родригос записывает, кивает, задаёт уточняющие вопросы — дотошные, конкретные, с тем специфическим профессиональным занудством, которое Сол уважает, потому что сам такой же. Потом откладывает ручку, откидывается на спинку стула, скрипящим под его весом, скрещивает руки на груди и смотрит на Сола с выражением, в котором профессиональный интерес медленно уступает место чему-то, похожему на развлечение. На ту узнаваемую смесь уважения и насмешки, которую один коп испытывает к другому, когда тот вляпывается в дерьмо настолько монументальное, что оно заслуживает если не уважения, то хотя бы хорошей истории в курилке.

[indent] — Значит, вы прилетели из Сиднея, — говорит Родригес, выдерживая театральную паузу. — Австралия.

[indent] — Да, — отвечает Сол.

[indent] — Это сколько миль?

[indent] — Примерно десять тысяч.

[indent] — Десять тысяч миль, — повторяет Родригес, медленно кивая и словно перемножая в уме два очень больших числа, чтобы получить результат, несовместимый с рациональным мышлением. — Сутки полёта. Пересадка… где?

[indent] — В Лос-Анджелесе.

[indent] — Неплохо. И всё это чтобы… — Родригос медленно усмехается, — …чтобы подраться в баре с четырьмя местными алкоголиками и одним случайным прохожим?

[indent] Родригос смотрит на Сола. Сол смотрит на Родригоса. Неоновая лампа гудит. Камера в углу записывает. Часы на стене тикают — громко, назойливо, специфическое «тик-так», существующее только в казённых помещениях и с отсчитывающее не только время, но и терпение.

[indent] — Романтическое приключение, — говорит Сол, и угол рта чуть-чуть поднимается вверх. Не улыбка, а скорее тени тени улыбки.

[indent] Офицер Родригос фыркает, сдерживая смех. Дописывает протокол задержания: нарушение общественного порядка, участие в драке, самооборона. Записи с камер — подтверждают. Бармен — подтверждает. Пожилой мужчина с газетой — тот, что сидел достаточно далеко от эпицентра, чтобы сохранить и здоровье, и наблюдательность, — тоже подтверждает. Провокация, оскорбление, угроза оружием и необходимая самооборона. В какой-то момент после протоколов и подписей, после фотографий и формальностей, Родригос замечает, как Соломон хмурится.

[indent] — Расслабьтесь, — говорит офицер с усмешкой, но без злости. — Никто не будет звонить вашему начальству в Сидней. Мы здесь не бежим к телефону жаловаться на чужих копов, как учительница на родительское собрание.

[indent] Сол поднимает взгляд медленно и тяжело, сквозь пелену головной боли и гула лампы.

[indent] — Ваши футболисты, — продолжает Родриос, листая бумаги дела, — без тяжёлых травм. И подавать иск они не станут. У двоих — неоплаченные штрафы. У одного — условка за мелкое хулиганство. Последнее, что им нужно, это судебный процесс, в котором выяснится, что они напали на двух иностранных полицейских в отпуске. Их адвокаты — если они могут себе позволить, что маловероятно — посоветуют им заплатить штраф и забыть. Дело остаётся в местной юрисдикции. А вам максимум светит от начальства выговор. Ну и коллеги донимать до пенсии будут.

[indent] — Спасибо за объяснение, — кивает Сол. И зевает неконтролируемо, так, что челюсть хрустит.

[indent] — Кофе? — предлагает Родригос, поднимаясь со стула. — У нас сегодня акция. «Бесплатный кофе для международных нарушителей порядка». Включено в стоимость задержания.

[indent] — Да, — говорит Сол. — Пожалуйста. Голова совсем не работает.

[indent] — Моя бы тоже не работала, — замечает офицер уже в дверях, — после десяти тысяч миль и драки в баре.

[indent] Кофе в бумажном стаканчике из кофемашины, которая, судя по звукам, была произведена примерно в эпоху Рейгана и с тех пор не проходила техническое обслуживание ни разу. Кофе тёмный, горький и обжигающий, который ни один австралийский бариста в здравом уме не стал бы подавать клиенту даже бесплатно, даже под угрозой или даже если бы от этого зависела судьба человечества. Но Сол пьёт — и головная боль чуть-чуть отступает. Достаточно, чтобы мысли перестали разбегаться, как тараканы от включённого света, и начали выстраиваться в какое-то подобие порядка.

[indent] И ещё Родригос приносит пончики.

[indent] Коробку пончиков — мятую, картонную, с логотипом какой-то сети, название которой Сол не может прочитать, потому что буквы расплываются перед глазами. В коробке четыре штуки. Шоколадный, клубничный и два ванильных, все с глазурью и разноцветными сахарными крошками, красными, зелёными, жёлтыми и голубыми, похожими на конфетти, и эти пончики выглядят сейчас как самая прекрасная вещь, которую Сол видел за весь день. Прекраснее рождественских гирлянд и заснеженного Бостона. Прекраснее каминного зала Крюгеров и коллекцией фотографий из путешествий. Прекраснее — нет, не прекраснее Долорес, ничего не прекраснее Долорес, это аксиома, но — близко.

[indent] Полицейские и пончики. Классика и международный стандарт. Не важно, Сидней это или Бостон, Лондон или Мехико, Париж или Рейкьявик — если ты коп, и если ты сидишь в участке, и если рядом есть автомат с пончиками — ты будешь есть пончики. Это как закон природы.

[indent] Сол берёт клубничный, откусывает — и глазурь крошится на языке, сладкая и восхитительная, а сахар ударяет в кровь как дефибриллятор от вселенной с приказом «живи, мудак, тебе ещё рано подыхать», — и Сол вдруг понимает, что не ел ничего существенного с тыквенного супа, что его желудок пуст, вернее, заполнен исключительно кофеином, адреналином и чувством вины, и что этот пончик самое вкусное за весь этот бесконечный день.

[indent] Они сидят с Родригосом в комнате для допросов и ждут, пока бюрократическая машина бостонского полицейского управления прожуёт и выплюнет их дело. Ждут, пока допросят фанатов, просмотрят записи с каме, бармен напишет своё заявление, а дежурный офицер примет решение. Родригос, видимо, решает, что допрос окончен, а смена длинная, и задаёт вопросы уже не для протокола, а из чистого профессионального любопытства: как у вас там, в Сиднее? Какая специфика? Какое оружие у патрульных? Какие смены, жалование, начальство — хуже нашего или лучше? И Соломон рассказывает про сиднейские ночи — про Кингс-Кросс с его неоновыми вывесками и наркоторговцами, которые прячут товар в урнах; про рейды на в портовые склады; про серфера, обкуренного до полной невменяемости и абсолютной безмятежности, который бегал голым по пляжу Бонди, крича, что он Аквамен, и швыряя в полицейских кокосами, которых на пляже нет, откуда он их взял — до сих пор загадка. Родригос в ответ рассказывает про пьяных студентов из Гарварда, которые каждую пятницу изобретают новые способы нарушения общественного порядка с креативностью, достойной лучшего применения; про погоню по крышам, в которой подозреваемый спрыгнул с четвёртого этажа в сугроб и не получил ни царапины, потому что снег в Бостоне — это многофункциональный строительный материал, амортизирующая подушка, звукоизоляция и, при необходимости, оружие массового поражения, когда гарвардские студенты строят из него баррикады.

[indent] Шесть долгих, растянувшихся как карамель часов, в которых кофе сменяется ещё кофе, и пончик сменяется пончиком, и разговор течёт лениво, лампа гудит, и часы на стене тикают своё безжалостное «тик-так». И вот наконец их отпускают, отделавшись ощутимым, но не штрафом смертельным. Родригос жмёт Солу руку на прощание — крепко, по-мужски, с той хваткой, говорящей одновременно «удачи», «не попадайся больше» и «хорошая история, расскажу ребятам».

[indent] А на улице всё так же валит снег. И всё тот же Бостон, перевёрнутый и вывернутый наизнанку мир, где с неба падает замороженная вода и люди не бегут в укрытие, а гуляют по ней, и лепят из неё фигуры, и бросают ею друг в друга, и называют это «зимними развлечениями». Только теперь — ночь, в которой уличные фонари горят тусклым жёлтым светом и снежинки кружатся в конусах этого света. Воздух ледяной, чистый и такой холодный, что при вдохе обжигает горло и лёгкие, и Соломон кашляет, и изо рта вырывается облако пара. Сол вызывает такси  пальцами, которые не слушаются, и кутается в шарф посильнее, ещё посильнее, заматывает вокруг шеи ещё один оборот, прижимает к лицу, пытаясь спрятать от ветра нос и рот — и притягивает Долорес к себе.

[indent] Обхватывает руками, замыкая в кольцо, внутри которого — она, и только она, и больше ничего, никакого Бостона, никакого снега, никаких семейных ужинов. Прижимает Дору к груди, к своим рёбрам и сердцу, греясь о неё — и грея её одновременно. Тепло идёт в обе стороны, от него к ней и от неё к нему, туда и обратно, замкнутая цепь и вечный двигатель, не требующий топлива — только присутствие, близости, только «я здесь». Сол кладёт подбородок на макушку Доры, целуя её спутанные волосы, и думает мимоходом, что у него точно — вот стопроцентно, без вариантов — есть сахарная пудра на губах. От второго пончика, ванильного, с разноцветными крошками. Сахарная пудра, которая, вероятно, прямо сейчас остаётся на волосах Долорес, оседая на прядях, как снег на ветках или как иней на проводах, как — ладно, хватит метафор, просто сахарная пудра из полицейского пончика на волосах Долорес Герды Вайс.

[indent] Они стоят, обнявшись, на тротуаре перед полицейским участком, в десять часов вечера — или в одиннадцать, или в двенадцать, Сол потерял счёт времени где-то между третьим кофе, — в свете неоновой вывески и уличного фонаря, в котором кружатся снежинки.

[indent] — Прости, что сорвался, — вздыхает Сол в её волосы. — Наговорил всякого. Не должен был. Это было… — он ищет слово, но то не находится, и пауза затягивается, и Сол понимает, что его словарный запас на сегодня почти всё, и он просто замолкает, потому что иногда молчание честнее любых слов.

[indent] Сол обнимает Дору чуть крепче.

[indent] — У меня, кажется, сахарная пудра на губах. И у тебя в волосах. Не спрашивай.

[indent] И думает потом — не о сахарной пудре, не о штрафе, не о холоде. Думает в последний раз, собирая остатки сил и остатки слов, которых осталось немного:

[indent] — Ты на них совсем не похожа.

♫

[indent] Снежок прилетает Солу в грудь.

[indent] Потому что вот она — пончиковая полиция. Международная организация, чья юрисдикция не знает границ. Чьи полномочия превышают полномочия Интерпола, ФБР, ЦРУ и объединённого командования сил НАТО. Чей устав, высеченный на скрижалях из теста и покрытый глазурью с разноцветными крошками, гласит: «Статья первая, пункт первый: пончик, съеденный без ведома и согласия супруги, является тяжким преступлением против человечности. Статья вторая: преступник подлежит немедленному расстрелу снежками. Статья третья: апелляции не принимаются. Статья четвёртая: особенно если пончик был с посыпкой». И вот Долорес Вайс, генеральный прокурор пончиковой полиции, кидает снежок в Соломона, и снег ударяет точно в солнечное сплетение, а Сол делает шаг назад, инстинктивно прижимая руки к тому месту, где секунду назад было тепло, а теперь — обжигающе холодно, и его лицо в эту секунду выражает такую степень искреннего потрясения, какую он, вероятно, не выражал лет так десять.

[indent] — Виновен! — смеется Сол, поднимая руки в жесте капитуляции, с которым он стоял перед вооружёнными офицерами, только теперь в этом жесте нет ничего кроме того счастья, которое вспыхивает как бенгальский огонь. — Виновен по всем статьям. Но без сопротивления не сдамся!

[indent] Он наклоняется рывком — колено в снег, руки в сугроб — и ладони обжигает снегом. Потому что перчатки остались в доме Крюгеров, где их, вероятно, давно обнаружила Матильда. Но как же сейчас плевать на перчатки, на холод, на то, что пальцы горят от снега так, будто Сол засунул руки в костёр, а не в снег. Потому что Сол сгребает снег обеими ладонями, мнёт его, прессует, формирует — быстро, лихорадочно, с азартом, которого не было в нём весь этот вечер, не было с момента посадки в Бостоне, и снежок получается корявый и рыхлый, потому что Соломон, уроженец Нового Южного Уэльса, никогда в жизни не лепил снежков. Ни разу. Ни одного. Это его первый снежок, и Сол швыряет его от бедра, наотмашь, и снежок летит по дуге и попадает Доре в плечо.

[indent] — Что, отвыкла? — кричит Сол, уже лепя второй снежок руками, которые горят и не чувствуют ничего, кроме обжигающего холода и какого-то дикого необъяснимого восторга. — Год без снега — и всё, разучилась?

[indent] Вот она, та секунда, когда что-то внутри — что-то тяжёлое, железное, ржавое, что ты таскал в себе весь вечер — это что-то отцепляется. И ты вдруг обнаруживаешь, что можешь двигаться, дышать и смеяться. Что ты можешь бросать снежки в свою жену на парковке перед полицейским участком и ржать как ненормальный, и тебе хорошо. Тебе, чёрт возьми, хорошо.

[indent] Дора отвечает своими снежками, и один прилетает Солу в лоб и рассыпается, снег набивается в ухо, и Сол трясёт головой и хохочет, пока лепит ещё один снежок, и ещё, и ещё, а руки уже не чувствуют ничего, абсолютно ничего, ни холода, ни боли, ни собственных пальцев — только снег, мокрый и обжигающий.

[indent] Они гоняют друг друга по заснеженной парковке, освещённой одним фонарём и вывеской участка, между тремя полицейскими машинами и одним мусорным баком. Гоняют как школьники на перемене и дурашливые влюблённые, которым вообще-то двадцать пять и двадцать восемь, которые только что вышли из полицейского участка с квитанцией о штрафе и которым положено вести себя как взрослым, ответственным, состоявшимся людям, но которые не ведут. Не хотят, не могут и не собираются.

[indent] Сол ныряет за ближайшую машину и приседает, тяжело дыша. Облако пара вырывается изо рта и висит в морозном воздухе, пока Сол лепит снежок за снежком, складывая их на капот чужой машины как патроны в обойме. Целый арсенал, боезапас, настоящая снежная артиллерия. Руки уже не чувствуют холода, потому что прошли точку невозврата, ту границу, за которой «холодно» превращается в «онемело», а «онемело» превращается в «да какая разница». Пальцы слушаются кое-как, и снежки получаются разнокалиберные: один — плотный и круглый, другой — рыхлый и бесформенный, третий — больше похож на снежную лепёшку, чем на снаряд, но Соломон не привередничает, ведь сейчас количество компенсирует качество. Так учили на стрельбище: если не умеешь попадать точно — стреляй часто.

[indent] Для тебя снег — экзотика, нечто из телевизора и рождественских фильмов, но вот ты здесь. Лепишь свой первый в жизни снежок. И второй. И третий. И получается паршиво, но тебе всё равно, потому что она хохочет где-то за соседней машиной, и её смех стоит десяти тысяч миль, двадцати двух часов перелёта, ужина у родителей, барной драки, полицейского участка, штрафа и обмороженных пальцев.

[indent] Сол выглядывает из-за капота и ловит выстрел в грудь, которая уже вся белая от снега. И видит, как Дора хохочет, а снежинки путаются в её волосах, и она прекрасна, она снова прекрасна, всё ещё прекрасна, всегда прекрасна, и Сол готовится отбивать снежную атаку. Рука на снежке. Прицел. Дыхание задержать. Ещё секунда. Ещё —

[indent] И тут Дора поскальзывается.

[indent] Одна нога уезжает вперёд, центр тяжести смещается, и Долорес, офицер полиции двух стран и победительница барной битвы пять-на-два, падает в сугроб с почти комичным «пуф», приземляясь в полметра свежего снега. И лежит на спине, раскинув руки и ноги, как морская звезда на дне океана

[indent] Вот он — звёздный час Сола, момент славы, единственный и неповторимый шанс отомстить за все снежки, которые Дора кидала точнее и сильнее, за все попадания в грудь, в живот, в лоб и в шею, за все годы её бостонского зимнего превосходства. Противник повержен и лежит в сугробе, а у Сола арсенал из пяти снежков, готовых к бою. Дистанция — четыре метра и сокращается. Огонь, огонь, ОГОНЬ! Точнее, снег, снег, СНЕГ!

[indent] Сол встаёт из-за машины. Хватает первый снежок — тот самый, плотный и круглый, лучший из серии, — и швыряет, попадая. Второй — мимо, но третий влетает точно в торчащую из сугроба ногу. Сол подходит ближе, шаг за шагом, и хохочет так, что рёбра болят и живот сводит, и вот он уже почти над Долорес, уже нависает и замахивается триумфально, с заключительным снежком в руке, как тоже поскальзывается на том самом подлом, затаившемся под снегом льду, который не различает своих и чужих, победителей и побеждённых. Левая нога уезжает вперёд, точно так же, как у Доры, по той же траектории, и Сол чувствует, как земля уходит из-под ног, а мир переворачивается. Он машет руками как ветряная мельница, и последний снежок вылетает из руки и улетает куда-то в ночное небо, а Сол  падает в сугроб рядом с Дорой, с тем же глухим «пуф».

[indent] Снег взлетает белым облаком, искрящимся в свете фонаря, и оседает на них обоих, засыпая лица, волосы и одежду, и на мгновение Соломон видит только белое. Белое — везде. Над ним, под ним, вокруг него. Белое небо и белая земля и белый воздух, и где-то в этом белом — смех Долорес, и его собственный хохот. И они лежат в снегу на парковке полицейского участка и смеются. Так легко и громко, так свободно,  будто ничего и не было. Не было пряничного домика родителей, не было ссоры — первой и горькой. Будто не было драки, полиции, допросов и пяти часов ожидания. Будто не было ничего кроме снега и смеха и двух людей, которые лежат рядом в сугробе и не могут остановиться.

[indent] Сол лежит на спине и смотрит вверх, в чёрное небо с рыжеватой подсветкой от городских огней, в снежинки, которые летят, кружатся и танцуют в свете фонаря, белые на чёрном, и смеётся, слыша, как Дора рядом тоже хохочет.

[indent] — Знаешь, — говорит Сол сквозь смех и одышку, боль в рёбрах и холод в лёгких, — что-то в этом всё-таки есть.

[indent] Он поворачивает голову — щека утопает в снегу, холодном, мокром и почему-то приятном — и смотрит на Дору в свете фонаря: мокрые волосы, раскрасневшиеся щёки, облачко пара изо рта и снежинки на ресницах.

[indent] — В снеге. В этом вашем снеге.

[indent] Ты имеешь в виду не только снег. И ты это знаешь.

[indent] Свет фар наконец разрезает темноту, когда такси подъезжает к парковке и притормаживает, а водитель наклоняется, щурясь и пытаясь разглядеть своих пассажиров. Выражение на его лице, когда он наконец видит двух людей, лежащих в сугробе перед полицейским участком, Сол не видит, но может себе представить. Он бы на месте таксиста развернулся и уехал.

[indent] Они поднимаются, помогая друг другу, потому что ноги скользят и равновесие отказывает, и отряхиваются от снега, который набился повсюду. Ковыляют к такси, запыхавшиеся и все в снегу, в одежде, которая выглядит так, будто её жевал и выплюнул какой-то крупный, но не слишком голодный зверь. Заднее сиденье такси кажется таким тёплым после уличного холода. Соломон закрывает дверь машины, и мир за окном — снег, парковка, полицейский участок, сугроб, в котором они только что лежали — отсекается, оставшись снаружи.

[indent] — Пончики! Без меня! Да ты... да я... ужасно... — ворчит Дора рядом с той конкретной интонацией, которую Сол переводит как «я тебя прощаю, но буду это припоминать до конца наших дней, на каждой годовщине, на каждом рождественском ужине и вообще вечно, до гроба и после гроба тоже, потому что я не забываю пончиковых обид».

[indent] — С посыпкой, — вставляет Сол быстро, зная, что следующие пять секунд решат его судьбу, и выбирает стратегию полного признания вины — потому что частичное признание с Долорес не работает, с Долорес работает только капитуляция. — Они были с посыпкой. Я не мог удержаться. Пойми — там бы никто не удержался. Ты бы тоже не удержалась.

[indent] Десертный бог Солу свидетель — присяжные бы его оправдали, он невинная жертва, соблазнённая сахаром и глазурью.

[indent] — Ладно. Теперь мне не стыдно признаться, что я позвонила бывшему, чтоб он нас вытащил из участка.

[indent] Секунда.

[indent] Одна секунда — ровно столько нужно мозгу Сола, чтобы обработать эту фразу. Одна секунда, в которую слово «бывшему» входит через слуховой канал, проходит по нервным волокнам, попадает в кору головного мозга и там взрывается. Тихо, без дыма и осколков, но взрывается.

[indent] — Интересная шкала сравнения, — говорит Сол с коротким смешком, звучащим почти натурально. Почти, на девяносто девять процентов натурально. Оставшийся процент — та самая микротрещина в голосе, которую услышит только человек, который знает его так же хорошо, как Дора. — Ну и вечер.

[indent] Одна секунда на то, чтобы ощутить маленький укол ревности, который входит где-то между рёбрами на уровне сердца и который — рационально, логически и здравомысляще — не должен быть. Не имеет права быть, потому что бывший — это бывший, прошедшее время, история и закрытая глава, и Соломон это знает, верит, доверяет Долорес полностью без остатка.

[indent] Бывший, которому можно позвонить за полночь из полицейского участка — и он не только ответит, но и сделает так, что двух иностранных задержанных выпустят, словно для него подобное как щелчок пальцев. Будто у него есть кнопка «выпустить из полиции», и он нажимает её по просьбе бывшей, которую не видел год? два? пять? Влиятельный человек, очень влиятельный. Человек, который звонит в полицейское управление Бостона — и полицейское управление Бостона слушается.

[indent] Сол не ревнив.

[indent] Сол чудовищно ревнив.

[indent] Сол ревнив настолько, что если бы ревность измерялась в градусах, как температура, его показатель сплавил бы термометр в бесформенный комок стекла и ртути.  Сол — тот ещё собственник, который в баре или на вечеринках не спускает глаз с Доры, и каждый мужчина, задержавший взгляд на его жене дольше приличных трёх секунд, немедленно заносится в реестр мудаков. И если этот мужчина не отводит глаза в течение следующих пяти секунд, Сол подходит и обнимает Дору с такой нежностью, с таким обладанием, что послание кристально ясное. И обычно этого достаточно, ревность обходится парой взглядов, ладонью на её бедре и одним долгим, горячим, публичным поцелуем, после которого вопрос «чья?» снимается навсегда.

[indent] Но сейчас Сол ревнует не к случайным мужчинам, а к конкретному. К человеку, который вытащит из полицейского участка одним звонком, потому что может. Который был рядом с Долорес когда-то. И которого она не вычеркнула и не стёрла из жизни, не сожгла мост, потому что Дора — прагматичный коп, а прагматичные копы не жгут мосты, которые могут пригодиться. Сол должен быть благодарен — и он благодарен, но он и ревнует одновременно. Потому что можно быть благодарным и ревновать в одну и ту же секунду, как можно любить и злиться.

[indent] Но бывший остался в Нью-Йорке, а Дора — в Сиднее. Между ними — Тихий океан, полтора десятка часовых поясов и кольцо на безымянном пальце левой руки Долорес, которое Сол надел ей четыре месяца назад. И всё это умножает любое беспокойство на ноль, стирают его, обнуляя и превращая в статистическую погрешность. Соломон может стоять рядом с Долорес, и обнимать её, и бросать корявые снежки, и падать в сугроб, и хохотать, и целовать её с сахарной пудрой на губах, и быть рядом каждый день, каждую ночь, на расстоянии вытянутой руки.

[indent] Но ревность всё равно колется. Совсем чуть-чуть как заноза. Колется — и проходит. Потому что ты не идиот. Ты её знаешь и доверяешь ей. Так что заткни ревность обратно туда, откуда она вылезла.

[indent] Сол моргает, а потом усмехается:

[indent] — Погоди. Он что, съел последний десерт — и поэтому стал бывшим? Потому что если да — мне стоит быть осторожнее.

[indent] А твоя бывшая может разве что билеты на арт-выставку достать. Современное искусство, квадраты, треугольники и инсталляция из мусора, которая стоит двадцать тысяч и называется «Деконструкция бытия». Но вряд ли это когда-нибудь пригодится.

[indent] Такси едет дальше вдоль ночных улиц с жёлтыми фонарями и тёмными окнами домов, в которых люди уже спят. Они сидят, прижавшись друг к другу — его бок к её боку, её голова на его плече, его ладонь переплетена с её пальцами. Наконец-то доезжают до гостиница и идут ко входу, за которыми горит тёплый и мягкий свет.

[indent] — Вызови лифт, пожалуйста, — просит Сол, когда они проходят через стеклянные двери в вестибюль. — Я на секунду к ресепшену.

[indent] Соломон подходит к стойке регистрации и упирается ладонями в холодную поверхность.

[indent] — Добрый вечер. Номер триста двенадцать. Можно нам, пожалуйста, горячий чай? И что-нибудь из десертов. И пончики, если есть, — Сол замечает микровыражение на лице девушки за стойкой, которое означает «посреди ночи?», и чуть меняет тактику — Или лимонный чизкейк? Ягодное пирожное? Что-нибудь… — он делает неопределённый жест рукой, который должен означать «что-нибудь сладкое, тёплое, хорошее и способное хотя бы частично компенсировать тот факт, что я съел сладкое без жены и это, по её шкале ценностей, тяжелее нарушения общественного порядка». — Что-нибудь такое.

[indent] Девушка кивает, записывает, улыбается вежливо и невозмутимо, и Сол благодарит, а потом идёт к лифту. Они заходят в номер, который встречает теплом — другим теплом, не уличным-в-такси и не казённым-в-участке, а временно своим. Стягивают одежду и обувь, ставя у батареи, чтобы сохла. Сол не зажигает потолочные лампы — вместо них щёлкает выключателем настольного светильника на тумбочке, и мягкий золотой свет заливает комнату, ложась на стены, на кровать, на всё вокруг. Сол заходит в спальню, присаживается на край кровати и на несколько секунд кладёт ладони на лицо, упирая локти в колени, закрывая глаза. Темнота за сомкнутыми веками тёплая и тяжёлая, в ней плавают красные и зелёные пятна, остаточные образы от света лампы, как медузы в тёмной воде. Усталость наваливается снежным комом. Теперь, когда адреналин ушёл, и кофеин растворился, и всё, что держало на ногах, исчезло, усталость осталась одна. Тяжелая как сугроб, в котором они лежали, — нет, больше, как вся бостонская зима, и каждая мышца в его теле гудит, ноет и просит пощады.

[indent] Сол убирает руки от лица, открывает глаза и смотрит на Долорес. Её силуэт в золотом свете настольной лампы, который ложится на контуры плеч и бёдер, на тёмные волосы, рассыпанные по плечам, обтекает её фигуру, в этом свете кажущуюся тёплой как янтарь и мёд, как всё, что согревает.

[indent] — Иди ко мне.

[indent] Тихо и мягко, только «иди ко мне», которое означает — иди, сядь рядом, или на колени, или как хочешь, просто ближе, где я могу тебя обнять, могу прижать тебя к себе, зарыться лицом в твои волосы и дышать тобой, не думая ни о чём, кроме того, что ты здесь, и позволь мне растаять.

♫

[indent] Долорес сидит на коленях Сола, а её ладони держат его лицо. И головная боль вдруг отступает. Не уходит, но отступает на шаг, на два, на пять. Отступает, и в образовавшейся тишине, в этом крохотном просвете Сол слышит, как бьётся его собственное сердце. И как бьётся — через ткань халата, через воздух, через всё — её сердце.

[indent] Дора целует его в нос, и это настолько мило, не-сексуально, чисто и невозможно нежно, что у Сола что-то сжимается за рёбрами. Не сердце, а что-то рядом с сердцем, что-то, чего нет ни в одном анатомическом атласе и ни в одном медицинском справочнике, но что определённо существует, потому что оно сжимается каждый раз, когда Долорес делает что-нибудь вот такое. Маленькое. Ласковое. Настолько обыденное, что в фильме его бы вырезали при монтаже. Поцелуй в нос. Кто вообще целует в нос? Поцелуй в нос означает: я здесь, никуда не ушла, ты — мой, даже когда выглядишь как привидение, когда от тебя пахнет полицейским участком и пончиками, даже сейчас. Потом Долорес целует в губы, и вот тут мир концентрируется только до этого поцелуя. Тот мир, в котором существуют полицейские участки и гудящие кофемашины, в котором Фридрих Крюгер курит кубинские сигары, а Матильда Крюгер наливает чай из фарфорового чайника. Тот мир, в котором бывший Доры, прокурор Нью-Йорка, отвечает на звонки за полночь, а семейного бюджета не хватает на Сингапур и Марокко, на кашемировые пальто и жемчужные ожерелья, а ещё в нём нет розочек из разбитых бутылок «Хеннесси». Вот этот весь мир скручивается в одну точку, в сингулярность — и исчезает.

[indent] Губы Доры тёплые. Той температурой, которая бывает у чая, остывшего ровно до «можно пить, не обжигаясь». Или которая бывает у подушки, нагретой щекой за ночь. И той, которая бывает у кошки, свернувшейся на коленях. И это, пожалуй, самое неромантичное сравнение в истории человечества, но самое точное. Самое тёплое, родное и живое. Долорес продолжает поцелуй глубже и тихо стонет. И этот стон проходит по нервной системе Соломона как электрический разряд, сверху вниз — от губ по горлу, по грудной клетке, по позвоночнику, животу, ниже, ещё ниже, до того места, которое не подчиняется ни разуму, ни воле, ни приличиям, ни джетлагу и мигрине, и тело реагирует соответствующе, как всегда, когда Долорес сидит на его коленях и стонет ему в рот. Однозначно, с бесстыдной и до оскорбительного простой физиологической прямолинейностью, не знающей ни контекста, ни приличий, ни головной боли, ни бывших, ни семейного ужина. Кровь приливает к паху, и деваться некуда, а прятать бессмысленно, потому что Дора на его коленях и точно чувствует, — но Сол не двигается, пытаясь скрыться. Просто принимает как факт, законы химии и биологии, которые Сол как-нибудь переживёт — само пройдёт.

[indent] Зато Дору можно обнимать. Обеими руками за плечи, притягивая к себе ближе. Ладони скользят по ткани халата вниз, с плеч на лопатки, талию, на изгиб поясницы — и притягивают, пока между ними не остаётся вообще ничего — ни воздуха, ни зазора, ни миллиметра пространства, — только ткань халата, а ещё тепло прикосновений. Долорес согревает Сола как солнце — то самое сиднейское солнце, которое сейчас поднимается над Тихим океаном и льётся в их квартиру. Только не там, а здесь, прямо на его коленях. Персональное солнце, которое греет не кожу, не мышцы и не кости, а сердце, согревает каждым поцелуем, стоном и прикосновением. Поцелуи кружат голову сильнее, чем адреналин, кофеин и никотин вместе взятые, чем джетлаг, акклиматизация и мигрень, от которых полчаса назад у Сола двоилось в глазах и мир выглядел словно нарисованным на мокрой бумаге, а контуры предметов расплывались как отражения в пруду после брошенного камня. Весь этот токсичный коктейль, бродивший в его крови, перед её поцелуями — ничто. Просто пыль, статистическая погрешность, фоновый шум, исчезающий стоит ей коснуться его губ.

[indent] Она — лекарство от всего, что болит. От головной боли, и от усталости, и от холода, и от Сингапура с Марокко, и от «достаточно ли меня?» Особенно — от боли в сердце. Той самой, которая не имеет медицинского названия и не поддаётся лечению ничем, кроме неё, кроме её ладоней на твоём лице и её губ на твоих губах. Вот это — лекарство, единственное, которое работает. И никакие бывшие этого не изменят.

[indent] Мысль — короткая, чёткая, как одиночный выстрел на стрельбище — проходит через сознание. Никакие бывшие прокуроры при всём влиянии, власти, способности одним звонком передвигать фигуры на шахматной доске бостонской полиции. Потому что Дора целует в нос, в губы Сола, согревает собой его, а не кого-то другого. Хотя… Если быть честным с собой — Соломон умеет быть честным с собой, по крайней мере, когда честность не угрожает психическому здоровью, — он очень, очень, очень надеется, что с этим прокурором он никогда не увидится. Потому такая встреча может закончиться не так, как подобает двум взрослым цивилизованным людям. Она может закончиться скорее так, как закончился сегодняшний вечер в баре, только без бутылочной розочки и футбольных фанатов. Один на один, коп против прокурора. И для судебной системы Нью-Йорка это было бы катастрофой, потому что прокурора нежелательно бить. Неправильно, незаконно и антисоциально, даже когда ревность не знает юрисдикций.

[indent] Дора разрывает поцелуй и смотрит трезво, разумно, с тем выражением, которое Сол интерпретирует как «я сейчас скажу что-то практичное, и ты воспримешь это как взрослый человек, а не голодный подросток с гормональным штормом».

[indent] — Сегодня без секса.

[indent] И морщит нос, кивая ниже, коротко, без слов, и Сол лишь кивает в ответ, как кивают на сообщение о погоде, мол, «сегодня дождь» — «окей, на пляж не идём, валяемся дома, кстати, хочешь пиццу?» Потому что секс это не единственное, что у них есть, и не единственное, что Сол хочет от Долорес прямо сейчас, и тело подождёт и переживёт. Потому что остаются поцелуи, объятия, тепло и голос Доры. И её пальцы в его волосах, и её дыхание на его шее, и её вес на его бёдрах — всего этого хватит.

[indent] — Но… ты хочешь поговорить?

[indent] Сол прикрывает глаза на секунду, в которую головная боль напоминает о себе одним точечным ударом в правый висок, и морщится — коротко, непроизвольно, с коротким выдохом, а потом открывает глаза.

[indent] — Да. Надо бы.

[indent] Дора соскальзывает с его колен, и Сол остаётся на кровати, и то место, где она только что была — его колени, его бёдра, тепло и вес — это место пустеет мгновенно, и холод возвращается. Это явно что-то из термодинамика, когда теплота переходит от тела с более высокой температурой к телу с более низкой, и никогда — наоборот.

[indent] Стук в дверь, и вот Долорес возвращается с подносом, на котором лимонный чизкейк на белой тарелке с веточкой мяты, ягодное пирожное с чем-то тёмно-фиолетовым сверху — черника? ежевика? голубика? — и со взбитыми сливками, а ещё стеклянный чайничек с чашками и горячий шоколад. Последний  в большой керамической кружке, тёмный и густой, с матовой пенкой, из которой торчат маршмэллоу. И запах, который заполняет номер мгновенно, сладкий и тёплый, обволакивающий, с ванильной ноткой. Преступное количество сахара на одном подносе. Если бы сахар являлся контролируемым веществом — а он, с точки зрения любого диетолога, практически является таковым, — этот поднос потянул бы на серьёзное обвинение. Лимонный чиз — хранение в особо крупных размерах. Ягодное пирожное — распространение среди лиц, находящихся в уязвимом состоянии. Горячий шоколад с маршмэллоу — организация преступного сообщества с целью уничтожения остатков силы воли.

[indent] И телефон Доры оживает в самый неподходящий момент, взрываясь мелодией Имперского марша. Дарт Вейдер входит в помещение, чёрный плащ за его спиной развевается, тяжёлое дыхание шипит через респиратор, красный световой меч в одной руке и фарфоровая чашка с золотой каёмкой в другой. «Я — твой отец.» Нет, хуже, потому что Вейдеров двое, «Я — твои родители». Фридрих и Матильда Крюгер, у которых нет понятия «неуместное время для звонка». У них каждое время уместное, ведь весь мир — их сцена, оркестровая яма и концертный зал, а дирижёрская палочка герра Крюгера не знает антрактов.

[indent] Дора вырубает телефон и бросает в корзину для грязного белья. Тот описывает в воздухе дугу и приземляется с мягким шлепком, между мокрым полотенцем и рубашкой Сола, которая пахнет чужой кровью, ромом и сахарной пудрой. Соломон провожает полёт телефона взглядом и думает, что утром нужно будет вспомнить, что телефон Доры в корзине. И ни в коем случае нельзя сдавать бельё в гостиничную прачечную, иначе телефон утонет в мыльной воде с пеной и с барабанным вращением на тысячу двести оборотов в минуту, и это будет очень грустно, даже несмотря на то, что больше не будет никаких звонков от родителей. Бюджет не резиновый, и покупку нового телефона лучше отложить до февральской премии. 

[indent] — Я не знаю, как они это делают, но я превращаюсь в злого монстра рядом с ними, а потом люди думают, что они правы, мои родители, что они всех предупреждали и оказались правы.

[indent] Сол встаёт, с кровати, хотя тело протестует, и сам берёт принесенный Долорес поднос — максимально осторожно, потому что замёрзшие пальцы всё ещё не вполне слушаются и уронить сейчас лимонный чизкейк на бежевый ковёр было бы финальным унижением этого вечера, после которого Сол официально сдастся и попросит офицера Родригоса принять его обратно в участок, где хотя бы есть пончики и понимание коллег. Несёт поднос к Доре, к креслу, в котором она сидит, и ставит на журнальный столик рядом. Передаёт кружку с горячим шоколадом Долорес, вкладывая в её руки, а потом наклоняется и целует в макушку. И после чего сам присаживается на пол, прислонившись спиной к боковине кресла и вытягивая босые ноги, и кладёт голову на колено Доры. Поворачивает лицо — щека на халате — и целует в коленку через ткань. Совсем не эротично, вообще ни капли. Просто короткий поцелуй на колене, и тепло сквозь ткань, и тишина, и запах шоколада в воздухе, и её рука, которая, возможно и может быть, опустится ему на голову, а пальцы зароются в волосы, и это прикосновение будет стоить всех «Раффлзов» мира.

[indent] Сол смотрит на Дору и думает, что ему ведь повезло больше, чем ей. Он счастливчик, сорвавший джекпот и получивший лотерейный билет, ведь ему не нужно решать проблемы с родителями. Потому что родителей нет. Чисто, пусто, никого. Никто не превращает его в чудовище. Никто не пытается учить жить. Никто не давит авторитетом и детскими страхами, старыми обидами и ложью перед любимым человеком. У Соломона — пустое, спокойное, заросшее травой поле там, где у Долорес — минное с неразорвавшимися снарядами, и это оказывается его привилегией.

[indent] Сол берёт Долорес за руку и держит, её пальцы в его пальцах, тёплые в холодных, большой палец гладит её костяшки.

[indent] — Хэй, — говорит Сол.

[indent] И замолкает. Потому что слова рассыпаются как бусины с порвавшейся нити, катящиеся в разные стороны по полу, пока Сол пытается собрать из них что-то достаточно достоверное и подлинное. Такое, как он чувствует — горячее, и неровное, и настоящее, — чтобы Дора увидела себя его глазами. Не через линзу её семьи, оптику из фарфора и серебра, систему координат, в которой «правильная дочь» = «послушная дочь» = «удобная дочь» = «дочь, которая не спорит». Через его. Может, сегодня не получится. Может, слова выйдут кривые и неуклюжие, как те снежки, которые Сол лепил онемевшими пальцами без перчаток, но ничего страшного. Значит, будет говорить ей это завтра. И послезавтра. И через два дня, через неделю, месяц, год, через десять лет, через — да хоть сто, если понадобится. Каждый день говорить, и показывать, и доказывать снова и снова, что она — лучшая. Что родители не были правы. Что они не были правы ни разу, и что он на её стороне. Всегда. И этого ничто не изменит.

[indent] — Ты самая чудесная из всех людей, которых я знаю.

[indent] Он смотрит на её пальцы в своих.

[indent] — И я никогда не считал тебя какой-то не такой, неправильной или слишком… слишком… — он ищет подходящее слово, но не находит, только машет рукой неопределённо и очень устало. — Ты упрямая — да, хорошо. А ещё свободная и сильная. И если кому-то не нравится — что поделать, — Сол пожимает плечами, и плечо, которым он ударился обо что-то во время драки, отзывается тупой болью. — Это уже не твоя проблема.

[indent] Сол замолкает и поднимает взгляд.

[indent] — Никто ведь не исправляет ураганы. Их любят потому, что они такие.

[indent] Сол тянется к подносу, нашаривая рукой вилку на подносе, подцепляет кусочек лимонного чизкейка и протягивает Доре — мирное предложение из лимона и сливочного сыра, лучший десерт посреди ночи. Потом откидывает голову обратно на её колени и закрывает глаза, чувствуя тепло её ноги сквозь ткань халата. И спрашивает, не открывая глаз:

[indent] — Они всегда так себя вели? Или… что-то произошло?

♫

[indent] Холодно.

[indent] Не снаружи — снаружи тот же Бостон, тот же январь и тот же снег. Снаружи всё то же самое, что было пять минут назад, и десять минут назад, и час назад, когда они лежали в сугробе на парковке и смеялись, и кидались снежками, и мир казался — может быть, впервые за весь день — выносимым. Но внутри номера становится холоднее. Не по термометру — термостат на стене всё так же мерцает зелёным огоньком, батарея всё так же гудит, пока под ней всё так же сушатся ботинки.

[indent] Солу становится холодно по какому-то другому, внутреннему градуснику, который не измеряет температуру воздуха, а измеряет температуру — чего? Сердца? Души? Того, что измеряется чем-то другим — любовью, страхом, яростью, нежностью — и вот этот внутренний градусник показывает: холодно. Так холодно, что не спасёт ни халат, ни горячий шоколад, ни его собственные руки, которые обнимают Дору за плечи. Этот холод другой природы. Он идёт оттуда, где живёт ужас — тот ни с чем не сравнимый ужас, который испытывает человек, узнавший, что той, кого он любит больше всех на свете, было плохо. Было плохо давно. Было плохо так, как не должно быть плохо никому, никогда и ни при каких обстоятельствах. И Сол — не знал. Не видел. Не был рядом — тогда, когда это было нужно, когда Долорес было десять, или одиннадцать, или сколько ей было, когда она набрала тот номер. Его не существовало в её жизни. Он был в другой части света и не знал, что где-то маленькая девочка с карими глазами и тёмными волосами слушает гудки в телефонной трубке, ожидая, пока кто-нибудь ответит.

[indent] Ужас за ребёнка, которым была Долорес. Ужас за неё сейчас.

[indent] Соломон ведь знает такие дела. Держал в руках, открывая папки с номерами и печатями. Он знает статистику, цифры, проценты. «Каждый пятый, в учреждениях закрытого типа — каждый третий». Абстрактные и стерильные цифры, которые помещаются в отчёт и в презентацию «статистика за отчётный период». Холодная терминология — «сексуализированное насилие в отношении несовершеннолетних» — как ступенька лестницы, ведущей в подвал, в который никто не хочет спускаться, но кто-то всё равно должен. Казённый язык, специально придуманный, чтобы между стоял буфер из бюрократических оборотов. Сол знает, как выглядят жертвы и те, кто позвонил и рассказал. В первый день, не знающие, куда себя деть. Через месяц — с ночными кошмарами и привычкой вздрагивать от громких звуков. Через год — с улыбкой, которая не достигает глаз, и с рефлексом сидеть у стены, спиной к углу, чтобы никто не мог подойти сзади. Всё это в протокола и в показаниях.

[indent] И одно — читать в папке. Номер дела, дата регистрации, фамилия потерпевшего, показания свидетеля, заключение эксперта и решение суда — штамп, подпись, резолюция. Потом можно закрыть папку, убрать на полку в архиве, где каждая такая папка — жизнь, и каждая жизнь — сломана, и нельзя думать об этом слишком долго. Нужно пойти домой, приготовить ужин, включить какой-нибудь фильм, а потом сходить в душ и лечь спать. Забыть — нет, не забыть, а убрать далеко и глубоко в тот сейф в голове, где хранятся чужие трагедии, и жить дальше. Есть завтрак. Чистить зубы. Целовать жену. Идти на работу. Открывать следующую папку.

[indent] Но совсем другое — слышать это от Доры. От жены, которая сидит рядом на полу гостиничного номера, прижавшись всем телом. Которая семь часов назад говорила «прости меня». И которая кричала «пончики без меня!» с праведной яростью. И целовала мягко, когда сидела на его коленях. И вот сейчас голос Доры рассыпается, и собрать его обратно невозможно, слова выпадают из предложений, буквы отклеиваются от слов. Дора сползает с кресла на пол, рядом с Солом, и перекладывает его руку себе на плечо, как кладут на плечи тяжёлое одеяло, чтобы показать — вот тот подвал, где живёт маленькая девочка, которая позвонила в полицию и за это потеряла всё.

[indent]  — Это даже смешно, это уже почти клише. Что священники делают обычно? Сущий анекдот.

[indent] Клише. Долорес называет это — клише. И Сол чувствует, как что-то внутри него — что-то тёмное, тяжёлое, горячее — поднимается. Поднимается медленно, как лава в жерле вулкана. Желание мужа, который узнал, что его жене причинили боль, и теперь хочет одного — убить. Просто и конкретно, без сожалений. И Сол знает, что не сделает этого, он — коп, а не убийца, и закон существует для всех, включая тех, кто его нарушает самым непростительным образом. И Сол держит это желание при за стиснутыми зубами и ровным выражением лица, за рукой, которая нежно гладит Дору по плечу.

[indent] — Мы все знали. Что такое бывает. Что иногда они выбирают. И зовут к себе. Рассказывать было нельзя.

[indent] Мы — множественное число. Не «я знала», а «мы». Группа детей, которые знали и молчали потому, что «рассказывать было нельзя». Потому что взрослые всегда правы, по определению, по умолчанию. По закону Божьему и по закону человеческому. Взрослые — правы, а девочка — нет, девочка — маленькая, глупая, ничего не понимает, и если ей кажется, что что-то не так, то это ей кажется, это она выдумала, всё фантазия и грех, потому что правильная девочка не думает о таком, а если думает — значит, нечистая, испорченная, неисправимая.

[indent] Сол чувствует, как Дора спотыкается. Не физически — словесно, где-то на стыке между «её» и «я», где пересекается с Мари, три попытки начать предложение и три осечки, как у пистолета с отсыревшим порохом — щёлк, щёлк, щёлк, а патрон не вылетает, и палец снова жмёт на спуск, и снова — щёлк, потому что эти слова тяжелее пуль, тяжелее всего, что Соломон держал в руках.

[indent] Эти слова — тяжелее, и Долорес тоже не может их поднять.

[indent] — Я разозлилась и позвонила в полицию.

[indent] Одно предложение и шесть слов. Всего лишь шесть слов, которые содержат в себе больше отваги, чем всё, что Сол делал за всю свою жизнь, включая ночные патрули, все задержания, погони, рейды и перестрелки. Включая всё. Потому что Сол делал всё это взрослым. С пистолетом и формой, напарником за спиной и рацией на поясе, с протоколом, инструкцией, страховкой и профсоюзом, как взрослый мужчина с оружием и полномочиями. А Дора была ребёнком без ничего, кроме злости, которую Сол видел сегодня в баре, той же самой, из того же раскалённого и неугасимого ядра, которое горит у неё внутри с того дня.

[indent] — Красивая женщина-офицер заставила меня поверить, что все будет хорошо, а потом…

[indent] Вот то зерно, из которого выросло всё её дерево. Красивая женщина-офицер и первая взрослая за долгое время, которая сказала: «Всё будет хорошо». И маленькая девочка поверила. И через много лет стал сама той женщиной-офицером, которая приходит, когда зовут на помощь, и говорит: «Всё будет хорошо» для какой-то другой девочки, которая набирает номер и ждёт, что кто-то поможет. И этим «кем-то» будет она, и всё действительно будет хорошо.

[indent] — Меня выгнали из Церкви, родители меня разлюбили, а может и не любили никогда.

[indent] Выгнали. Из Церкви. Ребёнка. Который сделал то, что должны были сделать взрослые. И за единственный правильный поступок во всей этой истории, за единственную искру храбрости в океане трусости её выбросили из того мира, в котором был Бог и ощущение, что кто-то наверху следит, заботится и защищает. Выбросили в мир, в котором Бога нет, никто не следит и защита — это собственные кулаки и собственная злость.

[indent] — И Мари. Она сказала, что я виновата во всём.

[indent] И тишина.

[indent] И весь этот проклятый, бесконечный, чудовищный вечер переворачивается. Почти как карточный стол, когда карты летят в воздух и фишки рассыпаются по полу, а то, что секунду назад казалось игрой с понятными правилами — ужин, ссора, драка, участок, снежки, — оказывается чем-то другим. Чем-то, что тянется назад на много лет. Словно кто-то наконец-то стёр конденсат со стекла, и то, что было размытым, стало резким. Вот они — чета Крюгеров. Не «сложные люди с непростым характером». Не «Фридрих и Матильда, концертмейстер и преподавательница права, хорошие люди в хорошем доме с хорошими манерами». Вот кто они — люди, которые наказывают одну дочь за то, что она защитила другую. Люди, которые выбрали тишину и держатся за неё много лет. «Неисправимая» — теперь Сол слышит это слово по-настоящему. «Ты разрушила нашу иллюзию, нашу репутацию, наш аккуратный мир, в котором всё было правильно и красиво, и мы тебе этого не простили и не простим никогда». И Мари — золотая дочь, любимая дочь, правильная дочь. Мари, о которой сегодня за ужином говорили с теплотой и гордостью. «Посмотри, какой могла бы быть ты». Мари — золотая не потому, что лучше, или умнее, или добрее, или счастливее. Золотая потому, что не заставляла родителей смотреть на то, на что они не хотели смотреть. Мари — та, которую Дора защищала, та, ради которой Дора пожертвовала всем — семьёй, Богом, детством, любовью родителей, — Мари посмотрела на свою старшую сестру и сказала: «Ты виновата во всём».

[indent] И Долорес не отступила. Не извинилась. Не сказала: «Я ошиблась, простите, давайте сделаем вид, что ничего не было». Нет. Она выстояла, стиснула зубы и сжала кулаки. И стоит до сих пор на том же фундаменте. На злости, на правде, на отказе предавать саму себя. И она за это платит каждым ужином с родителями и каждым входящим звонком с имперским маршем.

[indent] Сол нежно гладит Дору по плечу. Вверх-вниз, вверх-вниз, ладонь на её плече, и Дора одновременно такая хрупкая и твёрдая одновременно, как речной камень и как птичья кость. Как всё, из чего сделана Долорес — из хрупкости и твёрдости, из нежности и стали, из детских пальцев на телефонной трубке и взрослых кулаков, ломающих носы. Сол гладит её и молчит. И под этим молчанием ярость мешается с бессилием, как масло мешается с водой — не смешиваясь, не растворяясь и существуя рядом, в одном и том же пространстве внутри сердца.

[indent] Ярость — потому что он хочет встать, одеться и выйти из этого номера. Поймать такси и поехать к Крюгерам. Позвонить в дверь, и, когда Фридрих откроет, посмотреть ему в глаза — и сказать… Нет, не сказать. Для того, что Сол хочет сказать, нет слов ни на одном языке. Есть только кулаки. Разбитые, содранные, с синяками и порезами, которые сегодня уже ломали чужие носы за слово «шлюха» — за оскорбление, которое, если положить на весы рядом с тем, что Крюгеры сделали собственной дочери, весит меньше пылинки и меньше снежинки.

[indent] И бессилие — потому что Сол не может. Не может отмотать время назад. Не может войти в тот коридор церковного пансионата и встать рядом с маленькой девочкой, которая держит телефонную трубку, и сказать: «Ты всё делаешь правильно». Не может заставить Фридриха и Матильду быть другими, теми родителями, которыми они должны были быть, которые обнимают, защищают и говорят: «Мы гордимся тобой, ты самая смелая девочка, мы любим тебя и всегда будем любить, что бы ни случилось». Не может заставить Мари извиниться, посмотреть в глаза старшей сестре и сказать: «Прости. Ты была права». Не может найти тех священников. Хотя… хотя можно узнать имена и адреса, и тогда скажем так: их тела бы не нашли.

[indent] Сол может лишь смотреть, как Дора замолкает и почти беззвучно плачет — только губы дрожат и влага блестит на ресницах, собираясь в капли, которые не падают, потому что Дора не даёт им упасть И тянется к пирожному. Сол смотрит, как Долорес Герда Вайс, офицер полиции двух стран, победительница битвы пять-на-два, пальцами зачерпывает крем с пирожного, а потом кладёт обратно на поднос.

[indent] Сол молчит. Молчит долго. Так долго, что тишина между ними становится почти физически ощутимой, как третий человек в комнате. Молчит потому, что слова сейчас кажутся мелкими, плоскими, бумажными. Не способными вместить то, что говорят прикосновения, руки, которые гладят Дору по плечу и которые хотят сжать и не отпускать, закрыть и спрятать. Сол тянется ладонью и касается её лица, подбородка, там, где остался крем, и убирает пятнышко сливок большим пальцем. Нежно, осторожно, еле-еле, как убирают пылинку с хрупкой вещи или слезу с детской щеки. И Сол не убирает руку. Задерживает и держит подбородок Долорес, её лицо, и смотрит ей в глаза. В тёмные, мокрые, злые на собственные слёзы глаза, в которых — всё. Девочка и коп, ураган и снежинка, всё одновременно, всё — она. И притягивает к себе.

[indent] Одним движением обеих рук обхватывает и замыкает кольцо, прижимая к себе и держа крепко. Ладонь зарывается на её кудри, гладя плавным движениям от макушки к затылку, от затылка к шее, пока пальцы путаются в тёмных прядях, мягких и пушистых. Его губы касаются её виска, и Сол шепчет так тихо, что если бы в комнате был кто-то третий — он бы не услышал. Так тихо, что слышит только Дора. И, может быть, Бог, если он есть — тот Бог, которого Долорес потеряла в церковном пансионате вместе с детством и семьёй, который должен был защитить и не защитил. Если он есть, то пусть слышит тоже.

[indent] — Ты была права.

[indent] Соломон шёпчет в висок Доры и знает, что что слова это так мало, ничтожно мало для того, что он хочет сказать, но других у него нет. И он говорит те, что есть, и те, что правда.

[indent] — Тогда — ты была права. И сейчас тоже.

[indent] Его дыхание — в её волосах, его руки — вокруг неё.

[indent] — А они — все они — неправы. Ты такая храбрая. Самая-самая храбрая.

[indent] Сол замолкает. Молчит и держит, слушает, как Дора дышит, и дышит с ней, синхронизируя дыхания, как тогда посреди разгромленного бара, а потом снегу, и под светом фонаря напротив полицейского участка. Как всегда. Минуту, пять, вечность. Сол не знает сколько, время тормозится где-то между «ты была права» и «самая храбрая», зависая как снежинка в безветрие. Время не важно, когда важно совсем другое. Вот этот пол и ковёр, золотой свет торшера и поднос с остывающим горячим шоколадом и обезглавленным пирожным. Его руки вокруг неё, её дыхание на его коже. И тишина живая и тёплая как объятие.

[indent] Потом — через вечность или через минуту, — Сол чуть отстраняется. Совсем немного, но не отпускает — отстраняется ровно настолько, чтобы видеть лицо Доры. Наклоняется — и целует её в лоб.

[indent] И никто больше не скажет ей, что она виновата. Пока он жив — никто. И если кто-нибудь попробует — если кто-нибудь, когда-нибудь, хоть раз, хоть полусловом, хоть взглядом, если кто-нибудь посмеет сказать, что она виновата, то они пожалеют.

[indent] — У меня к тебе вопрос. Серьёзный.

[indent] Сол смотрит на Долорес — в эти тёмные глаза, в которых блестели слёзы, оставляя на ресницах влажный блеск, похожий на росу.

[indent] — Ты хочешь прямо сейчас поехать и переломать тому священнику ноги?

[indent] Пауза, маленькая и точная, чтобы дать Доре время подумать, потому что Сол не шутит и смотрит предельно серьезно.

[indent] — Или помолиться, чтобы он горел в аду?

[indent] Ещё пауза.

[indent] — Или пойти спать?

[indent] И в каждом из трёх вариантов — «мы». Мы поедем и переломаем. Мы помолимся. Мы ляжем спать. Мы — потому что «ты одна и ты виновата» закончилось.