♫

[indent] Адрес оказывается неприметным жилым домом в пять этажей с антикварной лавкой на первом этаже и облупившейся грязно-жёлтой штукатуркой на обветшалом фасаде, зажатым между такими же унылыми архитектурными близнецами по обе стороны узкой улицы. Резная деревянная вывеска с потускневшими от времени и непогоды позолоченными буквами торжественно гласит: «Древности и редкости мистера Хью», и Сол мимоходом думает о том, что старик Хью, должно быть, даже не догадывается, какие именно «редкости» хранятся в квартире номер шестьдесят девять над его головой и пыльными витринами с фарфоровыми статуэтками.

[indent] Группа занимает свои позиции с точностью хорошо смазанного механизма, где каждая шестерёнка знает своё место. Сол стоит у обшарпанной двери квартиры, колдуя над замком. За его спиной застыла Кейт с пистолетом наготове, за ней — Лукас в полной боевой готовности, а замыкает их маленькую колонну Марк. Все четверо в форме с огромной надписью «ПОЛИЦИЯ» на спине, в бронежилетах поверх одежды, и все четверо напряжены до предела как натянутые гитарные струны. Дверь перед Соломоном старая и деревянная, с многочисленными слоями облупившейся краски и допотопным замком, который наверняка помнит ещё времена динозавров. Три булавки внутри механизма, один простенький цилиндр, никакой сигнализации или дополнительных защитных систем. Обдолбанные торчки явно не ожидают визита вежливости в ближайшее время — они слишком заняты тем, чтобы улететь подальше от серой и унылой реальности в свои химические миры, чтобы думать о таких приземлённых и скучных вещах, как безопасность и замки.

[indent] Тихий щелчок раздаётся в напряжённой тишине коридора. Сол медленно поднимает левую руку и показывает команде спиной три растопыренных пальца, обозначая обратный отсчёт.

[indent] Три. Два. Один.

[indent] Дверь с грохотом распахивается от удара ботинка, и они вламываются внутрь квартиры.

[indent] — Полиция! Всем оставаться на своих местах! Руки за голову!

[indent] И тут же — оглушительный, дезориентирующий, всепоглощающий хаос обрушивается со всех сторон.

[indent] Музыка бьёт по барабанным перепонкам первой — какой-то безумный психоделический транс с искажёнными синтезаторами, который грохочет из старых пыльных колонок в дальнем углу гостиной на такой запредельной громкости, что способен разбудить давно истлевших мёртвых в их могилах. Запахи обрушиваются на обоняние следом, накатывая удушливой волной — густой сладковатый дым марихуаны, смешанный с чем-то резким, какой-то синтетической дрянью вроде метамфетамина или спайса, от которой немедленно начинает щипать глаза и першить в горле. Удушливая вонь горелого пластика из кухни, сопровождающаяся дымом, который заползает в помещение. И под всем этим коктейлем отчётливо ощущаются запахи свежей краски и строительного клея из комнаты слева, где кто-то из обитателей явно затеял грандиозный ремонт и благополучно бросил его на полпути к завершению. И ещё один запах — тошнотворный, приторно-сладковатый, до боли знакомый каждому копу.

[indent] — Кейт, кухня! — кричит Сол, перекрывая грохот музыки.

[indent] Кейт моментально срывается со своей позиции, ловко проталкиваясь через непролазный лабиринт разномастной мебели и картонных коробок, которые загромождают узкий тёмный коридор от пола почти до самого потолка. Дверей между комнатами не существует — вместо них повсюду висят разноцветные занавески из тяжёлой ткани и нанизанных на нитки пластиковых бусин, индийские покрывала с вышитыми слонами и танцующими богами, какие-то застиранные простыни с выцветшими психоделическими узорами в стиле шестидесятых годов. Обзор минимальный и постоянно перекрыт, углы совершенно непредсказуемые и опасные — идеальное место для засады, настоящий кошмар для любой тактической операции. Трёхкомнатная квартира с типичной неудобной планировкой, которую какой-то доморощенный архитектор-любитель попытался «улучшить» и «осовременить», хаотично снеся несколько стен и добавив ещё больше хаоса в и без того запутанную конструкцию. Маленькая кухня располагается справа от входа, и именно оттуда валит густой едкий дым, застилающий потолок сизой пеленой. Ванная комната и отдельный туалет находятся в самом конце длинного тёмного коридора — и оттуда отчётливо доносится монотонный звук текущей воды, журчание и плеск. Три жилых комнаты — одна слева, одна прямо по коридору и одна справа от просторной гостиной.

[indent] Сол продвигается вперёд по захламлённому коридору, держа пистолет в вытянутых руках перед собой, методично проверяя каждый угол и каждый тёмный закоулок, отдёргивая пыльные занавески и готовясь к атаке из любого направления.

[indent] В первой комнате обнаруживается тот самый заброшенный ремонт. Жестяные банки с засохшей краской разных цветов разбросаны по всему полу вперемешку с использованными малярными валиками и кистями, старая алюминиевая лестница-стремянка прислонена к стене в углу, обои наполовину содраны и свисают длинными грязными лентами, обнажая растрескавшуюся штукатурку под ними. Откуда-то раздаётся захлёбывающийся кашель. Сол поворачивает голову и видит тощего парня, который только что упал с дивана и теперь блюёт на пол, содрогаясь всем телом, извергая из себя что-то жёлто-зелёное и дурно пахнущее. Передозировка или просто плохая реакция на смесь веществ — в любом случае, ему нужна помощь.

[indent] — Марк! — командует Сол. — Проверь его!

[indent] Марк уже движется в том направлении, доставая на ходу налоксон из аптечки на поясе.

[indent] В просторной гостиной, куда Соломон входит следом, обнаруживаются жильцы. Один, два, три... трое в различных стадиях изменённого сознания. Кто-то лежит совершенно неподвижно на спине, тупо уставившись в потрескавшийся жёлтый потолок абсолютно пустыми стеклянными глазами. Кто-то сидит в тёмном углу на корточках, монотонно раскачиваясь взад-вперёд и невнятно бормоча что-то себе под нос на языке, который не является ни английским, ни каким-либо другим известным человеческим наречием.

[indent] — Полиция! Руки, руки, руки за голову, немедленно!

[indent] Никакой осмысленной реакции от присутствующих — они улетели слишком далеко в свои психоделические миры. Но один из них — болезненно мужчина с криво выбритой головой и расширенными до предела чёрными зрачками, занимающими почти всю радужку — вдруг резко вскакивает на нетвёрдые ноги и начинает истошно орать, брызгая слюной.

[indent] — ОНИ ЗДЕСЬ! ОНИ ПРИШЛИ! Я ВИЖУ ВАШИ НАСТОЯЩИЕ ЛИЦА! — его голос срывается на визг. — У ВАС ЧЕШУЯ, У ВАС ЧЕШУЯ, ЧЕШУЯ!

[indent] Он смотрит копов с животным ужасом, в его воспалённом мозгу сейчас происходит такое, что не снилось и Босху.

[indent] Метамфетаминовый психоз в самом разгаре. Для этого нарика я вы сейчас не копы, а инопланетные ящеры в скафандрах, пришедшие собрать урожай человеческих органов для своих межгалактических экспериментов. Он будет драться до последнего вздоха, потому для него это вопрос жизни и смерти, последний рубеж обороны человечества.

[indent] — Лукас, он твой! — командует Сол, не отрывая взгляда от дальних комнат.

[indent] Лукас бросается к безумцу, стараясь перехватить его руки и зафиксировать, чтобы тот не причинил себе ещё больший вред, и мужик тут же вцепляется в него, царапаясь и кусаясь, визжа что-то про инопланетные яйца и мировое правительство.

[indent] — Он не дышит, нужен медик! — шипит в рации голос Марка.

[indent] В углу комнаты, забившись за перевёрнутую картонную коробку из-под телевизора, сидит маленькая рыжая кошка с прижатыми к голове ушами и огромными от ужаса глазами, которая дрожит всем телом и рычит на любого, кто приближается к её убежищу.

[indent] Под ногами хлюпает вода — тонкий ручеёк, вытекающий из ванной в конце коридора, уже добрался до гостиной, образуя грязные лужи на затоптанном линолеуме. Сол продвигается дальше по квартире, дверь приоткрыта, старый ржавый кран над раковиной кто-то оставил полностью открытым, и вода переливается через край, стекая на пол. Соломон осторожно толкает хлипкую дверь, готовый к любой неожиданности.

[indent] И видит то, что видит.

[indent] Мёртвое тело в старой чугунной ванне с облупившейся эмалью.

[indent] Мужчина приблизительно тридцати лет, полностью обнажённый, с характерно посиневшими губами и восковой бледностью кожи, с широко открытыми пустыми глазами, которые невидяще уставились в потолок ванной комнаты и уже никогда ничего больше не увидят. Использованный шприц всё ещё торчит из раздутой синей вены на сгибе локтя, присохший к коже кровью. Рвотные массы покрывают впалую грудь неопрятными потёками. Мелкие чёрные мухи уже начали собираться над телом, деловито ползая по мёртвому лицу и залетая в приоткрытый рот. Сол прикалывает два пальца под его челюстью — предсказуемо пульса нет.

[indent] Несколько часов минимум. Он мёртв уже несколько часов, судя по трупному окоченению и пятнам на коже, пока все остальные обитатели квартиры продолжают беззаботно веселиться и торчать, даже не заметив или не пожелав заметить, что их друг — или кем бы он там им ни приходился — остывает в ванной. Конечный пункт назначения для всех, кто однажды решил сбежать от в химический рай.

[indent] — Труп ванной, передоз, — сообщает Сол в рацию, пока отступает от мёртвого тела. Митчелла здесь определённо нет — во всяком случае, не в ванной.

[indent] Где же он прячется?

[indent] Последняя комната — судя по всему, спальня. Тяжёлая занавеска из индийского покрывала полностью закрывает дверной проём. Соломон останавливается на пороге, напряжённо прислушиваясь к любым звукам за тканью, но там лишь тишина. Сол осторожно отдёргивает занавеску, входит в комнату боком, проверяя сначала углы, потом пространство за самой дверью. Комната кажется пустой на первый взгляд. Продавленный грязный матрас валяется прямо на полу, засаленные простыни с подозрительными пятнами скомканы в углу, повсюду разбросаны пустые стеклянные и пластиковые бутылки из-под алкоголя. У противоположной стены стоит массивный платяной шкаф — громоздкий, уродливый, из тёмного лакированного дерева, с резными украшениями и облупившейся полировкой. Явно антикварная вещь, возможно даже из лавки мистера Хью. Дверцы шкафа плотно закрыты.

[indent] Сол медленно приближается к шкафу, держа пистолет направленным точно на его деревянные дверцы.

[indent] — Полиция! Выходи с поднятыми руками!

[indent] Тишина в ответ.

[indent] Сол протягивает уку к латунной ручке шкафа, готовясь рывком распахнуть дверцу и встретить того, кто может прятаться внутри —
И в этот момент что-то тяжёлое и твёрдое с чудовищной силой обрушивается сбоку и сзади — Соломон успевает среагировать, закрывая висок рукой. Удар приходится на локоть и задевает лоб, рассекая кожу — мир мгновенно взрывается ослепительными белыми искрами и оглушительной пульсирующей болью, и Соломон отшатывается, едва успевая выставить руку, чтобы не удариться лицом о дверцу шкафа.

[indent] На пол падает настольная лампа — бронзовая, массивная, с тяжёлым фигурным основанием в виде какой-то греческой богини.

[indent] Митчелл прятался не в шкафу — ублюдок притаился за шкафом, в узком тёмном пространстве между массивной мебелью и стеной, куда нормальный человек в здравом уме никогда не полезет по доброй воле, но отчаявшийся преступник, загнанный в угол — вполне может.

[indent] Боль оглушительная, такая, от которой темнеет в глазах и звенит в ушах. Горячая липкая кровь заливает рассечённый лоб и стекает в левый глаз, моментально ослепляя наполовину и превращая мир в красноватое размытое пятно. Но тело помнит, что делать, даже когда голова кружится и земля плывёт под ногами.

[indent] Сол разворачивается на одном колене, рефлекторно вскидывая пистолет в направлении угрозы, палец уже на спусковом крючке — но Митчелл оказывается быстрее и уже прямо на нём. Двухметровая туша весом явно за сто двадцать килограммов, с одутловатым лицом, покрытым пятнами и капельками пота, и с абсолютно безумными расширенными глазами человека, накачанного чем-то серьёзно стимулирующим — то ли метамфетамином, то ли кокаином, то ли адской смесью того и другого. Ладонь Митчелла бьёт по руке с пистолетом, пытаясь выбить оружие — но Сол крепко сжимает рукоять и не отпускает, хотя удар отбрасывает руку в сторону и выстрелить прицельно становится невозможно.

[indent] Они катаются по грязному полу среди пустых бутылок и мусора. Митчелл значительно тяжелее и крупнее, его масса давит сверху как бетонная плита, но Сол трезв и соображает ясно, несмотря на пульсирующую боль в разбитой голове.

[indent] Классический приём — захват шеи противника локтём, резкий перекат в сторону, используя собственный вес противника против него самого и превращая его массу из преимущества в уязвимость. Ты отрабатывал эту технику сотни раз на тренировочных матах.

[indent] Сол перекатывается, ловко выворачиваясь из-под тела Митчелла, и оказывается сверху в выгодной позиции. Резко бьёт коленом ему в спину, одновременно хватая свободной рукой запястье и безжалостно заламывая его руку за спину в болевой захват. Пистолет он по-прежнему крепко сжимает в уке, прижимая ствол к затылку лежащего противника.

[indent] — Лежать, руки за спину!

[indent] Соломон тянется к наручникам на поясе, готовясь защёлкнуть браслеты на запястьях задержанного — и получает внезапный мощный удар локтем назад, прямо в коленную чашечку опорной ноги. Боль — острая и мгновенно парализующая — пронзает всю ногу от колена до самого бедра. Хватка непроизвольно слабеет на долю секунды, Митчелл извивается огромный скользкий угорь, резко выворачивается из ослабевшего захвата, его рука отчаянно тянется куда-то в сторону, шарит по грязному полу, хватает что-то блестящее —

[indent] Осколок разбитой вазы. Большой острый кусок керамики с зазубренными краями, который лежит в ладони как импровизированный нож.

[indent] Сол видит это за долю секунды до удара, пытается уклониться, но нога не слушается. Первый удар приходится в бок — туда, где бронежилет не закрывает тело, в уязвимое место между рёбрами. Острый край керамики прорезает ткань рубашки и рассекает кожу и мышцы под ней, входя глубоко. Сол кричит — громко и хрипло, не в силах сдержать этот звук. Второй удар следует почти мгновенно — рядом с первой раной, чуть выше по рёбрам, в то же незащищённое место.

[indent] Это не просто порез и не просто царапина — это две дыры в твоём боку, из которых толчками в ритме сердцебиения выходит кровь. Адреналин и шок пока ещё держат тебя в сознании и относительно функциональным, но ты чувствуешь, как кровь заливает весь бок и пропитывает ткань насквозь, как рёбра протестуют острой вспышкой агонии при каждом вдохе и выдохе.

[indent] Митчелл отталкивает его с силой, которую даёт только смертельное отчаяние и лошадиная доза стимуляторов в крови, и, вскочив на ноги, бежит к балкону. Сол пытается подняться следом, но бок пылает адским огнём и отзывается вспышкой боли на любое движение. Кровь из глубокого рассечения на лбу продолжает заливать левый глаз, и мир предательски расплывается и двоится по краям зрения. Оглушительный грохот из соседней комнаты — Митчелл с разбега выбивает телом хлипкую балконную дверь и буквально вылетает наружу на ржавый металлический балкон.

[indent] — Подозреваемый бежит к балкону! — кричит Сол в рацию, которая каким-то чудом всё ещё держится на плече. — Дора, он идёт прямо к тебе!

[indent] Сол хватается окровавленной рукой за дверной косяк, заставляя израненное тело подняться. Ковыляет к выбитой балконной двери, тяжело волоча ноющую ногу.

[indent] В рации раздаётся голос Доры:

[indent] — Полиция! Стоять! На землю, быстро!

[indent] Потом — приглушённые звуки борьбы, глухой удар о стену.

[indent] — Долорес?! — кричит Сол в рацию, чувствуя, как сердце сжимается от внезапного ледяного страха. — Долорес! Ответь!

[indent] И потом — хрипы. Страшные, захлёбывающиеся хрипы человека, которому безжалостно перекрывают доступ кислорода.

[indent] И тишина.

[indent] Он убивает её в эту самую секунду, пока ты медленно истекаешь кровью, пока твоя нога отказывается держать вес тела и подгибается при каждом шаге, пока ты видишь мир только наполовину, пока — ДВИГАЙСЯ, ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ, ДВИГАЙСЯ!

[indent] Сол добирается до балкона — хромая, зажимая окровавленной ладонью кровоточащие раны в боку, оставляя за собой на полу дорожку из алых капель. Хватается за ржавые металлические перила балкона, чтобы не упасть от головокружения, и смотрит вниз.

[indent] Огромная фигура Митчелла прижимает Долорес к грязной кирпичной стене дома, его руки крепко сомкнуты на её горле, багровое потное лицо перекошено от животной ярости. Дора бьёт по его предплечьям, по лицу, но безуспешно.

[indent] Её лицо стремительно сереет на его глазах.

[indent] — ОТПУСТИ ЕЁ! — орёт Сол что есть силы, но его голос теряется в шуме улицы и гуле крови в собственных ушах, Митчелл не слышит или сознательно игнорирует этот крик.

[indent] Пистолет. Пистолет всё ещё в его руке — окровавленной, дрожащей, но держащей оружие.

[indent] Восемь-десять метров под крутым углом примерно в сорок пять градусов вниз. Цель — его плечо, тела частично перекрываются, он закрывает её собой. Нестандартный угол стрельбы. Одна рука вместо двух. Сильная дрожь от потери крови, боль искажает восприятие. Одна-единственная ошибка — и ты попадёшь в неё. Одна ошибка — и ты убьёшь её. Но если не выстрелишь — она точно умрёт.

[indent] Хрипы Доры становятся тише. У Сола остаются секунды. Может быть, даже не секунды — мгновения. Сол смотрит вниз — на человека, который душит Дору, его любовь, его сердце, его жену. На человека, который забирает у него единственное, что по-настоящему имеет значение в этом проклятом мире.

[indent] И в этот момент нет нет сомнений. Нет ничего, кроме холодной ярости.

[indent] Соломон выдыхает. Расслабляет плечи — насколько это возможно с двумя дырками в боку. Прицеливается единственным видящим глазом. Компенсирует угол, компенсирует дрожь. И нажимает на спусковой крючок.

[indent] Выстрел разрывает тишину переулка оглушительным хлопком, многократно отражающимся от кирпичных стен. Митчелл резко дёргается всем телом, отшатываясь в сторону. Вскрикивает — громко и пронзительно, как раненое животное. Красное пятно мгновенно расцветает на его правом плече, как уродливый тропический цветок, как алая роза на грязной ткани куртки. Его руки непроизвольно разжимаются, отпуская Долорес.

♫

[indent] Первое, что Сол чувствует — это боль. Тупая и ноющая, всепроникающая боль, которая пульсирует в боку с каждым ударом сердца, расползаясь оттуда по всему телу. Она отдаётся глухим эхом где-то в голове, там, где бронзовое основание настольной лампы встретилось с его черепом в не самом дружелюбном рукопожатии.

[indent] Второе — запах, стерильный и спиртовой, запах больницы и антисептиков и накрахмаленного до хруста белья, запах, который невозможно спутать ни с чем другим на свете и который всегда означает одно: что-то пошло очень и очень не так.

[indent] Третье — звук, раздражающее механическое пиликанье медицинских аппаратов, которые неусыпно следят за тем, чтобы сердце продолжало биться в правильном ритме, и готовы поднять тревогу, если вдруг оно решит устроить внеплановый перерыв.

[indent] Ты жив. Это уже неплохой результат, учитывая все обстоятельства последних часов — или дней? Сколько ты вообще провалялся? Зато выспался — последний раз ты дремал часа полтора, сразу после ночного выезда, это было утром, вырубился прямо на кухне.

[indent] Сол медленно открывает глаза, болезненно щурясь от резкого больничного света дребезжащих люминесцентных ламп, и несколько долгих секунд пытается сфокусировать расплывающееся зрение на окружающем мире, который упорно отказывается обретать чёткие очертания и продолжает мягко покачиваться, словно поверхность воды. Белый потолок с длинной извилистой трещиной в углу, похожей на русло высохшей реки. Капельница на металлической стойке, от которой прозрачная трубка змеится куда-то вниз и исчезает в сгибе его левого локтя, доставляя в вены что-то волшебное, от чего мир кажется слегка ватным и нереальным по краям, словно плохо отрендеренная видеоигра.

[indent] Морфин. Или что-то из его ближайших родственников — оксикодон, гидроморфон, один из тех чудесных маленьких помощников, которые превращают боль в терпимый дискомфорт. Ты сейчас официально под кайфом, и это, пожалуй, единственный законный способ получить такой кайф — позволить кому-то воткнуть тебе в бок острый кусок керамики. Дважды.

[indent] И Дора.

[indent] Долорес сидит на больничном стульчике рядом с его койкой — на одном из тех стульев, которые специально сконструированы так, чтобы никто не задремал на них случайно, чтобы посетители страдали вместе с пациентами в знак солидарности. И на её коленях свернулась пушистым рыжим калачиком кошка. Та самая рыжая кошка из наркопритона, которая забилась в угол и смотрела оттуда на творящийся вокруг хаос испуганными зелёными глазами — единственное по-настоящему адекватное существо посреди всего музыки, наркоты, крови и смерти.

[indent] Сол моргает. Один раз, медленно. Потом ещё раз. Кошка никуда не исчезает и не оказывается галлюцинацией накачанного морфином мозга. И Дора тоже никуда не исчезает.

[indent] Конечно, она забрала кошку. Разумеется, она забрала кошку. Ты вообще удивлён? Она увидела кошку посреди притона с торчками и трупом в ванной и просто взяла её с собой, потому что так было правильно, потому что так нужно было сделать, потому что оставить беззащитное животное в этом аду было бы ужасно.

[indent] Кошка громко и довольно мурлычет, и пальцы Долорес рассеянно перебирают мягкую рыжую шерсть в монотонном успокаивающем ритме, который, наверное, помогает ей не сойти с ума от всего пережитого за последние — сколько? часы? дни? — Соломон понятия не имеет, сколько провалялся без сознания.

[indent] Он смотрит на Дору — и видит синяки на её шее. Тёмные гематомы, расползающиеся по коже пятнами. Некоторые в виде широких неровных полос — там, где пальцы давили на её трахею. А некоторые — отчётливые, почти фотографически точные отпечатки, все десять, как на дактилоскопической карте. Большие пальцы спереди, остальные сзади. Захват пальцев, которые сжимались на горле Долорес всё крепче и крепче. Пока Сол смотрел с балкона сквозь кровавую пелену в левом глазу. И пытался прицелиться дрожащей рукой.

[indent] Ты мог промахнуться. Ты мог попасть в неё. Ты мог убить её сам, пытаясь спасти. Ты атеист, но кто-то там, наверху — если там вообще кто-то есть — услышал твою молитву «пожалуйста, не промахнись».

[indent] Лопнувшие капилляры в глазах Доры превращают белки в тонкую сеть красных прожилок. Красноватые точки рассыпаны по коже — петехии, услужливо подсказывает откуда-то из памяти страница учебника по криминалистике. Точечные кровоизлияния, результат давления на сосуды. Сиплый, надтреснутый голос, когда Дора наконец открывает рот, чтобы заговорить:

[indent] — Ты знаешь... ты капец... — сипит Дора, и каждое слово явно даётся ей с видимым усилием, заставляя морщиться от боли в повреждённых связках. — Ты зачем пострадал больше меня? Забрал все лавры.

[indent] Смотри на неё внимательно. Она шутит. Она будет подкалывать тебя, и закатывать глаза, и притворяться обиженной. Потому что альтернатива — это слёзы и крик в подушку, а она не плачет на людях, если может этого избежать.

[indent] Сол пытается усмехнуться в ответ, но получается скорее кривая гримаса — то ли от боли в боку, то ли от того, что мышцы лица всё ещё не до конца слушаются после долгого забытья, то ли от того, что он балансирует на грани между смехом и рыданием и сам не знает, куда упадёт.

[indent] Она жива. Всё остальное — мелочи, детали, незначительные подробности, статистическая погрешность в великом уравнении вселенной.

[indent] — У тебя... — его собственный голос звучит как наждачная бумага по стеклу, хриплый и пересохший от долгого молчания. — У тебя раскрываемость за эти полгода и так выше моей. Вот и решил устроить свой звёздный час.

[indent] В участке, в одной из офисных комнат, висит большая белая пластиковая доска с разноцветными маркерами на магнитном держателе. С января на ней ведётся счёт — «Вайс vs Крюгер», две колонки с фамилиями, написанными сверху красным маркером и с нарисованными боксёрскими перчатками по бокам, потому что Кейт решила добавить художественности. Раскрытые дела, успешные задержания, закрытые расследования — всё идёт в копилку. Сейчас Дора опережает Сола на три успеха, потому что он позорно забуксовал в прошлом месяце, а она вырвалась вперёд. Хотя в июне, например, он обходил её на целых два очка и наслаждался каждой секундой этого преимущества, и она дулась почти неделю, пока не отыгралась.

[indent] Тридцать первого декабря — финальный подсчёт. Проигравший выполняет желание победителя — любое, без права отказа, апелляции, призыва к совести и без возможности торговаться. «Как дети малые» — сказал однажды Маккензи, проходя мимо доски с чашкой кофе, но в его голосе не было осуждения, только усталое понимание. Потому что рабочие показатели отдела только растут с тех пор, как появилась эта дурацкая доска. Весь азарт и соперничество уходят в русло чистой эффективности вместо выгорания, офисных интриг и подковёрных игр.

[indent] Вы соревнуетесь друг с другом, потому что равняетесь друг на друга во всём — восхищаетесь и обожаете, не уступаете ни в чём и не просите поблажек, играете и делитесь всем как равные. Бок о бок. Плечом к плечу. И строите своё странное, невозможное, прекрасное будущее в этом постоянном балансе между конкуренцией и любовью.

[indent] Сол медленно облизывает пересохшие потрескавшиеся губы и осторожно поворачивает голову к прикроватной тумбочке, где стоит стакан воды с торчащей из него пластиковой трубочкой. Спасение. Оазис в пустыне. Медленно поднимает правую руку — левая прочно подключена к капельнице — и тянется к стакану. Пальцы сжимаются на прохладном запотевшем стекле. Подносит стакан к пересохшим губам. Но чтобы нормально попить через трубочку, нужно приподняться хотя бы немного, хотя бы на несколько жалких сантиметров.

[indent] Он пытается напрячь мышцы пресса, и мир мгновенно вспыхивает вспышкой боли. Сол резко дёргается от неожиданности, стакан предательски выскальзывает из ослабевших пальцев, и холодная вода щедро выплёскивается прямо на грудь, мгновенно пропитывая тонкую больничную рубашку.

[indent] — Блядь, — выдыхает он сквозь стиснутые от боли зубы, откидываясь обратно на подушку и крепко зажмуриваясь, пережидая волну. — Помоги, пожалуйста. А то я беспомощный как младенец, только без памперса.

[indent] Соломон пьёт — жадно и долго, большими глотками, чувствуя, как прохладная вода смывает мучительную сухость с горла и возвращает ему способность говорить не как умирающий странник в пустыне.

[indent] Посмотри на себя. Ты не можешь даже попить воды без посторонней помощи. Вот ты стрелял с балкона в человека, чтобы спасти свою невесту. А вот ты не можешь поднять стакан, не облившись. Человеческое тело — хрупкая и ненадёжная штука, однако в то же время парадоксально сильное и выносливое.

[indent] Мясо, кости, кровь, органы и нервы, всё это держится вместе на честном слове, упрямстве и физиологии, но достаточно одного удара — и человек лежит под капельницей, беспомощный, зависящий от доброты других. И это пугает.

[indent] И это правильно, что пугает. Потому что она — такая же хрупкая. Она могла бы сейчас лежать совсем в другом месте. В холодном, тихом месте под названием «морг», откуда не возвращаются. И ты — тоже. Вы оба танцевали на краю, и каким-то чудом не упали.

[indent] — Спасибо, — выдыхает Соломон. — Зато нам выплатят нехилую такую страховку. Сможем шикануть. Бунгало на Бали. Или вилла в Испании. Или в постели, пицца с сериалами — вот честно, мне этот вариант кажется самым классным. А тебе?

[indent] Слова льются из него легче, чем должны бы — гораздо легче, подозрительно легко, словно кто-то открыл кран и забыл закрыть. Наверное, это обезболивающее в капельнице делает Соломона таким необычайно говорливым, снимает какие-то внутренние фильтры и тормоза, которые обычно заставляют его думать, прежде чем открывать рот.

[indent] Волшебные колёса уносят тебя в настроение «а поболтать?» — и попробуй только остановиться, когда язык сам собой развязывается и слова выскакивают быстрее, чем мозг успевает их цензурировать. Это даже удобно сейчас — ей больно говорить, тебе легко говорить, справедливое разделение труда в команде.

[indent] Его взгляд снова падает на рыжую кошку, которая глядит на Соломона долгим немигающим кошачьим взглядом — изучающим и слегка снисходительным, как будто оценивает, достоин ли этот жалкий человек её высочайшего королевского внимания. Потом медленно, с невыносимым достоинством моргает — один раз, будто ставя печать одобрения.

[indent] — Её зовут Мачете, — говорит Дора, поднимая кошку перед собой обеими руками и демонстрируя её Солу во всей рыжей пушистой красе. — Она будет жить с нами.

[indent] Как «Мачете» и «Мачете убивает». Ты не смотрел, только видел трейлер с суровым мексиканцем, который держит в руках здоровенный нож — но у Мика Данда всё равно больше! — и смотрит в камеру, готовый убить всех злодеев Голливуда и половину Мексики в придачу. И теперь эта кошка носит то же грозное имя. Это на самом деле идеально. Абсолютно, безупречно, космически-комически идеально.

[indent] — Она уже кого-нибудь убила? — уточняет Сол задумчиво. — Ящерицу хотя бы? Таракана? Паука? Пожалуйста, скажи, что не паука.

[indent] Он делает короткую паузу, глядя на Долорес с преувеличенной серьёзностью, как на подозреваемую на допросе.

[indent] — И ты, кстати, украла свидетеля с места преступления. Котокрадство уголовно наказуемо. Статья шестьдесят девять, параграф «мяу», пункт «мур».

[indent] Соломон осторожно поднимает руку и касается пальцами рыжей пушистой головы кошки, почёсывая её за ухом. И его голос сам собой меняется — становится мягче, превращаясь в тот дурацкий тон, которым все нормальные люди разговаривают с котами и собаками, даже если никогда в жизни не признаются в этом вслух под страхом смертной казни.

[indent] — Привет, Мачете. Ты хорошая девочка, да? Ты самая хорошая девочка, даже если рыжая. Рыжие ведь все немножко дурные, но ты же у нас умница, правда? Ты не будешь видеть рептилоидов по углам? Нет, конечно же нет. Ты воспитанная леди из хорошей семьи. Ты у нас аристократка.

[indent] Кошка тихонько мяукает в ответ и тычется влажным холодным носом в раскрытую ладонь, как будто полностью соглашаясь со всем вышесказанным и принимая титул аристократки.

[indent] — Давай посмотрим потом тот фильм? — добавляет Сол, продолжая почёсывать кошку. — Ей понравится. Будет вдохновляться. Учиться мастерству.

[indent] Мачете громко мурлычет, полностью и безоговорочно одобряя этот культурно-образовательный план.

[indent] У вас теперь двое пушистых детей. Кольт, найденный на улице. И Мачете, спасённая из наркопритона. Ваша семья собирается из осколков и потеряшек, из тех, кого выбросил мир, из тех, кто прятался по углам в ожидании чего-то хорошего. И вы с Дорой — такие же. Два потеряшки, которые нашли друг друга посреди хаоса. Странная семья. Идеальная семья.

[indent] В дверях палаты появляется медсестра — немолодая женщина с добрым усталым лицом и седеющими волосами, собранными в аккуратный пучок под белой медицинской шапочкой — и расплывается в тёплой профессиональной улыбке при виде открытых глаз пациента.

[indent] — Мистер Вайс, вы очнулись! — говорит она приветливо, окидывая быстрым оценивающим взглядом Дору. — Миссис Вайс от вас не отходила ни на шаг.

[indent] Сол замирает.

[indent] Миссис Вайс.

[indent] Ты слышал это? Она заставила называть её так — и никак иначе. Она ещё не твоя жена официально — документы не подписаны, печати не поставлены, церемония не проведена, никто не произнёс положенных слов. Но она уже объявила всему этому маленькому больничному миру, что принадлежит тебе так же полно и безоговорочно, как ты принадлежишь ей.

[indent] Соломон медленно поворачивает голову на подушке и смотрит на Дору, которая хитро поглядывает на него в ответ, явно очень довольная произведённым эффектом.

[indent] И в этот момент — смутное, призрачное ощущение, которое всплывает откуда-то из глубин памяти, затуманенной обезболивающими и потерей сознания и временем.

[indent] Карета скорой помощи. Тряска на ухабах. Яркий холодный свет и торопливые голоса фельдшеров, перекрикивающих сирену. Запах крови — его крови, её крови, всё смешалось. И чья-то рука в его руке — тёплая и живая, крепко сжимающая пальцы. Или это он сжимал её руку? Сол не уверен. Сол ни в чём не уверен. Возможно, это просто мозг, накачанный морфином или чем там его накачали, достраивает то, чего не было, заполняет пробелы в памяти красивыми выдумками, дорисовывает картину такой, какой хочет её видеть. Но Соломон хочется верить, что это было по-настоящему. Что они держали друг друга за руки. Что даже на самой грани потери сознания, истекая кровью, он не отпускал её. И она не отпускала его. Может, это выдумка. Может, это правда. Какая, в сущности, разница? Это красивая история. Пусть будет правдой.

[indent] Сол протягивает руку — ту, что свободна от капельницы и проводов — и берёт ладонь Доры в свою, переплетает её пальцы со своими собственными в замок, не сводя с неё глаз ни на секунду.

[indent] — Миссис Вайс, — повторяет Соломон тихо, почти на выдохе, и не может сдержать улыбку, несмотря на боль в боку и в голове и везде. — Я что, проспал собственную свадьбу? Ты могла бы меня разбудить. Невежливо ведь выходить замуж без присутствия жениха. Но фотографии хоть остались? Покажешь потом?

[indent] Он не отпускает руку Долорес. Смотрит на неё — на эту невозможную, невероятную девушку с синяками на шее и кровью в глазах, с рыжей кошкой на коленях и с надтреснутым голосом, которая заставила целую больницу называть её чужой фамилией просто потому что захотела, просто потому что так решила.

[indent] Свою уже-жену во всех смыслах, кроме скучного бюрократического.

[indent] — И теперь мы обязаны сходить в мексиканский ресторан, — говорит Сол, слегка сжимая её пальцы в своих. — Раз у нас дома будет дочка Дэнни Трехо. Возьмём начос, тако, буррито и что там ещё бывает. Пропустим пару шотов текилы. Или три. Или пять. Отпразднуем как следует. Страховка позволит шикануть.

[indent] Ты определённо под кайфом. Волшебные колёса продолжают делать своё волшебное дело. Язык работает значительно быстрее мозга… интересно, физически тоже? О нет, не думай об этом, не сейчас. Слова льются непрерывным потоком. И ты, скорее всего, выглядишь как болтливый идиот. Но счастливый и живой болтливый идиот, держащий за руку любовь всей твоей жизни.

[indent] — Ты спала хоть немного? — спрашивает Соломон мягко, с беспокойством всматриваясь в тёмные круги под глазами Доры. — И ты в этой же палате? Хотя если нет, то мы просто забаррикадируемся. Я подвинусь, будем спать вместе — как нормальные люди. Как миссис и мистер Вайс.

[indent] Дора рассказывает ему о новостях — сиплым шёпотом, экономя остатки своего голоса, выдавая информацию по кусочкам. О том, что их имена вообще не упоминаются в прессе — только безликое, обезличенное «двое полицейских получили ранения при задержании опасного преступника». Никаких имён. Никаких фотографий. Никакой славы. О том, что Маккензи общается с журналистами перед камерами и микрофонами и рассказывает о высококлассной профессиональной работе, о слаженности команды, о торжестве правосудия.

[indent] О том, что Митчелл мёртв.

[indent] Там, на балконе, глядя вниз сквозь красную пелену, видя, как её родное лицо темнеет от удушья, как её руки слабеют и безвольно падают вдоль тела, — он правда хотел просто ранить этого человека? Или в самой глубине души, в той тёмной части, о которой не принято говорить вслух в приличном обществе, Соломон страстно хотел убить этого человека? Уничтожить. Прикончить. Стереть с лица земли. За то, что тот посмел прикоснуться к Доре. За то, что тот пытался навсегда забрать её у него.

[indent] Ты знаешь ответ. Глядя на то, как он душит её, твою любовь, твою жизнь — ты хотел его убить. Не остановить, не обезвредить, не задержать. Убить. И ты выстрелил именно с этим желанием в сердце, даже если твоя рука целилась в плечо, а не в голову.

[indent] А потом Митчелл, скорее всего, истёк кровью. Или словил передоз, усугублённый огнестрельным ранением и бешеным выбросов адреналина. И сдох там же, в тот переулке, у той же кирпичной стены.

[indent] Сол принимает эту информацию молча, с непроницаемым лицом, не меняясь в выражении. Чувствует, как глухое раздражение вспыхивает где-то в груди — не на капитана, нет, Маккензи отличный начальник и просто делает свою работу перед прессой — а на журналистов, на всю эту чёртову систему.

[indent] — С тем же успехом могли бы вообще на туалетной бумаге напечатать, — ворчит он с сухой горечью. — Раз мы настолько незначительные. Сэкономили бы на типографии.

[indent] Теперь Соломона ждут долгие разбирательства. Психологические тесты на агрессию. Проверка на садистские наклонности и склонность к насилию. Подозрения в злоупотреблении служебным положением. Бесконечные допросы о неверной оценке ситуации, которая привела к гибели гражданина. Солу придётся снова и снова доказывать комиссиям и проверяющим, что тот выстрел был единственно возможным вариантом в той ситуации.

[indent] Сол добавляет ровнее, просто констатируя ещё один очень неприятный факт:

[indent] — Меня по всем инспекциям затаскают. Обожаю эту хрень.

[indent] Хотя бы у этого ублюдка не осталось близких родственников, которые могли бы подать в гражданский суд за неправомерное убийство. И сам погибший был, мягко говоря, весьма проблемной фигурой. Так что вместо полновесных девяти кругов бюрократического ада Сола, скорее всего, ждут всего три-четыре круга. Почти каникулы, если подумать.

[indent] Сол снова мягко сжимает руку Долорес в своей.

[indent] — Эй, миссис Вайс, — говорит он, глядя на неё с нежностью, которую больше не пытается скрывать или маскировать под шутки. — Ляг со мной. Только осторожно, пожалуйста — у меня тут слева сплошные дыры. Но справа место есть.

[indent] Соломон чуть сдвигается на узкой больничной койке, морщась от боли, но освобождая достаточно места для Доры рядом с собой.

[indent] — И Мачете бери. Обязательно. Пусть привыкает к семейной постели. Ей ведь скоро знакомиться с Кольтом.

[indent] Он не хочет, чтобы она уходила. Он не хочет её отпускать. Он чуть не потерял её. Она чуть не потеряла его.

[indent] Сол медленно поднимает руку и касается лица Доры кончиками пальцев. Осторожно и почти невесомо, едва ощутимо, как будто она сделана из чего-то, что может рассыпаться от слишком сильного прикосновения. Обводит линию скулы — знакомую, родную. Касается виска, скользит ниже — к шее, к этим страшным тёмным синякам в форме полос и отпечатков, которые расползлись по её горлу как ожерелье из боли и насилия. Не давит — просто прикасается, просто чувствует, что Дора здесь, что жива, её сердце бьётся, что кровь течёт по венам, что она дышит, дышит, дышит.

[indent] Жизнь — хрупкая, любовь — тоже. Всё может закончиться в любой момент, без предупреждения, без причины, просто потому что мир несправедлив. Это ужасно — знать, что можешь разбить чьё-то сердце просто тем, что твоё перестанет биться. Но именно это — именно эта хрупкость, эта конечность — заставляет любить так полно. Так одержимо, яростно, страстно, всем своим существом. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Держи её. Не отпускай. Никогда не отпускай. 

[indent] Мачете продолжает довольно мурлыкать, совершенно не обеспокоенная человеческими драмами и экзистенциальными кризисами вокруг. Для неё всё просто: есть тёплое место, есть люди, которые чешут за ухом, есть еда где-то в обозримом будущем. Остальное — детали.

[indent] Сол прикрывает глаза на долгое мгновение, морщась от тупой боли, которая пульсирует в боку даже сквозь плотную пелену обезболивающих. Чувствует тепло кожи Долорес, ритм её дыхания — хриплый, но ровный. Потом снова открывает глаза и смотрит на неё — на измученное, прекрасное лицо своей невесты… своей жены.

[indent] — Ты... — его голос звучит тихо и немного хрипло. — Ты всё ещё хочешь дата в дату? Или перенесём на попозже? Чтобы потом не пугаться, какие мы на фото разукрашенные.

[indent] Сол смотрит прямо в глаза Долорес — в эти родные карие глаза с сеткой лопнувших капилляров, с тёмными кругами от усталости и бессонной ночи за работой, с отражением больничных ламп в зрачках. А потом, не дожидаясь, добавляет — совсем шепотом, без тени улыбки, абсолютно серьёзно:

[indent] — И ещё одна вещь, миссис Вайс. Очень важная. Больше никогда не умирай. Договорились? И поцелуй меня. Пожалуйста. И извини, что я так много говорю — я немного под кайфом.