[indent]  Пятница, три часа дня, квартира на пятом этаже дома по улице, название которой не имеет ни малейшего значения, потому что значение имеет исключительно то, что творится внутри. А внутри творится вот что: Соломон Вайс, двадцати восьми лет от роду, детектив сорок первого участка полиции Нового Южного Уэльса, гроза преступного мира и обладатель табельного оружия, ведёт священную войну с пылью.

[indent] И даже побеждает.

[indent] Оперативная сводка, время — пятнадцать ноль-семь, погода ясная, моральный дух личного состава неприлично высок. Объект: квартира, две комнаты, метраж скромный, но для двоих в самый раз. Статус операции «Генеральная уборка»: вторая фаза идёт по графику, потерь нет. Достигнутые рубежи: пыль протёрта со всех горизонтальных поверхностей, включая верх платяного шкафа — ту забытую богом территорию, куда не заглядывает ни один нормальный человек, но куда заглянул Сол, потому что он человек принципов в вопросах уборки, а принципы не знают слова «и так сойдёт». Стирка запущена, проведена и завершена — бельё вращается на сушке в барабане, и ванная наполняется влажным запахом порошка и кондиционер для одежды. Текущая цель военной кампании — ковёр гостиной, и вот это уже противник серьёзный, за неделю накопивший критическую массу крошек, ниток, шерстинок неизвестного происхождения и чего-то ещё, что Сол благоразумно решил не подвергать криминалистической экспертизе. Зато боевое облачение генерала этой войны заслуживает отдельного протокола в хронике военных преступлений против всякой моды: домашние капри с шестью карманами, растянутая на два размера больше, чем нужно, футболка с принтом Led Zeppelin, а волосы собраны в пучок, держащийся на одной резинке, честном слове и благосклонности физических законов, но грозящий рассыпаться при любом резком движении.

[indent] И резинка, на которой держится твоя причёска, не твоя — свои резинки ты теряешь с постоянством смены времён года, они исчезают в той же чёрной дыре, которая глотает носки, ключи и силу воли по понедельникам. А вот её резинки только множатся. Они расходятся по квартире с пугающей скоростью: одна на дверной ручке, вторая на краю раковины, третья в кармане твоей собственной куртки. И потому каждое утро ты, не имея своей, одалживаешь у неё — и всё на правах человека, который и так уже делит с ней постель, шкаф и последнюю сигарету. И это, если вдуматься, самая интимная форма воровства из существующих.

[indent] В уши воткнуты проводные наушники — потому что беспроводные Сол теряет в той же чёрной дыре, а громкость выкручена на отметку, на которой сурдолог уже предвкушает нового пациента. И играет — да поможет Соломону несуществующий бог — Тейлор Свифт.

[indent] Сол. Не. Фанат. Тейлор Свифт. Он человек человек тяжёлого бита и злого баса, слушающий музыку, под которую хочется гнать по ночной трассе и ощущать себя кем-то опасным и неуловимым. Вот его эстетика, но сейчас она лежит в руинах, потому что три дня назад в супермаркете, пока Сол выбирал между пачками стирального порошка, из колонок над головой полилась «Shake It Off» и заползла ему в мозг через ухо, а вишенка на торте всего позора — под неё охуенно убираться.

[indent]  И Сол, искрящийся и переполненный дурацким счастьем, хватает трубу пылесоса, поднося к груди грифом вверх, и превращается в рок-бога, спустившегося с музыкального олимпа в маленькую квартиру, чтобы дать закрытый концерт для аудитории численностью ноль целых ноль десятых человек. На припеве Сол выдаёт соло, пока в ушах ревёт оригинал, и всё с не знающим стыда и сомнений энтузиазмом исполнителя, который твёрдо уверен, что его никто не слышит и не видит. Да, Австралия пока не участвует в Евровидении — несправедливость планетарного масштаба, которую исправят только в следующем году, и тогда весь континент прильнёт к экранам, будет болеть за своих и обсуждать костюмы участников, но пока единственная сцена Евровидения, доступная Солу, расположена между диваном и телевизором, его единственный зритель — пылесос в руках, а единственная награда победителю — чистый ковёр и моральное удовлетворение. Он крутится на месте, носки скользят по только что вымытому полу как по льду, и отбивает пяткой воображаемый бит, мотая головой так самозабвенно, что многострадальный пучок наконец капитулирует и съезжает набок.

[indent]  И Сол счастлив. Потому что его дом теперь — не только его.

[indent]  Вот отчего тебя так искрит — не от чистоты уборки и не от Тейлор Свифт, упаси боже. А оттого, что вокруг тебя следы её присутствия, раскиданные по квартире доказательства того, что ты больше не один — и впервые в жизни это «не один» ощущается не как компромисс, на который приходится идти с соседями по комнате, а как самый настоящий подарок, который тебе почему-то выдали, и ты до сих пор не уверен, что заслужил, но возвращать не собираешься.

[indent]  В ванной над раковиной развернулась целая цивилизация, а ведь ещё пару месяцев назад полка Сола была пустынна и сурова: его одинокая зубная щётка и мятный ополаскиватель, бритва и пена, шампунь-кондиционер-гель и дезодорант — вот и весь спартанский набор холостяка, не отягощённого излишествами. Теперь же там какой-то мегаполис: зубная щётка Доры приютилась рядом с его в том же стакане, будто всегда там стояла. Шеренга бутылочек тянется на полке: шампунь, кондиционер и гель для душа, запахи которых уже намертво вплавились в его представление об утре. И косметичка: тушь, помада, пудреница и палетка теней, лежащая раскрытой и с одним оттенком, выщербленным заметно сильнее прочих. Сол протирает полку в ванной и ловит себя на том, что аккуратно выравнивает эту палетку теней, и на том, что знает, который оттенок у Долорес любимый. И это знание отчего-то кажется настолько тёплым, что глупая улыбка лезет на лицо сама собой, а Сол и не сопротивляется.

[indent]  Ты привык, и в этом вся прекрасная катастрофа. Ты  привык к косметике на полке и к ряду бутылочек в душе, о которые иногда натыкается твой локоть. К лёгкому цитрусовому аромату парфюма, который пропитал ванную, спальню, подушку и даже воротник твоей футболки, которую она таскает дома. Ты привык — и именно это слегка выбивает почву из-под ног. Потому ты исповедовал простую религию: другой человек рядом есть вечный компромисс, в котором надо подстраиваться, уступать, терпеть и считать дни до одиночества, в котором тебе, в общем-то, и неплохо. А тут всё наоборот. Тут с ней легче, просторнее и теплее. И эта арифметика, в которой один плюс один даёт почему-то больше двух, ломает тебе всю прежнюю математику жизни, и ты не знаешь, что с этим делать, кроме как быть счастливым.

[indent]  В прихожей обувь Доры выстроилась вдоль стены маленьким парадным расчётом рядом со обувью Сола, и всё это обувное великолепие оккупирует пространство, и Соломон не возражает, потому что возражать против кроссовок Доры — всё равно что возражать против восхода солнца. В спальне на тумбочке с её стороны кровати лежит россыпь её мелочей, обжитых и ставших частью бытового пейзажа спальни. В шкафу одежда Долорес перемешалась с гардеробом Соломона рукав к рукаву, и каждое утро, выуживая рубашку, Сол задевает ткань её блузки, и от этого мимолётного касания сонно улыбается, пока сам зевает.

[indent]  Восстановим картину преступления, детектив. Как именно она просочилась в твою жизнь и твою жилплощадь? Пару месяцев назад она начала оставаться на ночь. Потом — на две. Потом выходные перестали обходиться без неё. А следом потянулись вещи под обоснуем бытовой необходимости: сперва зубная щётка, чтобы не возить туда-сюда; потом смена белья, чтобы не ехать домой переодеваться; потом её шампунь, потому что твой не подошёл. И в один прекрасный ты осознал простую истину: она и так здесь живёт. Уезжает к себе лишь на то, чтобы переночевать перед сменой. И этот ежедневный крюк есть не что иное, как бессмысленные километры и, главное, бессмысленное расставание на эти часы. И пару дней назад ты предложил съехаться.

  [indent] Дора согласилась, и вот теперь — несколько дней совместной жизни, которые на бумаге почти ничем не отличаются от прежнего расклада, когда она просто оставалась. Те же утра и те же вечера, но в воздухе словно разлито нечто новое: раньше она гостила, теперь — живёт. И это уже две принципиально разные категории бытия, хотя сторонний наблюдатель не отличил бы одну от другой невооружённым глазом.

[indent]  Сол вешает тряпку сушиться и направляется на кухню, ставя на плиту гейзерную кофеварку, исцарапанную по бокам и закопчённую снизу до благородной черноты. Единственный предмет в этом доме, который Соломон бережёт по-настоящему, потому что хороший кофе — это не баловство, а базовая инфраструктура выживания, граница между человеком разумным и стонущей нежитью, в которую Сол превращается каждое утро до первой чашки. Дора по утрам бодра, собрана и полна планов на день, который Сол ещё даже не согласился признать наступившим. И каждое утро дневной смены становится для него маленьким актом героизма, когда Сол выползает из постели почти мёртвым, с одним приоткрытым глазом и душой, оставшейся где-то в районе подушки, и варит кофе — себе, чтобы не рассыпаться в прах, и Долорес, потому что любит её, и это не обсуждается. А когда смены расходятся и Дора встаёт в бесчеловечную рань, а Солу позволено спать дальше, он с вечера снаряжает кофеварку и ставит на плиту так, чтобы ей оставалось лишь подогреть. Жест микроскопический, конечно, но именно на таких микроскопических жестах, как Сол подозревает, и держится добрая половина всей человеческой нежности.

[indent]  Пока кофеварка набирает обороты, тихо ворча паром, Сол возвращается к пылесосу, чтобы только заглушить непрошеные мысли, которые против всякой воли соскальзывают к работе и к неподатливому делу, лежащему на общем с Дорой столе в участке, и эта головная боль напарников у них одна на двоих. Улик не хватает, как и показаний, а подозреваемый тогда сидел напротив детектива Крюгер и детектива Вайса в комнате для допросов и отвечал настолько гладко, что не подкопаешься — на него ничего нет, и копы могут нахуй сходить. Ни отпечатка, ни свидетелей, ни записей с камеры — ничего, кроме чутья, которое орёт благим матом «это он, он, он, блядь, он», но которое не подошьёшь к делу и не передашь на стол прокурору. И это гложет Сола до зуда под кожей, и он гоняет одни и те же мысли по бесконечному кругу даже дома, в свой законный выходной, с пылесосом в руках и Тейлор Свифт в ушах, потому что упрямый мозг не оборудован кнопкой «выключить», продолжающий перебирать варианты и искать ниточку, за которую можно потянуть.

[indent]  Соломон хмурится и чуть встряхивает головой, отгоняя мысль прочь. Сегодня — первый выходной за долгое время, который заслуживает того, чтобы хотя бы немного расслабиться, не выгорая на работе настолько. Сегодня у Сола по плану генеральная уборка, кофеварки и музыка, а вечером, может быть, они с Дорой закажут что-нибудь на дом — пиццу, или китайскую еду в картонных коробочках, или суши, — и завалятся на диван перед каким-нибудь фильмом. Возможно, что вырубятся, не дотянув до финала, как в прошлый раз, когда были настолько уставшими после работы, а кино оказалось такой беспросветной мутью, что они оба уснули в обнимку на диване и очнулись в третьем часу ночи с затёкшими шеями, отдавленными конечностями и перед финальными титрами, мерцающими в темноте.

[indent]  Работа подождёт, а заноза в мозгах потерпит.

[indent]  Сол втыкает наушник обратно в ухо — Тейлор Свифт никуда не делась, всё так же жизнерадостно проповедует философию здорового похуизма, и Сол с ней солидарен, даже если жизненную мудрость пришлось почерпнуть у поп-дивы, чьим поклонником он не является. Он снова берёт пылесос, увеличивая мощность, и заводится по новой, потому что остались спальня и пространство под диваном в гостиной, но вот стоять смирно под этот ритм физически невозможно. Так что Сол выдаёт новоё гитарное соло на трубе пылесоса, потом разворот на сто восемьдесят градусов с приседом, достойным фигуриста, и подпевает, возмещая нехватку вокального образования термоядерным энтузиазмом. Сол зажмуривается на верхней ноте припева, запрокидывает голову и выбрасывает руку с воображаемым медиатором в сторону воображаемого стадиона, который ревёт, и беснуется, и зажигает огоньки телефонов, и скандирует его имя —

[indent]  И открывает глаза, обнаруживая в дверном проёме Долорес, уже вернувшуюся домой, в то время как Сол не слышал ни поворота ключа в замке, ни шагов в прихожей, потому что в уши ему вещала Тейлор Свифт, а сам он в это время давал концерт десятилетия.

[indent]  Это провал, тебя взяли с поличным и в позе стадионного божества рок-н-ролла. И теперь над тобой нависает один вопрос, ответ на который определит твою репутацию на годы вперёд: сколько она видела?

[indent]  Сол вытаскивает из уха наушник, и из динамика продолжает сочиться бодрый, теперь уже откровенно издевательский голос мисс Свифт, всё ещё поющей о том, как ей плевать, кто и что о ней подумает, и в этой почти-тишине, под аккомпанемент чужой беззаботности, Соломон стоит, сжимая трубу пылесоса как гитару, с которой его только что согнали со сцены, и пытается подобрать хоть какие-нибудь слова.

[indent]  — Эм, — выдаёт Сол наконец, а потом откашливается, предпринимая вторую попытку что-то сказать.

[indent] — Привет.

[indent] И, набравшись храбрости, спрашивает самый страшный вопрос:

[indent] — Ты… давно тут стоишь?

♫

[indent] Итак, в самый смачный момент музыкального шоу посреди гостиной под Тейлор Свифт, выкрученную в наушниках на громкости, граничащей с нарушением слуха в перспективе, Соломона застукали с пылесосом-гитарой наперевес.

[indent]  Восемь из десяти мужчин на твоём месте выронили бы пылесос и сделали каменное лицо. Девятый притворился бы, что у него припадок эпилепсии. Но ты из десятых, а десятый не извиняется за концерт — десятый объявляет следующий номер.

[indent]  — Начало она пропустила, — ворчит Сол с почти трагическим сожалением. — Это, между прочим, было лучшее место.

[indent] Он перехватывает трубу пылесоса поудобнее — теперь это не гитара, а микрофонная стойка, реквизит легко меняет амплуа в умелых руках, и смотрит на Дору, стоящую с бумажным пакетом наперевес, из которого торчат сегодняшние обеденные овощи.

[indent] — Так, на бис — пожалуйста. Но не бесплатно, — Сол прищурился с видом концертмейстера, диктующего условия капризной приме. — Либо припев со мной, либо подтанцовка. Бэк-вокал засчитаю, хлопки в ладоши — частично, и только если в ритм.

[indent] И вот у тебя то самое лицо — лицо безнадёжного дурака, который смотрит на свою девушку и сияет как начищенный полицейский значок. По этому лицу можно читать как по книге для первоклашек — крупным шрифтом с картинками. «ВЛЮБЛЁН» — написано на нём. «ПО УШИ» — приписано снизу. «НОЛЬ СОЖАЛЕНИЙ». И если бы твоё счастье было статическим электричеством, от тебя бы сейчас шарахало током каждого, кто подойдёт ближе метра.

[indent] И Сол улыбнулся Доре широко, во весь рот улыбкой, которую в приличном обществе прячут, потому что она выдаёт человека с потрохами, со всеми его влюблённостями и слабостями,  но дома можно. Дома вообще всё можно

~

[indent] А несколькими неделями раньше было другое утро, после которого всё, в общем-то, и случилось.

[indent] Сол выползает из сна с трудом, потому что мозг ещё дрыхнет, а где-то на извилинах висит табличка «перерыв пятнадцать минут», но даже сквозь сон улавливает тревожный сигнал: тёплое тело рядом совершает предательский манёвр, пытаясь покинуть кровать.

[indent] Но этот манёвр обречён, а перехват чистый и образцовый, можно даже показывать студентам в академии как пример идеального захвата: рука Сола смыкается на талии Доры в одно плавное движение без рывка, и она мягко, но необратимо возвращается в исходную позицию — то есть под одеяло и к Солу под бок.

[indent] — Куда, — бормочет Сол ей в плечо голосом, в котором не осталось ни единой целой согласной — сплошные гласные, слипшиеся в сонную кашу. — Ра-а-ано.

[indent] Долорес что-то говорит про душ, дела и то, что ей пора к себе — оправдания, не выдерживающие критики, но Сол подтягивает её ближе к себе, зарываясь носом в спутанную тёмные кудри на подушке, вдыхает тёплый сонный запах, и они укладываются обратно поудобнее, обнимаясь в тёплой постели еще долгие несколько минут, которые Сол откровенно ворует у наступающего дня, пока тепло наконец не уступает реальности ровно настолько, чтобы можно было разлепить глаза и кое-как начать ползти в сторону ванной.

[indent] Своё отражение в ванной Сол встречает с тяжкой оценкой ущерба собственного заспанного лица: из зазеркалья на Соломона пялится тип, переживший очень бурную и бессонную ночь, но явно вышедший из неё победителем — веки никак не могут разлепиться нормально, щетину пора сбривать, а волосы торчат в стороны одновременно, в то время как на шее и на плече отчёливо видны росчерки ногтей в качестве автографа.

[indent] Граф Дракула после особенно бурного столетия, восставший мертвец, который всё ещё пытается осознать реальность. И всё же, если приглядеться сквозь этот фестиваль помятости — за зевками, щетиной и всем лицом, которое использовали по назначению — проступает нечто неоспоримое. Ты счастлив и не можешь перестать улыбаться, стоит вспомнить хоть фрагмент минувшей ночи. Самый довольный труп Южного полушария, который не променял бы своё посмертие ни на что.

[indent] Холодная вода в лицо немного помогает, но всё равно недостаточно. Пятерня по волосам вместо расчёски, чтобы как-то сымитировать причёску, но не особо достигая цели. И Сол наконец плетётся на кухню, потому что Дора собралась к себе, но не на голодный же желудок, в самом-то деле — нет, такого Соломон не допустит.

[indent] Кофеварка пыхтит и булькает на плите, исходя паром как маленький сердитый паровоз, а Сол берётся за апельсины. Соковыжималки дома нет, поэтому процесс ведётся по-варварски вручную: апельсин разрезается, вдавливается и выкручивается голой ладонью, и сок течёт по запястью и локтю, капая на разделочную доску, а половина драгоценной жидкости остаётся пленницей в мякоти. И Сол в процсее приходит к одному очевидному выводу — ему нужна соковыжималка. Потому что вот так дальше жить нельзя, а та жёлтая водичка из картонного пакета в супермаркете, гордо именующая себя «соком» — самозванка, выдающая себя якобы за стопроцентный апельсиновый сок. Так что пора раскошелиться на бытовую технику достойного качества, чтобы прекратить страдать над недожатыми апельсинами.

[indent] Утренний скрэмбл отправляется на сковороду — яйца с каплей сливок взбиты до полной ожднородности и теперя жарятся на малом огне, пока рядышком ложатся половинками черри, чтобы добавить приятной кислинки к завтраку, и щепотка рубленной зелени пестреет на блюде, сыр тянется нитями, а ветчина из индейки обжаривается кубиками. Хлеб постепенно подрумянивается в тостере, а потом, дойдя до нужной золотистости, Сол мажет поверх джем: апельсиновый — Доре, вишнёвый — себе. И спустя пару минут он идёт r столу, нагруженный как официант в час пик — две тарелки, две кружки кофе, башня тостов с джемом — и поднимает взгляд, любуясь Дорой в его рубашке.

[indent] Тёмно-синяя ткань с принтом белых созвездий — целое ночное небо, наброшенное на плечи. Твоя рубашка на ней велика на размер, рукава закатаны кое-как, ворот сползает набок и обнажает ключицу, подол едва дотягивается до середины бедра. И всё это великолепие сидит за твоим кухонным столом в утреннем косом свете и с растрёпанными после сна волосами — и ты на одну опасную секунду перестаёшь ощущать, что держишь в руках полный сервиз горячего завтрака. Сначала поставь посуду, а потом уже теряй голову — именно в таком порядке, а не наоборот.

[indent]— У меня от тебя, если что, синяки.

[indent] Сол ставит тарелки на стол — успевает, спасая завтрак от гибели, — и переводит взгляд на синяки — и очень старается придать своей физиономии подобающее случаю выражение раскаяния. Правда-правда пытается: сводит брови домиком и поджимает губы, призывая на помощь всю свою актёрскую игру и, весь арсенал виноватых гримас, накопленный за годы. Но увы — скорее получается выражение кота, который, удерживая немигающий зрительный контакт, сперва подвигает кружку к самому краю стола, потом скидывает её на пол, а далее созерцает осколки с мордой, в которой раскаяния не больше чем воды в пустыне — не «извини-прости, больше не повторится», а «дай только повод».

[indent] Сол отставляет кружку с кофе и подходит к долорес ближе, склоняя голову набок с прищуром ценителя искусства.

[indent] — А неплохо получилось, — выносит он вердикт, изучая отметину на бедре. — Симметрично так, со вкусом.

[indent] И, подняв взгляд, целует Долорес в висок мягко и неторопливо, тёплыми со сна губами, и в ту же секунду его ладонь опускается на её бедро точно поверх синяка, накрывая собственное творение, а пальцы скользят выше по гладкой коже, добирающиеся до края белья, чтобы обещающе провести кончиками вдоль тонкой ткани между бёдер, и сам Сол понижает голос до шёпота прямо Доре на ушко:

[indent] — На пляж можешь надеть мои плавки. Прикроешь следы преступной деятельности, детектив, — губы оставляют поцелуй и тут же спускаются по линии шеи. — И там есть карманы — крайне практичная деталь, верно?

[indent] Сол целует Дору в шею, пока пальцы продолжают свою дразнящую работу через ткань, провоцируя и распаляя с самого утра, и Сол…

[indent] …отстраняется, чтобы после насмешливо чмокнуть Долорес в кончик носа, и как ни в чём не бывало возвращается к завтраку.

[indent] Подло, низко и бесчестно — раздразнить, но остановиться. Это преступления самой тяжелой степени, и присяжные тебя осудят. Однако будем реалистами — сейчас ты держишься кофеине, упрямстве и честном слове, и если начать сейчас то, к чему всё так красиво шло, есть нешуточный риск отрубиться прямо в процессе. Так что нет, сейчас только дразнить и отступать.

[indent] Сол облокачивается на столешницу, забирая свою кружку, и смотрит поверх керамики на Дору в его рубашке с белыми созвездиями, и в груди тихо разворачивается что-то такое большое и тёплое, расправляющееся как парус, поймавший наконец ровный ветер. Он ведь думал кое о чём — пару дней как занимает мысли одной идеей, замечая вещи Доры, оккупировавшие квартиру, и всякий раз провожая её всё неохотнее, и эта сожаление только крепнет, превращающееся из лёгкого «жаль, что она уходит» в глухое «не хочу, чтобы она уходила».

[indent] Сейчас, скажи сейчас, не жди подходящего момента — такого не бывает, это городская легенда для трусов. Да, сейчас выйдет не вау: ты сонный, небритый, в трениках, с кофе в одной руке и недосыпом в обоих глазах, но именно это и есть вся подлинность — утренний бардак, запах кофе, её голые ноги, торчащие из-под твоей рубашки.

[indent] — Слушай, вопрос дурацкий, конечно, но… Тебе тут нравится?

[indent] Он подливает ещё немного сливок в кофе, разглядывая кружку с таким сосредоточенным вниманием, будто где-то там на дне скрываются тайны мироздания и заодно разгадка висяка по делу.

[indent] — Просто мне нравится, когда ты здесь, — продолжает он, и голос держится ровно, даже почти лениво, и только сам Сол слышит, как под этой ровностью колотится сердце, отбивая морзянку паники. — И я подумал — может, останешься? А то странно как-то выходит. Сейчас позавтракаем, и ты укатишь к себе до следующих выходных. Да и крюк до работы наматывать — только время терять.

[indent] Соломон наконец отрывается от созерцания кружки и поднимает на Долорес вопросительный прямой взгляд.

[indent] — Так что если захочешь перебраться насовсем — я только за.

[indent] И тут же, чтобы сбить с такого прыжка веры лишний вес и не задохнуться от того, насколько это важно и страшно, добавляет с сонной улыбкой:

[indent] — Обещаю режим «всё включено». Завтрак в постель, ежедневная уборка, личный повар и кофе по первому требованию — всё на пять звёзд. Правда, полотенца лебедем складывать пока не научился, но это вопрос времени.

~

[indent] Сол приступает к разбору продуктового пакета, и овощи расходятся по своим местам в холодильнике на полках, но другие отправляются в раковину купаться, смывая с себя грязь и всякие противные бактерии. Сол достаёт вок, потому что сегодня на обед будет стир-фрай: нарезанная тонкими дольками говядина, овощи на яростном огне, соевый соус, имбирь, специи — блюдо шумное и театральное, с выбросами пламени кулинарного экшена.

[indent] — У меня от тебя синяк, кстати. Я даже не заметила. На работе Маккензи посмотрел на меня странно, и я так увидела, что ты оставил мне засос, Сол. С тебя штрафная!

[indent] Соломон оборачивается, отвлекаясь от плиты, и ухмыляется озорно, роняя разве что:

[indent] — Маккензи и не такое видел.

[indent] На службе вы друг другу — напарники, два детектива сорок первого участка, и просто хорошие коллеги. Ни нежностей, ни флирта, ни приторного воркования сладкой парочки, от которого сослуживцев мутит, а у начальство сводит скулы, будто лимон лизнув. Вы профессионалы до мозга костей, и всё это правильно, но кое-какие крохи всё же себе позволяете микродозами, когда никто не смотрит. Передавать папку — и на долю секунды накрыть её пальцы своими будто случайно. В лифте, если повезло ехать вдвоём, встать вплотную плечо к плечу, и это десять секунд близости. На летучке под столом — колено к колену, неподвижно и тайно, пока народ обсуждает графики дежурств. Этого до обидного мало, но из этих крох складывается вся рабочая смена, и их каким-то чудом хватает, чтобы дотянуть до конца дня и до дома, где уже можно быть самими собой.

[indent] — Зато когда раскроем дело, он нас обоих расцелует, — Сол подбрасывает говядину в воке, и кусочек мяса переворачивается в воздухе пластом. — Так что считай засос тренировкой — закаляем стойкость к начальственным лобзаниям.

[indent] Овощи летят в раскалённый вок с оглушительным шипением и столбом пара, и кухню мгновенно затапливает ароматом имбиря, паприки и обжаренного мяса в соевом соусе.

[indent] — А штрафную приму и даже погашу с процентами, — добавляет Сол, не оборачиваясь, целиком поглощённый процессом. — Загляни в рюкзак, внутренний карман.

[indent] Потому что в рюкзаке лежат два билета на бейсбол. Сол запомнил, как Дора между делом обронила, что любит бейсбол и что она болела за «Нетс»… нет, или правильно «Метс»? Соломон постоянно путает одну проклятую букву — в общем, болела за долго до того, как приехала покорять карьерные амбиции в стране пауков. И Сол запомнил, даже если в бейсболе не смыслит ровным счётом ни-ху-я — для него это группа игроков, которые зачем-то бегают по ромбу, время от времени лупят битой по мячу и растягивают это нехитрое занятие на добрых три часа. Сол ведь человек крикета — и ради достойного матча он возьмёт отгул, два отгула, да хоть неделю отгулов и не поморщится. А ещё он предпочитает настоящий футбол, где в дело идут и руки, и ноги, а не то европейское недоразумение, где только пинаются, и уже тем более не ту американскую потасовку, в которой мужики в шлемах самозабвенно давят ближнего своего под аплодисменты трибун. Но вот Сол пойдёт на бейсбол и будет добросовестно пытаться постичь его загадочные правила. А рядом будет Дора — по догадкам Сола, азартная, разъярённая и орущая на судью с игроками, кроющая матом каждый неудачный бросок и промах, проклинающая решения арбитра и выносящая вердикт, что у всех на поле руки из жопы растут.

[indent] И вот ради этого одного, чтобы увидеть её такой с близкого расстояния, в полном боевом раже и с горящими глазами, и стоит пережить три часа абсолютно непостижимого спортивного действа. Ты, может, так и не поймёшь, чем иннинг отличается от страйка, но ты будешь смотреть на неё и то, как она не скучает.

[indent] Сол улыбается в шипящий вок, помешивая стир-фрай, и про билеты не говорит больше ни слова — Дора сама найдёт, так будет интереснее.

♫

[indent] Стир-фрай выстреливает последним залпом пара — Сол подбрасывает содержимое сковороды, и говядина с овощами взмывает, переворачивается в воздухе и приземляется обратно, — и в этот самый момент, достойный кулинарного шоу, за спиной раздаётся характерный шорох: Долорес добралась до рюкзака. Сол выключает огонь, оборачиваясь и опираясь поясницей о столешницу, скрещивает руки на груди и наблюдает, как Дора извлекает из недр внутреннего кармана два билета.

  [indent]— Ого. Нихуя себе. В Сиднее кто-то разрешил играть в бейсбол?!

[indent] — Эй, — Сол приподнимает бровь с видом смертельно оскорблённого патриота, которому плюнули в национальный флаг. — Между прочим, у нас сильная сборная. Очень сильная. Одна из сильнейших в… — и вот тут случается крошечная заминка, потому что внутренняя картотека по запросу «австралийский бейсбол» выдаёт Солу разве что девственную пустоту, — …в этом полушарии. Южно-мировая держава бейсбола, вот мы кто.

[indent] Но суть ведь в том, что за эти шутливые пререкания Сол бы отдал куда больше, чем стоимость двух билетов, заплатил бы сколько угодно за эти крошечные, бессмысленные и восхитительные войны двух континентов, развернувшиеся на утренней кухне. На одной стороне ринга — Долорес как посольство страны, которая измеряет температуру в каких-то оскорбительных фаренгейтах и называет «футболом» ритуальное избиение мужиков в доспехах. На другой стороне ринга — Соломон, выросший с солнцем, океаном и ироничным пренебрежением к чужому мнению. И между ними лежит целый Тихий океан мелких несовпадений, который они с Дорой переплывают туда-сюда с азартными подъёбками, зная, что это не станет проблемой, а будет лишь поводом для утренних шутеек.

[indent] А ещё на следующей неделе синоптики обещают приличные волны — и вот это уже серьёзно. Значит, что Солу наконец-то можно будет выманить Дору на пляж и совершить акт культурного миссионерства — научить сёрфить и показать наконец, что такое настоящая волна и доска под ногами, солнце, выжигающее из головы все мысли о работе, и ленивое поджаривание тела до состояния медиум рейр. Потому что — и тут Сол искренне недоумевает — как человек может прожить целую жизнь в Бостоне, а потом в Нью-Йорке? В этом вертикальном каменном муравейнике, где солнца практически нет между небоскрёбами, а то, что у них там плещется под боком, это атлантическая холодная серость, в которую нормальный человек заходит только в порядке самоубийства или на спор. Как там живут люди, лишённые священного права субботним утром пойти жариться под солнышком и купаться в океане хоть сутки напролёт? Это же противоестественно, какая-то изощрённая пытка, замаскированная под мегаполис, или тюрьма строгого режима с хорошими ресторанами и театрами.

[indent] Сол раскладывает стир-фрай по двум тарелкам и водружает обед на стол, а потом наклоняется к Доре и подставляет щёку.

[indent] — Целуй повара, таков закон.

[indent] И потом сам, чмокнув Долорес в лоб, добавляет, садясь за стол рядом:

[indent] — Гугл, кстати, мне не особо помог. Я вчера пытался вникнуть в правила, но понял, что ничего не понял. Так что готовься — будешь мне всё объяснять прямо на ходу.

~

[indent] Скрэмбл лежит на тарелках во всём своём кремовом великолепии, тосты подрумянены до золота с одной стороны, а с другой чуть ближе к бронзе, чем хотелось бы — тостер ведёт свою тихую саботажную войну. Два джема в баночках стоят рядом кружками кофе, утренний свет ложится на стол косыми тёплыми лучами, и Дора сидит напротив — в рубашке Сола с белыми созвездиями, растрёпанная и бесконечно красивая — и говорит про визу:

[indent] — Потом разберёмся, ладно?

  [indent] Ну что же, значит, сперва вопросы визы, а потом только переезд к тебе. Её вещи будут тут, ты не против, но она сама не будет. Она не готова съезжаться, пока не решит главное — оставаться ли вообще в стране. До конца июля она будет жить у себя, потому что съехаться — это серьёзный шаг, который делают, когда уверены. А она не уверена и не желает рискнуть и посмотреть, сможете ли вы ужиться в одном пространстве хотя бы неделю, что там про несколько месяцев говорить — или же будете цапаться по каждому поводу, любовная лодка разбилась о быт и всё такое. Зачем перевозить вещи, обживаться, врастать в твою жизнь, если через несколько месяцев, возможно, придётся всё это рвать с корнем и улетать обратно? Зачем съезжаться, если не уверена, что задержишься?

[indent] «Потом» ведь в переводе с человеческого на честный означает «не сейчас», а «не сейчас» как бархатная подушечка, на которую кладут слово «нет», чтобы оно не так больно ударило.

[indent] Соломон лишь кивает и улыбается ровно и тепло, без единой трещинки, почти HD качество улыбки, если не считать пары битых пикселей в виде отведённого в сторону взгляда.

[indent] — Да, конечно. Потом так потом. Без проблем.

[indent] Он берёт кружку кофе и делает глоток, после даря ещё одну улыбку Доре, чтобы только ничего не выдало и чтобы ей было хорошо в это утро в его рубашке с созвездиями, и тут же переключается, потому что молчать дальше нельзя, а то пауза будет какая-то совсем уж неловкая:

[indent] — Тосты как, нормально вышли? — спрашивает он, кивая на тарелку с завтраком. — А то тостер одну сторону жжёт до угля, а другую еле трогает. Его бы…

[indent] Сол хочет добавить что-то про замену агрегата, но «его бы заменить» — это уже про «надо нам», общее и совместное будущее под одной крышей, по поводу которого Долорес только что всё ясно дала понять, и он сворачивает на полуслове:

[indent] — …пнуть по старинке. Говорят, так техника вспоминает, кто в доме хозяин.

[indent] Ну давай, задай себе главный вопрос: что с тобой не так? Потому что если она не хочет — а она, как мы только что блестяще установили, не хочет, — значит, есть причина. Значит, где-то в тебе обнаружился дефект — чего-то в тебе не хватает, чего-то недостаёт.

[indent] Версия первая: пространство. Может, Долорес тесно и ей нужна своя комната, а не великодушно выделенная половина платяного шкафа и не одна сторона кровати, а вся кровать целиком, нужна настоящая отдельная комната с дверью, которую можно закрыть, территория, где стоят только её вещи и куда никто не входит без стука. А тут всего лишь скромная двушка, где гостиная общая и спальня тоже общая, а кухня и вовсе вотчина Сола. Может, для Доры это всё клетка, пусть и уютная, но всё же тесная, и ей нужно больше личного пространства.

[indent] Версия вторая, похуже: Сола слишком много. Кофе по утрам, завтраки на двоих, блэкаут-шторы, потому что Дора спит только в темноте, и то, что Сол готов её на руках через лужи носить, будто она фарфоровая — может, для неё это не нежность, а силки? Копский инстинкт не отключить, профессиональная паранойя с ожиданием подвоха бдит и никогда не спит. Может, Дора думает, что Сол пытается её подкупить или задобрить, как задабривают, когда боятся потерять? Хотя Солу это всё просто нравится — нравится быть таким с Долорес, делая её жизнь лучше и смотря, как она улыбается рядом.

[indent] Версия третья, не лучше: Сол, наоборот, недостаточно старается, приняв базовый минимум отчего-то за норму. Может, он сам недостаточно — недостаточно интересный, недостаточно надёжный, недостаточно тот, с кем хочется связать себя даже эти полгода неопределённости? Может, надо делать ещё больше или хотя бы стоило поднять этот вопрос как-то иначе? Но никак не за кухонным столом, в трениках и с лицом носферату, которого воскресили раньше срока — нужно было сделать всё красиво, выгадав момент, чтобы она почувствовала всю серьёзность предложения, а он же ляпнул между тостом и кофе как о погоде. Дурак.

[indent] Видимо, Сол просто захотел слишком много и слишком быстро, а его самого, какого ни возьми, либо мало, либо много, но никак — в самый раз. И воронка мыслей уже закручивается — виток, второй, ещё виток, вниз, в знакомую и обжитую, почти уютную в своей привычности спираль. Но вслух он не говорит ничего — это уже его личные тараканы, с которыми он справится сам, потому ну как-то же до этого справлялся и ничего, жив-здоров, так что всё с ним будет в порядке. Сол просто улыбается Доре ненавязчиво, кивает и аккуратно отставляет мысленную спираль в сторону — вернётся к ней позже, когда останется один и будет время разглядеть осадок на дне. А пока между делом он продолжает, гоняя помидорку по тарелке, хотя аппетит немного умер, но всё равно нужно как-то допить кофе, позавтракать и проводить Долорес:

[indent] — Ты как поедешь, на такси или на метро? Если на такси — давай вызову, спокойно доспишь по дороге. Я тебя всё-таки должен за то пробуждение и верну моральный долг хотя бы так.

~

[indent] Сол натягивает джинсы и рубашку посветлее — вечер тёплый, конечно, но к ночи город остынет, возможно ещё и морось будет, не хватало только простудиться как лох последний. Посуда на кухне замочена и оставлена в раковине отмокать, окна заперты, свет погашен — и Сол уже в коридоре обувается, поглядывая на телефон и на то, сколько времени осталось до такси — ну и ожидая заодно, придёт ли какое уведомление по работе, но там лишь тишина. Ни уведомления, ни сообщения, ни звонка от криминалистов и лаборантов, которые сегодня должны были ещё раз прогнать те жалкие вещдоки, которые Сол и Дора наскребли, но, судя по гробовому молчанию эфира, выгнали из них ровно то же, что было на входе: великолепное и монументальное ничто. Снова ни единой ниточки, за которую можно потянуть, чтобы чутьё превратилось хоть в один официальный и подшиваемый к делу факт, а все косвенные доказательства подозреваемый размажет тонким слоем по стенке хорошим адвокатом.

[indent] Вы оба сделали всё, что было в ваших силах. Дальше уже только лаборатория, экспертизы, бумаги, время и чужие компетенции. Ты не химик и не криминалист, твоё дело — найти, допросить и додавить, и своё ты отработал начисто. Остаётся самое мерзкое и нелюбимое — ждать.

[indent] А ждать гораздо приличнее не на трибуне собственного черепа, пялясь в чёрный экран как одержимый, а на настоящей трибуне, рядом с Дорой, которая весь вечер будет с азартом и руганью растолковывать Солу священные правила бейсбола. И Сол не позволит ни висяку, ни той ухмылке отравить этот вечер ни на каплю.

[indent] Такси подъедет уже через две минуты, и его Сол специально выбрал как вариант их поездки туда и обратно — если после матча им с Дорой вдруг захочется куда-нибудь завернуть, выпить пива или пропустить по коктейлю, продлив вечер, потанцевав и целуясь прямо на танцполе бара, то за руль уже будет нельзя, а Сол не из тех романтиков, решающий подобные вопросы постфактум на парковке и методом спора, кто меньше выпил и у кого в глазах меньше двоится. И вот они уже спускаются и забираются на заднее сиденье такси, и город за окном начинает разматываться вечерней иллюминацией — Сидней в тёплых апрельских сумерках, гирлянды фонарей, светящиеся витрины, реки фар и где-то там впереди в этом сиянии — стадион.

[indent] Сол откидывается на спинку сиденья, перекладывая ладонь на колено Доры, и поворачивается к ней:

[indent]  — Итак, считай, что я инопланетянин, и объясни, пожалуйста, заранее: когда положено орать, а когда — благоговейно молчать? А то неловко будет прервать какую-нибудь паузу, и сорок тысяч человек разом обернутся и поймут: вон сидит дикарь, который никогда не бывал на бейсболе.

♫

[indent]  Стадион гудит, хотя и слабенько. Для полноценного рёва народу жидковато, трибуны заполнены едва ли на треть островками болельщиков посреди пустых пластиковых рядов, но кое-какой движ всё же есть: гомон голосов, ленивые хлопки, чей-то одинокий лихой свист, выкрик продавца с лотком, далёкий деревянный «ток» биты по мячу, разносящийся над полем с секундной задержкой, и вспышки аплодисментов, когда на поле случается нечто, что посвящённые считают достойным оваций. Прожекторы заливают изумрудный ромб поля плоским белым светом, где парни в майках и неприлично облегающих бриджах перебрасываются мячом, лупя по нему со всей дури, а потом срываются с места и несутся по ромбу от базы к базе, но внезапно вдруг замирают, будто играющие в «тише едешь — дальше будешь» — и Сол, как примерный новообращённый неофит, добросовестно следит за каждым их телодвижением и, главное, за реакцией Доры.

[indent] Она напряглась, подалась вперёд, вцепилась в колено — напрягайся, подавайся, вцепляйся. Вскочила — вскакивай. Заорала — ори во всю глотку, пусть даже ты не имеешь ни малейшего понятия, за что именно.

[indent] Хотя Соломон даже немного подготовился, пока они ехали в такси и когда он загуглил австралийскую сборную по бейсболу — и тихо охренел. Серебро Олимпиады в две тысячи четвёртом году. Серебро! Целая олимпийская медаль у родины, про которую Сол ещё вчера думал, что бейсбол им нужен примерно как утконосу аккордеон. А женская лига, если верить интернету, и вовсе зверь, гроза всего Тихоокеанского региона, машина для перемалывания соперниц. Так что совершенно напрасно Дора сегодня поворчала, будто в Сиднее кто-то из чистого милосердия «разрешил» местным побросать мячик.

[indent] — Это сейчас был иннинг, да? — спрашивает Сол, наклоняясь к Доре со сосредоточенным видом школьника, сделавшего домашнее задание и теперь умирающего от желания, чтобы это заметили, оценили и непременно похвалили.

[indent] Где-то на середине матча разговор сам собой соскальзывает к работе.

[indent] — Меня выбешивает наше дело. Скользкий тип. Все предусмотрел.

[indent] Соломон только дёргает плечом раздражённо — потому что его оно выбешивает ничуть не меньше, до зубовного скрежета и белых костяшек, до желания что-нибудь сломать, желательно одну самодовольную морду.

[indent] — Такого хрен прижмёшь, — соглашается Сол, не отрывая глаз от поля, но видя перед собой безмятежную физиономию Лоуэлла Колдера по ту сторону стола в комнате для допросов.

[indent] Мистер Колдер выверяет каждое слово, и когда спрашиваешь его по существу — отвечает так гладко и обтекаемо, что зацепиться не за что. Давишь туда, где он, казалось бы, обязан споткнуться, но этот тип превращается в сфинкса. И модельное своё агентство, эту глянцевую ширму для кастингов, он держит перед собой как фиговый листок размером с простыню: «помилуйте, детектив, я всего лишь помогал девочке с портфолио, она грезила подиумом, и разве я виноват, что у неё семья такая неблагополучная и что она взяла да исчезла в один прекрасный день?» И ухмылочка как вишенка на торте из говна, от которой чешутся кулаки.

[indent] — Честное слово, Сол, не дай бог он снова ухмыльнется мне в лицо, я ему…

[indent] Сол приподнимает бровь, оборачиваясь к Доре и глядя на неё с лёгким удивлением.

[indent] Фигура речи, разумеется, что же ещё это может быть. Она коп до самого костного мозга, детектив высшей пробы и кристального принципа, правильная отличница, которая делает всё строго по уставу даже тогда, когда устав сочинял клинический кретин в состоянии запоя. Резкая — да. Жёсткая — о да, и ты обожаешь эту холодную сталь под её тёплой кожей. Но она ведь не из тех, кто сорвётся всерьёз и реально поднимет руку на задержанного, подставившись и перечеркнув одним ударом значок, карьеру, годы службы, всё разом — ради сомнительного удовольствия вмазать одному-единственному ублюдку. Так что «я ему…» — это просто способ стравить злость, которая копится у вас обоих. Не более того. Совершенно точно не более.

[indent] — Да, профилактические пиздюли некоторым бы не помешали, — говорит Сол вслух — и это, в общем-то, правда: значок и регламент вяжут руки кокетливым бантиком, а такие, как Колдер, понимают на этом свете ровно один язык, и это, к великому сожалению, не сухой канцелярит протоколов и не прямые формулировки уголовного кодекса.

[indent] Но нельзя, и Колдер, гнида холёная, прекрасно это понимает. Копы вынуждены играть по правилам, написанным в регламенте и протоколе, а он не играет ни по каким вообще, и это даёт ему фору длиной в целую Марианскую впадину. А если что и найдётся, если вдруг звёзды сойдутся и появится хоть одна паршивая зацепка, то адвокат отскребёт его на злоебучую условку.

[indent] — Все равны перед законом. Только некоторые, сука, равнее.

  [indent] А по-настоящему до тошноты Сола грызёт даже не эта несправедливость. Грызёт мысль про Хейли Мэй Тран, шестнадцать лет, и что даже если она найдётся — когда, когда, когда найдётся, — Колдер на неё надавит. Деньгами, страхом, стыдом, угрозами, всем арсеналом разом, и девочка придёт, опустит глаза и будет клясться, что сама уехала, или загуляла, или влюбилась, или сбежала, что никто её и пальцем не тронул, простите великодушно, что всех тут всполошила зря. А Лоуэлл усядется напротив с этой своей фарфоровой рожей, сложит холёные ручки на столе и будет вздыхать: «Я же вам говорил, детективы». И ещё компенсацию за моральный ущерб стребует со всех, кусок дерьма в костюме за три их зарплаты.

[indent] Сол отпивает из стакана, запивая едкую желчь колой, и осекается на полуслове, когда краем глаза ловит движение наверху, поднимает голову и видит на исполинском экране над полем — себя и Дору. Двух угрюмых коллег на трибуне, склонившихся друг к другу лбами и обстоятельно обсуждающих бесячий висяк в ярком обрамлении воздушных шаров и поднятых вверх больших пальцев.

[indent] Сол смотрит в экран. Потом — на Дору. И довольная ухмылка трогает уголок его рта.

[indent] — Детектив Крюгер, — говорит Сол, уже потянувшись к Долорес и скользнув ладонью по её шее к затылку, зарываясь в тёплые волосы, а улыбка ширится и заметно теплеет. — Покажем мастер-класс?

[indent] И целует Дору — на весь стадион и гигантский экран, под одобрительный гул трибун, которые, кажется, искренне благодарны хоть какому-то яркому событию за этот вялотекущий вечер.

~

[indent] Скрэмбл медленно стынет на тарелках, подёргиваясь матовой плёнкой.

[indent] Соломон очень старается держаться как ни в чём не бывало. Намазывает вишнёвый джем на тост и попивает кофе с выражением лица человека, у которого в жизни полнейший штиль, благодать и попутный ветер. Но получается, судя по всему, так себе, ниже среднего — потому что Дора смотрит на него пристально, и Сол без труда читает по её лицу приговор: спалился. И сказать он ничего не может. Ведь что тут скажешь? «Мне обидно, что ты отказала»? Жалко, мелко и так по-детски. Выйдет, будто он её упрекает, выставляя счёт за неоплаченную нежность, а она ведь просто честно ответила — и в полном своём праве отказаться. А то, что у Сола внутри скребётся когтями о рёбра, ноет и точит, уже его персональная зона ответственности, и вешать её на Дору — последнее свинство.

[indent] — Эй. Солнце. Посмотри на меня.

[indent] Сол сперва смотрит вниз — на руку Долорес поверх своей, на то, как ложатся и переплетаются пальцы, на её тонкое запястье, а потом поднимает взгляд.

[indent] — Я люблю тебя, Соломон Вайс, заруби это себе на носу.

[indent] Она произнесла это вслух и ни намёком, ни мимолётным жестом, а словами, глядя на тебя прямо и не оставляя места для болезненной двусмысленности. И тот мрак внутри, что сейчас остервенело тянул тебя вниз, на секунду замирает и оттаивает, становясь теплее того самого солнца, которым она тебя зовёт.

[indent] Сол сжимает ладонь Доры чуть крепче и чуть бережнее в своей. Потому что да, он тоже любит её, сильнее и куда безнадёжнее, чем умеет говорить вслух или способен уместить в слова.

[indent] — Но я не могу обещать тебе, что останусь в Австралии. Это сложное решение. И наши отношения... мы даже не живем вместе! Начнем с малого. Приглашай меня уже к тебе переехать.

[indent] И тут Сол слегка зависает.

[indent] Потому что он это уже сделал — уже предложил переехать к нему. И Дора ответила «потом разберёмся». А теперь она требует «приглашай», и Сол моргает непонимающе раз и моргает два.

[indent] — Я… вообще-то уже предложил тебе съехаться. Вот только что. Когда спросил, нравится ли тебе здесь и хочешь ли остаться.

[indent] И смотрит Долорес в лицо, пока у самого в голове наконец-то не щёлкает лампочка осознания.

[indent] А. Оу. Блядь. Неловко вышло.

[indent] Сол говорил про квартиру — про то, чтобы перевезти к нему остатки вещей и не мотаться через полгорода каждый раз по утра. А Дора расслышала про страну, про весь континент, про то, остаётся ли она здесь вообще. Два невинных, безобидных слова — «перебраться насовсем» — и каждый построил вокруг них свой смысл.

[indent] Она тебе не отказывала. Она вообще отвечала на другой вопрос, заданный в другой вселенной. А ты уже перебрал в уме, что сделал не так и где тебя не хватило — и всё это было ни о чём. Дым. Мираж. Призрак, которого ты сам себе нарисовал и сам же испугался. Ты уже похоронил и оплакал то, что и не думало умирать, а живо сидит себе напротив в твоей рубашке.

[indent] И целая гора с плеч, простом лавиной с облаком пыли, и Солу делается так невозможно и глупо легко, что он смеётся. Сперва коротко, но потом в голос, запрокинув голову, и бодает Дору плечом, мотая головой, и расплывается в улыбке.

[indent] — Так, ладно недоразумение десятилетия и мой косяк, сейчас исправлю, — он берёт лицо Долорес в обе ладони, проводя большими пальцами по скулам. — Повторяю медленно, по слогам. Да-вай. Съе-дем-ся. Я. Про. Квартиру. Перевози сюда все свои вещи, всю плантацию резинок, и живи со мной. А через полгода решим, что и как дальше.

[indent] Сол окидывает Дору взглядом — и тут же предлагает, не оставляя места для ещё одного двусмысленного толкования:

[indent] — Да хоть сегодня и начнём и к вечеру управимся. Натягивай штаны и погнали, — он задерживает взгляд её бёдрах на секунду дольше положенного. — Хотя нет, стоп, не натягивай. Без них даже лучше.

[indent] И поднимается со стула, подхватывая Дору на руки одним текучим движением, словно всю жизнь только этим и занимался, и кружит её посреди кухни, чудом не сбив со стола ни кружки, ни тарелки, и целует Долорес, а утреннее солнце вертится вместе с ними по стенам, по потолку, по белым созвездиям на её — на его, на их — рубашке.

[indent] — Люблю тебя сильнее.

~

[indent] Матч отгремел и догорел, и под самый финал стало по-настоящему живо — последние минут десять обе команды будто разом очнулись от спячки: мяч засвистел в воздухе, бегуны понеслись от базы к базе, а трибуны жадно подхватили этот азарт, и Сол вместе со всеми вскакивал с пластикового сиденья, орал во всю глотку, не вполне понимая всех нюансов, но ловя электрический кайф момента. И финал матча вышел оглушительный — рёв, шквал аплодисментов, чей-то вопль над самым ухом, топот ног по бетону, — и они с Дорой выкатились со стадиона в общем гудящем и довольном потоке расходящейся толпы.

[indent] На набережной уже мягкий вечер, по-апрельски тёплый, огни города и фонарей дрожат и плавятся, растекающиеся на чёрной маслянистой воде залива длинными золотыми мазками. В руках — честные трофеи ночного промысла: пакетик мясных чипсов, сырные палочки и пицца-рожок — этот исполинский золотистый конус из запечённого теста, набитый под самый край тягучим расплавленным сыром с разнообразной начинкой, и Сол выбрал себе жареные креветки, нежные ломтики лосося, кубики томата и сладкие дольки ананаса. А ещё в руках по напитку на каждого, и Сол потягивает вишнёвый сидр, играющий пузырьками. Оба напитка, как и положено двум гениям конспирации и контрабанды, перелиты в пластиковые стаканы из-под колы с трибуны, с торчащими гофрированными трубочками и потёками на боках.

[indent] Предусмотрительность, достойная медали за тактическую смекалку. Потому что прямо сейчас вы — гражданские. И если навстречу откуда-то вынырнет какой-нибудь ретивый и голодный до показателей патрульный и углядит вас, внаглую распивающих алкоголь в общественном месте, то вы на ровном месте получите всратый выговор. Маккензи скорбно покачает головой, в личном деле появится грустная серая пометка, и до самой пенсии коллеги будут любовно тыкать в неё носом на каждом корпоративе. Так что нет, сидр в стакане из-под колы — это десятая поправка к вашей личной конституции.

[indent] — Знаешь, — говорит Сол, откусывая от рожка, и горячий сыр тянется за ним длинной дрожащей нитью, которую приходится подхватывать пальцем, — я готов признать, что бейсбол имеет шансы на заслуженное место в топ-три моих любимых видов спорта. Под занавес прямо хорошо было.

[indent] Он жуёт, задумчиво прихлёбывает сидр через трубочку с видом дегустатора на винодельне.

[indent] — Давай ещё куда-нибудь выберемся. На Формулу-один, например? Ты будешь гонщицей, а я — твоим гоночным инженером. Буду вещать тебе в наушник про обгоны, износ резины и боевой настрой.

[indent] Она за рулём — это и есть готовая Формула-один, только без трассы, без правил, без флагов и без малейшего намёка на инстинкт самосохранения. Ты каждый раз, пристёгиваясь на пассажирском рядом с ней, мысленно прощаешься с жизнью, составляя завещание и пересчитывая волосы, поседевшие за прошлую поездку. По твоим скромным прикидкам, к тридцати ты будешь седым как снег. Не гоночный инженер ей нужен на этом пит-уолле, а капеллан с библией — для отпевания пассажиров в прямом эфире.

[indent] — Или нет, — Сол ухмыляется, отхлёбывая сидр. — Давай лучше банджи-джампинг над рекой с крокодилами. Чтобы наверняка нервишки пощекотать. Будет весело, обещаю.

[indent] И ровно в этот момент, посреди сытой и искрящейся вечерней болтовни, почти синхронно, с разницей в какие-то пару секунд, у обоих разом раздаётся звук уведомлений на телефонах.

[indent] Сол, не переставая жевать, лезет в карман, разблокируя экран паролем — и видит письмо на рабочей почте.

[indent] Молодая женщина, обнаружена туристами на экотропе в буше на побережье реки Джорджес — снесло течением километра на два вниз по руслу от трейлерного парка. Тело уже доставлено в морг участка. Опознание провели быстро, по зубной карте, сняли слепок, сверили — и тут же дёрнули детективов по смежному делу, потому что погибшая — подруга вашей пропавшей. Кэсси Бет Уоллес, семнадцать лет, та самая девушка, что пришла к вам и не поверила в удобную сказочку про «Хейли просто взяла и уехала». Она пришла к копам за помощью. И вот чем кончилось.

[indent] Сол замирает посреди набережной с недоеденным рожком и стаканом сидра в руке.

[indent] — Нет, — выдыхает он глухо, не отрывая глаз от светящегося экрана. — Нет.

[indent] Соломон читает дальше, и каждая строчка ложится камнем. Доктор Прайс на месте, но в без вскрытия ничего точного не обещает — аутопсию в зарослях на коряге при свете налобника не делают, это не телесериал. Тело сейчас в морге на стальном столе, а пока есть только то, что видно невооружённым глазом при беглом осмотре: синяки и гематомы, которые с равным успехом читаются и как «удерживали под водой, давили, топили», и как «унесло течением, било и колотило о камни на пути». Вода наверняка смыла всё, что прямо указывало бы на насилие, включая чужую ДНК, а падальщики и прочая голодная живность доделали работу. Берег у реки скользкий, подмытый недавними дождями, и Кэсси могла оступиться на вечерней прогулке, потеряв равновесие и рухнув в воду. Предварительно и с оговорками — возможен несчастный случай, но вскрытие уже назначено.

[indent] Несчастный случай. Ну разумеется. Конечно, блядь. Девочка пришла к вам за помощью. Сидела на том стуле. Искала подругу, когда больше никто не искал. И за это её — в реку, в чёрную воду, вниз по течению, в кусты. И снова по проклятому замкнутому кругу — ни хрена не докажешь.

[indent] Сол медленно поднимает взгляд от экрана.

[indent] — Убью эту мразоту, — шепчет он ни к кому конкретно, только в тёмную маслянистую воду залива.

[indent] И, пряча телефон обратно в карман, смотрит на Дору долгим и тяжёлым потемневшим взглядом.

[indent] — Поехали на вскрытие.

[indent]  Совместная жизнь, как выясняется методом проб, ошибок и мелких бытовых катастроф — это непрерывная дипломатия. Бесконечный раунд переговоров за круглым столом размером с двухкомнатную квартиру, по итогам которого в одних вопросах достигается полное единогласие, в других же одна из договаривающихся сторон поднимает руки и признаёт поражение, а в третьих иногда приходится оказываться по разные стороны баррикад.

[indent]  Возьмём, к примеру, многострадальный вопрос хлеба. Где надлежит хранить хлеб — в прохладной утробе холодильника или в хлебнице на открытом воздухе? Казалось бы, ерунда, не стоящая и секунды внимания взрослых людей, но за каждой позицией стоит целая философия, унаследованная из детства и не подлежащая ни малейшему сомнению. Та же история с колпачком зубной пасты: должен ли он быть открытым или закрытым? А туалетная бумага в держателе — какой стороной должен висеть рулон, когда тянешься к нему? Этот вопрос оказывается настолько экзистенциальным, затрагивающим самые корневые основы быта, что единственным дипломатическим исходом становится компромисс в духе послевоенных мирных переговорах где-нибудь в нейтральной Швейцарии — рулон туалетной бумаги торжественно переезжает из спорного держателя на бачок унитаза, в демилитаризованную зону, где никто не одержит победы, зато оба сохранят и лицо, и остатки рассудка, и мир в доме.

[indent]  Есть, впрочем, и вопросы, по которым удаётся договориться каким-то естественным стечением обстоятельств.

[indent]  Например, посуда. Сол моет тарелки сразу, как только поел — вымывает, вытирает насухо и расставляет на полке, и в мире вновь воцаряется музыка сфер и вселенская гармония. Дора же откладывает посуду на потом, складируя в раковине. Сходятся в итоге на там, что посуду можно хотя бы замочить, чтобы потом не пришлось отскребать присохшее долотом и зубилом, проклиная всё на свете. А однажды случается инцидент, едва не спровоцировавший полноценный дипломатический кризис — Сол видит, как Дора моет посуду, и, оценив результат, выдаёт лишь тяжкое:

[indent]  — Ты неправильно моешь посуду. Давай покажу… или сам домою, что ли.

[indent]  Ведь для Сола мыть посуду неправильно вполне реально. У него имеется целая система, выстраданная годами сперва общаги, потом съёмных углов и далее холостяцкой жизни — единственно верная последовательность тарелок, кастрюль и сковородок, правильная температура воды, особый угол атаки губкой и финальный  раунд ополаскивания. И в этой безупречной системе Дора, при всех её несметных достоинствах, оказывается для Сола еретичкой в единственно истинном ритуале сияющей тарелки. Но Сол не умрёт на этом холме и не ляжет костьми за губку с щёткой — он сам возьмёт тарелки и перемоет, раз его что-то не устраивает, потому что подлинная мудрость состоявшегося человека в то, чтобы безошибочно знать, когда стоит принять свой последний бой, а когда просто нужно взять в руки губку и монополизировать процесс мытья посуды.

[indent]  А пульт от телевизора, судя по всему, обретает за время их совместного проживания зачатки сознания и неутолимую тягу к путешествиям — иначе никак не объяснять, почему он находится то в недрах диванных подушек, то под кроватью в компании пыли, то в глубинах кресла, а однажды обнаруживается в холодильнике, между молоком и овощами — возможно, и Сол, и Дора были вымотаны работой достаточно, чтобы перепутать пульт и тарелку с остатками ужина, поменяв их местами. И вот ежевечерние поиски постепенно превращаются в своего рода совместную медитацию, сопровождаемую прочувствованной матерной мантрой в два голоса.

[indent]  Есть и фронты, где Сол складывает оружие добровольно, поднимая белый флаг и уходя с переговоров не побеждённым воином, а обращённым в новую веру неофитом.

[indent]  Финансы. О, финансы. Тут ты даже не участник переговоров, а стихийное бедствие. Импульсивный транжира, который видит прекрасную и совершенно ненужную вещь, приобретает её в состоянии полного помрачения рассудка, а затем до следующей зарплаты стоически питается воздухом, гордостью, остатками былой роскоши и горькими сожалениями. Она понаблюдала за этим увлекательным цирком ровно один полный акт — и реквизировала бюджет в свою юрисдикцию. И снизошло тогда на тебя откровение, простое и оглушительное: оказывается, если НЕ покупать всякую дивную хрень здесь и сейчас, повинуясь сиюминутному порыву, то дыра в бюджете — вот чудо из чудес — затягивается сама собой. Тёмное колдунство. Тайное герметическое знание магов. А ты ведь как-то дожил до своих лет, пребывая в кромешной финансовой тьме невежества.

[indent]  Или вот, например, ложечка для обуви — так это вообще отдельная глава в книге прозрений Соломона. Сол прожил без ложечки всю жизнь, впихивая пятку в неподатливый ботинок проверенным методом продавливания вперемешку с тихими ругательствами, и искренне полагал это незыблемой нормой человеческого бытия. А тут Долорес вручает ему металлическую ложечку — и распахивает перед Солом целую новую вселенную, полную невиданных ранее истин: что обувь при таком обращении живёт дольше и не приходится каждый сезон с тоской раскошеливаться на новые ботинки. Сол вертит эту простую ложечку в руках с лицом дикаря из глухого племени, которому заезжий миссионер показал и объяснил устройство колеса, и всё, что он может сказать по этому поводу, сводится к лаконичному:

[indent]  — Охуеть.

[indent]  Постепенно же в ванной появляется угловая полочка, специально выделенная под шампуни, бальзамы, кондиционеры и гели для душа, которые прежде Сол по холостяцкой привычке держал на узком скользком бортике ванны, откуда они один за другим срывались и плюхались в воду с упорством мигрирующих леммингов.

[indent]  Но есть среди всего этого одна дилемма, в которой не победил никто — и ровно поэтому победили оба.

[indent]  Солу нужны открытые двери. Днём и ночью, во всех комнатах без исключения двери должны быть открыты, чтобы к горлу не подкрадывалась тревожное чувство, будто воздуха в наглухо запертой комнате вдруг становится меньше, чем нужно человеку для спокойного дыхания и спокойного сна. И Сол инстинктивно распахивает все двери комнаты настежь, но вот проблема: открытая дверь — это всегда хоть капля света, а Дора спит лишь в кромешной темноте. И две таких потребности поначалу кажутся неразрешимым, но выход всё же находится, элегантный в своей простоте: двери остаются открытыми настежь, а в гостиной, которая через коридор от спальни, висят плотные блэкауты, перехватывающие весь свет на дальних подступах. Соломон дышит полной грудью — Долорес спит в драгоценной темноте. Каждый уступает ровно по половинке, и это никакое не поражение, а та самая арифметика взаимных уступок, на которой и держится любая совместная жизнь.

  [indent] В кое в чём они, напротив, совпадают так просто, что и обсуждать-то нечего. Оба ходят по квартире босиком, презирая домашние тапки как пережиток прошлого века. И спят под двумя отдельными одеялами, не перетягивая одно ночами в безмолвной борьбе — каждый кутается в собственный тёплый кокон, и это неожиданно оказывается главным секретом крепкого мирного сна. А ещё Сол готовит, по-настоящему и всерьёз — никакой холодной еды из контейнера, никаких полуфабрикатов в кипящей воде или микроволновке, а именно полноценный ужин, с травами, специями и любовью к процессу — и это означает простую, но важную вещь: Дора наконец-то будет питаться нормально, а не перебиваться перехваченным на бегу куском и тем случайным перекусом, подвернувшимся под руку в голодную минуту.

  [indent] — Я тебя, между прочим, от гастрита спасаю, — торжественно сообщает Сол, водружая на стол ужин и чмокая Дору в щёку. — Если мы разбогатеем однажды, хочу памятник. Бронзовый такой, в полный рост и с подписью: «Не дал желудку сожрать самого себя изнутри».

[indent] Доставка, впрочем, никуда не исчезает из жизни, но переходит в почётный статус каприза и заслуженной награды для тех вечеров, когда нет ни сил, ни настроения, ни воли стоят у плиты. Стирка тоже ложится на Соломона — сортировка по цветам и температурам, стирка, сушка, развешивание, чтобы у него и Доры при любом раскладе нашлось в шкафу что надеть. А вот глажка — нет. Глажку Сол вручает  Долорес или просто забивает хуй, надевая лишь то, что не мнётся. Столько лет прошло после выпуска из академии, но воспоминания о сержанте Макинтоше слишком свежи и при одном только взгляде на утюг Сол ловит вьетнамские флешбеки в виде тирана, для которого малейшая складка на форменной рубашке была личным оскорблением, нанесённым его роду до седьмого колена, а не накрахмаленный воротничок приравнивался к госизмене. И что-то тогда в Соломоне надломилось, тихо и без хруста, но окончательно и навсегда. И Сол, выпрямившись по струнке, наглядно демонстрирует Доре весь пережитый учебный кошмар, расхаживая вдоль гладильной доски, вытянув шею злобным индюком и заправив длинную прядь волос себе под нос в роскошные усы строевого деспота — и чеканит голосом, полным холодного полицейского чугуна:

[indent] — «ВА-А-АЙС!!! Это ЧТО за складка, я тебя спрашиваю?! Я в этой одной складке вижу ВСЁ твоё гнилое отношение к службе и долгу! УПАЛ! ОТЖАЛСЯ ТРИДЦАТЬ РАЗ И ЗА КАЖДУЮ СКЛАДКУ ОТДЕЛЬНО, А ИХ Я НАСЧИТАЛ СЕМЬ!» — тут прядь предательски выпадает из-под носа, рассыпая весь грозный образ, и Сол смотрит на стопку одежды с бесконечным страданием: — Гладь сама, если душа просит, но у меня посттравматическое.

[indent] Но в остальном они пребывают состоянии счастья практически неприличного уровня.

[indent] Завтраки вдвоём за маленьким кухонным столом. Дорога на работу плечом к плечу. Секс чаще, чем раньше, и далеко не только в постели: на кухне, когда ты прижимаешь её к столешнице, не дав даже договорить начатую фразу; в гостиной на полпути к спальне, потому что терпеть до спальни оказывается невозможно; в ванной под обжигающими горячими струями воды и в облаках пара. Где застанет накатившее волной желание — там всё и будет.

[indent] И кино с сериалами по вечерам на удобном мягком диване под пиццу и холодное пиво, под шипучую газировку и китайскую лапшу или суши, сочные бургеры или под то, что Сол наколдует на ужин. И вечно-бесконечное нежное дурачество в виде внезапных поцелуи в плечо, в нос, в макушку, в затылок, в висок, в губы, мимоходом и на бегу, без повода и причины, просто потому, что Дора тут рядом и невозможно её не поцеловать.

[indent] Но не всё в совместной жизни становится непрерывным слиянием в любовном экстазе. Иногда это просто тихое сосуществование в одном пространстве, каждый сам по себе, погружённый в своё: Долорес скроллит ленту в телефоне, подобрав под себя ноги, а Сол рядом дремлет, уткнувшись ей в плечо лицом; или он смотрит какой-нибудь фильм, иногда бросая вполголоса какой-то комментарий, пока она читает какую-нибудь книгу, устроившись на диване рядом — и разве что, проходя мимо, дарят друг другу один беглый лёгкий поцелуй и идут дальше, в кухню или в ванную. И такое умение быть рядом, не наваливаясь всем весом, и молчать вместе, не испытывая нужды заполнять каждую паузу словами, оказывается ничуть не менее ценным и редким даром, чем умение хохотать вдвоём в голос.

[indent] И ты стал спать лучше. Ты, который каждое утро просыпался разбитым вдребезги, будто всю ночь разгружала бесконечный угольный состав — ты с тихим недоумением ловишь себя на том, что, засыпая рядом с ней и под её ровное дыхание, встаёшь не настолько мёртвым и раздавленным, как всегда было. Не идеально, конечно, и ты по-прежнему ненавидишь ранний подъём, но всё же ощутимо легче, словно её тепло по ночам незаметно чинит в тебе что-то давно сломанное, латает какую-то старую трещину, пока ты крепко спишь и видишь десятый сон.

[indent] Соседи же, при встрече в коридоре по пути к лифту, старательно отводят глаза, и однажды утром, когда Сол и Дорой выходят на работу подозрительно помятыми, но очень довольными, пожилая пара из квартиры напротив синхронно пялится куда-то в сторону с одинаковыми лицами безвинных мучеников — потому что стены в доме так себе по толщине, а Сол и Дора в почётную категорию тихих любовников не входят. Сол ещё тогда видит эти страдальческие лица и, с трудом сохраняя покерфейс, доползает до лифта, чтобы там уже от души расхохотаться, обнимая Дору и приговаривая между смехом «нам должно быть стыдно?»

[indent] И всё, в конечном итоге, не обходится без рабочей эпичной катастрофы.

[indent] Бумаги подписаны и подшиты, дела направлены прокурору с сопроводительными, всё насущное обсуждено, утрясено и закрыто, и Сол с Дорой, покончив с делами, перекатываются в комнату отдыха пообедать, где уже вовсю кипит жизнь: гудит холодильник, ворчит автомат с напитками и снеками, продавленный временем и сотнями задниц диван ждёт нового гостя, а в углу бормочет телевизор. Марк меланхолично жуёт свой предсказуемый до последнего листика салата сэндвич, София затирает Джейку какую-то дичь про формы, тыча пальцем в воздух, Кейт вполголоса препирается с секретаршей Лорен из-за какой-то очередной канцелярской несправедливости, а Маккензи сосредоточенно помешивает ложечкой чай в своей капитанской кружке, глядя в одну точку. И над всем этим уютным хаосом стоит обычный гул обеденного перерыва — половина разговоров про работу, а половина про всякую жизненную ерунду. Кто-то, задолбавшись слушать бесконечный цикл назойливой рекламы, хватает пульт и принимается щёлкать каналы, пока не натыкается на спортивный и не оставляет телик в покое. И сначала там мирно идёт футбольная программа с обзором тура — Джейк ещё, проводив взглядом чей-то гол, мечтательно вздыхает, что вот если бы не ночная смена, он бы выбрался на матч. Соломон тогда лишь кидает короткий взгляд на телевизор, но пожимает плечами, возвращаясь к Доре и их разговору, и не вникает в то, что дальше мелькает и бубнит на экране в дальнем углу комнаты. А зря, очень-очень зря.

[indent] Потому что после футбольной программы канал плавно переходит на запись матча по бейсболу.

[indent] И лишь по внезапной и слишком неестественной тишине Сол понимает, что что-то тут не так: беседы коллег обрываются на полуслове, жевание прекращается, и в воздухе повисает многозначительная пауза — и Сол поднимает взгляд от своей тарелки.

[indent] Все. Смотрят. На них двоих.

[indent] А на телевизоре во всю его ширину, крупным планом и в торжественном повторе крутится та самая поцелуйная камера — и детективы Крюгер и Вайс демонстрируют всему городу, стране и теперь уже всем присутствующим коллегам наглядный и безупречный мастер-класс на животрепещущую тему «как следует целоваться, чтобы окружающим стало жарко и влажно».

[indent] Маккензи медленно подносит кружку с чаем ко рту — и так же медленно делает глоток, не сводя глаз с экрана, а потом с парочки, которая умудряется палиться только эпически, не размениваясь на мелочи.

[indent] Первой из всеобщего оцепенения выходит София.

[indent] — Гони двадцатку, — требует она среди звенящей вакуумной пустоты, деловито разворачиваясь всем корпусом к Джейку и требовательно протягивая раскрытую ладонь. — Я говорила — до мая распечатаются.

[indent] Вторым оживает Марк, расплываясь в издевательской улыбке:

[indent] — Тотализатор официально закрыт, дамы и господа, касса для выплат в коридоре, у кулера.

[indent] Спасибо, бейсбол, удружил так удружил.

~

[indent] В морге стоит стерильный холод, пропитанный формалином и чем-то ещё, сладковатым и тяжёлым, от чего хочется дышать только ртом. Доктор Прайс стоит у секционного стола без обычного своего юмора и коронных фокусов — просто старое, осунувшееся и бесконечно усталое лицо коронера, который слишком много раз делал эту работу. А у дальней стены, на казённом стуле, который кто-то заботливо подставил, сидит женщина — Виктория Уоллес, мать Кэсси. Её с минуту назад осторожно увели от накрытого тела — но недалеко, она ещё здесь, в этом холодном зале, и рыдает глухим выпотрошенным плачем больнее любого крика. Молодая помощница Прайса, Лив, бережно берёт миссис Уоллес под локоть и что-то успокаивающе говорит вполголоса — про стакан воды и горячий чай, про «пойдёмте отсюда, посидите в тепле» — и терпеливо выводит женщину прочь из секционного зала, и тяжёлая дверь за ними двумя сходится, отсекая глухие рыдания.

[indent] — Я сделал всё, что было в моих силах, детективы, — говорит Прайс негромко, стягивая хирургические перчатки палец за пальцем. — Но я при всём желании не выдумаю того, чего нет на этом столе.

[indent] Кровь — чистая. Ни алкоголя сверх нормы, ни наркотиков, ни следа постороннего вещества — ничего не подмешано. Лёгкие и брюшная полость полны речной воды — утопление заживо, девушка пыталась вдохнуть, глотая воду агонизирующими лёгкими, она была жива, когда оказалась в реке. Синяки, ссадины, гематомы и ушибы по всему телу двусмысленные: то ли её удерживали под водой сильные руки, то ли тело несколько часов равнодушно колотило о подводные камни, пока е течение волокло его вниз, к туристической тропе. Под ногтями — чисто, на руках и ногах нет никаких характерных красных полос от жгутов, нет следов сексуализированного насилия, а на затылке нет даже гематомы, как если бы её оглушили перед водой. Всё безупречно и издевательски чисто.

[indent] — Утопление, — Прайс лишь разводит руками в жесте бессильной честности, и смотрит на Дору и Сола поверх очков, сползших на кончик носа. — Мне жаль.

[indent] Сол молчит, пока внутри у него что-то неотвратимо раскаляется добела

[indent] Но ты знаешь, что она не оступилась на скользком берегу в случайной вечерней прогулке. Кто-то просто решил, что эта настырная девочка задаёт слишком много неудобных вопросов слишком не тем людям. И держал её под водой, отсчитывая её последние, рвущиеся к поверхности пузыри воздуха, а потом разжал хватку и отпустил равнодушному течению. Ты знаешь всем своим выгоревшим за эту ночь нутром — и не докажешь ни одной буквой.

[indent] Лоуэлл Колдер уже в участке — сидит в допросной, закинув ногу на ногу. Его выдернули посреди ночи, и он, как по заказу, не спал в тот час — был в баре в приятной шумной компании, на виду и с безупречным алиби. А на предполагаемое Прайсом время смерти Кэсси у него заготовлен и вовсе целый насыщенный день: с утра до вечера на СТО — автомойка, тюнинг-ателье, вся эта возня с любимой машиной. Есть чеки с печатями и временем, есть записи камер видеонаблюдения с таймкодами, есть живые свидетели-механики — ещё одно алиби, отлитое в монолитный бетон с хорошим запасом прочности на все случаи. В допросной он безмятежен, расположившийся как дома, и на самом донышке этой выставленной напоказ безмятежности тихо поблёскивает насмешка и плещется снисхождение к этим двум трогательным и старательным детективам, которые так трудолюбиво пытаются его на чём-то подловить.

[indent] Вопросы начинаются издалека, с агентства — Колдер отвечает гладко без единой запинки: модельный бизнес, законные кастинги, портфолио, всё в рамках, всё прозрачно, документы в порядке, бухгалтерия чиста. Давление усиливается, переходя на девушек — в ответ всё то же отполированное до зеркального блеска, но обтекаемое ничто. Отзыв о Хейли — «прелестная девочка, которая подавала большие надежды, и жаль, что так бездарно сорвалась, но нынешняя молодёжь, сами знаете, ненадёжна». И наконец, вопросы про Кэсси — Колдер лишь откидывается на спинку стула и разглядывает свои безупречные ногти.

[indent] — Видел её лишь дважды, детективы, не более, — он чуть склоняет голову набок, картинно припоминая. — Первый раз — когда мисс Тран у меня оформлялась, а мисс Уоллес пришла с ней за компанию. Я даже предложил и ей пробную фотосессию — фактура, надо отдать должное, была у девочки недурна. Она отказалась, но визитку всё же взяла. А второй и последний раз — когда она ворвалась ко мне в студию закатывать свою истерику. Обвиняла меня бог знает в чём, размахивала руками, перепугала мне весь персонал и клиентов, — он чуть кривит брезгливо уголок тонкого рта. — Но что можно ожидать от девушке в этом нежном возрасте? Они все обожают поистерить и раздуть драму из ничего. Как, в принципе, и подавляющее большинство женщин. Без обид, детектив Крюгер, вы к ним не относитесь.

[indent] Не вставай. Не тянись через стол к этому холёному еблету. Дыши медленно, через нос, считай вдохи. Он бросил это нарочно — и теперь с азартом наблюдает исподтишка, кто из вас не выдержит, первым дёрнется и сорвётся прямо под немигающим глазом камеры в углу.

[indent] — И я бы хотел уже наконец отправиться домой, — Колдер бросает короткий взгляд на дорогие часы на запястье. — Завтра, точнее уже сегодня, лечу в Мельбурн. Открываю там филиал, бизнес, знаете ли, растёт и требует личного присутствия. Так что хотелось бы поспать перед дорогой. Ночные беседы, при всём моём уважении, изрядно утомляют.

[indent] Лоуэлл с достоинством поднимается, одёргивая идеально сидящий пиджак, и добавляет напоследок с фирменной ухмылкой, которую хочется стереть с лица, забыв про значок, камеры и устав:

[indent] — И вот ещё что, детективы. Я отношусь с искренним пониманием к вашей работе. Но если подобное давление продолжится — а это, между нами говоря, уже начинает походить на травлю ни в чём не повинного человека, — мне придётся побеседовать со своим адвокатом о компенсации морального ущерба. Преследование честного гражданина — это ведь тоже статья, и весьма неприятная. Всего вам наилучшего и удачи в вашем нелёгком расследовании.

[indent] И он уходит. Встаёт и уходит, а ты не можешь его остановить, не имеешь права ни задержать, ни даже оформить элементарную подписку о невыезде — потому что у него нет статуса подозреваемого, у него железобетонное алиби на оба времени, у вас на руках нет ни одной прямой улики, ничего, кроме чутья. Он законопослушный гражданин, который пришёл сюда по первому требованию и любезно ответил на все ваши вопросы, а теперь волен лететь в Мельбурн расширять свою блядскую растущую империю. Закон полностью на его стороне. Тот самый закон, которому ты когда-то присягал, сейчас стоит у этого человека за спиной и услужливо придерживает ему открытую дверь.

[indent] Лоуэлл Колдер неспешно идёт к выходу из допросной, и Сол смотрит ему в спину — в эту прямую, дорого и со вкусом одетую спину — и понимает вдруг с ледяной ясностью: вот сейчас, ровно в эту секунду, вместе с ним уходит и последний шанс. Но вокруг  камеры под потолком, коллеги за зеркальным стеклом и регламент, намертво прошитый в самые стены этого здания.

[indent] Сол выходит в живой и шумный коридор, где снуют люди, хлопают двери, надрываются телефоны и кто-то смеётся у кулера, — и где, в отличие от стерильной допросной, нет ни микрофонов, ни камер, ловящих и пишущих каждое неосторожное слово, и понижает голос наклоняясь к Доре:

[indent] — Я не верю, что он сейчас вот так просто поедет домой и ляжет спать.

[indent] И за тем, что Сол говорит в следующую секунду, нет уже ни единого грамма наивности или неведения — он до последней запятой знает, где проходит граница полномочий —  и всё равно говорит ещё тише:

[indent] — Побеседуем с ним наедине

[indent] Они выходят из участка на крытую парковку, садятся в машину — Дора за руль, Сол на пассажирское, — а впереди, под дрожащим конусом одинокого фонаря, неторопливо выруливает со стоянки знакомая машина.

♫

[indent]  Сол не может оторвать от Долорес взгляда. И, положа руку на сердце, даже не притворяется, что хоть как-то борется с этим. Он смотрит на неё непрерывно, всегда, при малейшем поводе и вовсе без повода, и рука движется следом за взглядом, будто их сшили одной ниткой на фабрике по производству безнадёжно втюрившихся людей. Дома, на работе, в машине, в очереди и даже во сне Сол касается Доры так часто и так органично, что уже не отдаёт себе отчёта — это перешло в разряд непроизвольного, как дыхание, моргание или биение сердца, и вся неделя после переезда сливается в один счастливый поток, в котором они как два оголодавших зверя, наконец запертых в одной клетке.

[indent] Вот Дора выходит из душа, завернувшаяся в халат, с мокрыми волосами, липнущими к шее, и капелькой воды, скользящей по ключице — и Сол не выдерживает и трёх секунд этого зрелища. Три секунды — его личный рекорд выдержки, недостойный ни медали, ни упоминания, а халат уже сползает на пол, Дора оказывается в его объятиях, и Сол целует её так, будто вернулся из полугодовой экспедиции, хотя расстались они всего на пару минут назад у этой же двери в ванную.

[indent] Вот они валяются на диване — стопы Доры у него на коленях, и Сол массажирует их, пока на ноутбуке идёт какой-то фильм, который Сол правда старался смотреть и даже хотел вникнуть в сюжет. Но вместо кино он украдкой смотрит на Дору в трепещущем сине-белом свете экрана: Дора в пижамных шортах и его растянутой, спадающей с плеча майке — и в какой-то момент и шорты, и майка, и собственная одежда Сола исчезают в неизвестном направлении, а брошенный фильм продолжает идти сам для себя, деликатно отвернувшись в титрах.

[indent] Вот машина, вечер после работы и Дора за рулём, а Сол устраивается рядом на пассажирском, беззлобно ворча, что в этот раз они точно врежутся в дерево на такой скорости. Одна сигарета переходит между их пальцами туда-обратно как маленький ритуал и непрямой поцелуй через дым. Рука Сола покоится на колене Долорес всю дорогу до дома — а на тёмной парковке ладонь неторопливо скользит выше, оказываясь между бедёр Доры, и Сол слушает, как сбивается её дыхание, а она стонет между жадными поцелуями.

[indent] Вот воскресный пляж, когда они оба жарятся под палящим солнцем, и Сол смотрит, как Дора лежит на животе, развязавшая верх купальника ради ровного загара, и её кожа блестит от солёной воды и солнцезащитного крема, и Соломон думает совершенно дурацкую в своей искренности мысль — он мог бы вот так смотреть на неё вечность, и вечности всё равно окажется мало.

[indent] И на работе, где всё ещё царит суровая субординация, несмотря на бейсбольное палево перед коллегами, но они всё равно находят друг друга взглядами через весь офис, поверх голов и мониторов. На стрельбище после тренировки перемигиваются за точный выстрел в десятку, отдают друг другу пятюню в совместном патруле и бьются над горой отчётов, которые заполняют уже из последних сил и на остатках кофеина. Смотрят в спортзале, где по очереди укладывают друг друга на маты, и Сол глядит на Дору то сверху вниз, победно вжимая её в жёсткий синий мат, то снизу вверх, когда она опрокидывает его подсечкой и садится на его бёдра, улыбающаяся с тем самым триумфом, от которого дыхание вышибает вернее, чем от удара. А уже потом, вечером, дома в постели разыгрывается нечто, смутно похожее на тот же спортивный поединок — захваты, борьба, кто кого подомнёт первым и кто окажется сверху — только правила уже совсем другие и проигравших здесь не бывает.

[indent] И весь этот сладкий угар подпитывается простыми, но никак не укладывающимися в голове фактами: она твоя. Вы вместе. Вы влюблены до неприличия, счастливы до отведённых в смущении чужих взглядов и — по внутреннему ощущению — бессмертны. Молоды, непобедимы, влюблёны и бессмертны. Весь мир лежит у ваших ног, а вы вечно и ненасытно голодны друг до друга. Так бывает только в самом начале, и тебе кажется, что у вас это начало не кончится никогда, что вы взломали систему, обхитрили саму механику любви, которая у всех остывает, а у вас — нет.

[indent] А сейчас — торговый центр. Обычный будний вечер, приторная музыка из-под потолка — спасибо, что не Тейлор Свифт, а между витрин бродят редкие покупатели и подростки, тусующиеся стайками на фудкортах ради бесплатной газировки. Сол стоит в одном из бутиков одежды, привалившись плечом к колонне у примерочных и держа в руках бумажный пакет с трофеями сегодняшней вылазки: комплект нового постельного белья, свежего и хрустящего, и аромадиффузор для дома такой с чёрными палочками, аромат — табак-ваниль и мандарин-лемонграсс, потому что Доре понравился аромат, а Сол уже несёт коробочку к кассе, потому что отказать Доре, зажмурившейся от удовольствия, физически не способен. И кто бы только видел, с каким боем Сол сегодня отстаивал своё священное право потратиться на ерунду — да, ему правда нужен этот ловец солнца, и да, он таки одержал победу, выцыганив немного из бюджета на очередную красивую, но бесполезную хрень, которую сегодня повесит у самого окна и будет смотреть, как радужные отблески разливаются на стенах и играют в волосах Долорес. Но это всё вечером, а сейчас Сол у примерочной, где за ширмой Долорес примеряет одежду.

[indent] Сол терпеливо ждёт секунд двадцать — в присутствии Доры его терпение вообще недолговечное, из разряда одноразовых, и вот так быстро оно иссякает окончательно, а Соломон заглядывает за ширму.

[indent] И всё, дальше он для всего мира совсем потерян.

[indent] Пиши завещание и готовь некролог. У тебя нет ни малейшего шанса пережить эту неделю секс-марафона при всём том градусе, на котором вы двое существуете, когда вас накрывает от простого касания. Потому что она в одном лишь нижнем белье, под этой тёпло-яркой лампой примерочной и с отражением в ростовом зеркале, означает только одно: до выходных ты не дотянешь — сгоришь дотла. И, что характерно, помрёшь ты абсолютно счастливым.

[indent] — Вау, — выдаёт Сол благоговейно, мгновенно сокращая весь свой словарный запас до одного-единственного потрясённого выдоха перед чудом, которое принадлежит лишь ему и видит лишь он.

[indent]  И заходит в кабинку, задёргивая за собой шторку и прижимая Дору спиной к прохладному зеркалу, упираясь бёдрами в её бёдра, и целует её жадно, а после отрывается ровно настолько, чтобы посмотреть на неё вблизи — потому что не может не смотреть. Потому что не насыщается, сколько бы ни целовал. Потому что — вечность, и вечности всё равно катастрофически мало.

~

♫

[indent] А потом приходит ночь, которая обрывает всё это одним росчерком.

[indent] Они едут по слепящему в темноте городу, и Сол смотрит на Дору — на её застывшее от ярости лицо, и потом переводит взгляд на дорогу, удерживая в редком ночном потоке габаритные огни машины Колдера, и кидает быстрый взгляд зеркало заднего вида, удостоверяюсь, нет ли хвоста уже за ними самими.

[indent] Думай, пока есть минута тишины — думай, потому что потом будет некогда. Вы действуете спонтанно, без плана и без страховки, на одном лишь праведном гневе, а это значит, что заметать следы придётся на ходу и латать дыры в алиби подручным средствам. Так начинай латать немедленно.

[indent] Сол молча протягивает руку, забирая у Доры телефон, и выключает его — один готов. Свой мобильный Соломон пока не трогает: если оба аппарата погаснут разом в одной точке, любой сопляк-аналитик раскусит всё мгновенно и подъебнёт «два телефона сдохли синхронно, какое трогательное совпадение». Поэтому свой телефон он вырубит чуть позже отдельно, чтобы картинка сегодняшней ночи размазалась и не было этой предательской синхронности. Но пока телефон жив, Сол он набирает службу доставки еды — заказывает вок с морепродуктами и курицей, пиццу с ананасами и две картошки фри, оформляя доставку до двери и бормоча между намеренно уставшими зевками «да, этаж пятый, всё верно, до двери, анасы добавить двойные, спасибо». Расчёт нехитрый — Сол живёт в этом доме не первый год и знает его достаточно, чтобы быть уверенным: ближе к полуночи никто из соседей уже не притащится с работы, как не отправится гулять — все давно по дома и всем завтра вставать в шесть-семь утра на работу. Значит, никто не заметит, что пакет с остывшей едой простоял под дверью несколько часов нетронутым. Но зато останется след в системе: заказ на домашний адрес, потому что после работы поехали сразу домой, заказали еду, поужинали и завалились спать. Алиби хуёвое, конечно, откровенно слабенькое и дырявое как решето, но в таком положении и решето — посуда.

[indent] Колдер впереди же не торопится, болтающий по телефону и заворачивающий в подсвеченную арку Мака за едой. Время тянется — полчаса, минут сорок, потом час, и ничего подозрительного не происходит: просто состоятельный хрен катается по своим делам поздним вечером, никуда не спеша и жуя бургер за рулём. Сол смотрит по сторонам, выискивая взглядом камеры вокруг Макдональдса — они тут понатыканы на каждом углу, будто в Маке не фастфуд готовят, а филиал швейцарского банка держат. Да, у Доры и Сола тачка личная — и это единственная хорошая новость: она не засветится в служебной базе выездов и за ней не потянется электронный шлейф, что экипаж такой-то был направлен туда-то. Но дорожные камеры на неё смотрят исправно, наплевав, личная она или казённая, и если однажды кто-то захочет отмотать плёнку и выцепить их с Долорес авто, крадущееся в хвосте у Колдера, то выцепит без проблем — и Сол это прекрасно знает, и это знание лежит холодным камнем под сердцем.

[indent] На перекрёстке, где дороги расходятся вилкой — налево в сторону дома, направо следом за Колдером, — Сол вырубает наконец свой телефон, и они с Дорой уходят вправо.

[indent] Вот теперь мозаика складывается почти пристойно. Твой мобильный сел не там же, где её, и не в ту же секунду, а позже, у перекрёстка будто по пути домой, тут геолокация не соврёт. Легенда постепенно обретает плоть: оба телефона разрядились один за другим, что не удивительно к концу дня. А вы сами приползли домой выжатые после изматывающего допроса, рухнули без сил не раздеваясь и забыли воткнуть телефоны в зарядку.

[indent] А Соломон утром по-соседски постучит к старушке через площадку и спросит между делом, не желтила ли у неё вечером вода из крана — у них вот чуть ли не ржавчина лилась, полночи возились с трубами. Она ответит, что всё чисто, Сол покивает с умным видом — значит, только у них с Долорес ржавчина, ясно-понятно-грустно. Но воду прогнали пять минут потоком — и отпустило, мыться можно, наверное, застоялась просто в трубе где-то. И вот уже на руках есть живой свидетель, который хоть как-то подтвердит легенду «мы весь вечер были дома, воевали с сантехникой».

[indent] Дальше, на глухом отрезке, куда не заглядывает ни один объектив камеры, Сол просит Дору притормозить буквально на минутку, и выходит в холодную ночь, зачерпывая горсть жидкой грязи из придорожной канавы — и размазывает её по номерам погуще, чтобы цифры утонули в бесформенном буром пятне, а потом садится обратно, достаёт из бардачка салфетки и вытирает ладони.

[indent] И всё это время, пока ты звонишь, прячешь номера, латаешь дыры в алиби, под всем этим ноет холодом одна трезвая мысль: всё неидеально. Ты не гениальный преступник из кино, вылизывающий каждую деталь. Ты хороший коп, который первый раз в жизни заметает за собой следы — и сам эти прорехи видишь, все до единой, но лучших вариантов и инструментов под рукой у вас нет. Ты ставишь всё на то, что под вас самих просто не полезут копать. Что репутация — детективы Вайс и Крюгер, чистые и честные, гордость сорок первого — сработает как броня. А главное — ты ставишь на то, что Колдер не побежит заявлять. И вот тут ты не уверен ни на грамм, не зная, насколько развязаны у него руки или связаны намертво, есть ли за его спиной люди, которые решают вопросы за него. Ты просто ставишь на то, что траффикинг — статья тяжёлая, а лишний шум и лишние глаза нужны ему меньше всего на свете, что он залижет раны сам и промолчит, чтобы не подставляться. И молишься — ты, закоренелый атеист, — чтобы ставка сыграла.

[indent] И вот что странно: сожаления нет. Есть лишь беспокойство, но не раскаяние. Потому что где-то на самом дне, под коркой страха, Сол чувствует — это правильно, он и Долорес лезут сейчас туда, куда больше никто не хочет лезть, где надо вмешаться и помочь, а система разводит ручками, пожимает плечиками и вежливо откланивается.

[indent] Машина Колдера сворачивает в сторону промзоны со старыми заброшками, часть из которых Сол помнит чуть ли не со времён юности, когда сам тусил в таких с друзьями. И это уже само по себе дурно пахнет, потому что непонятно, что человеку в костюме за полторы тысячи делать ночью среди ржавых ангаров. Они вкатываются следом, погасив фары, и заезжают на территорию заброшенного грузового терминала — останки транспортной компании, издохшей в каком-то бородатом году прошлого века. Погрузочные доки зияют чёрными беззубыми провалами, ржавые ворота перекошены и висят на одной петле, по растрескавшемуся бетону вьётся выцветшая разметка под фуры, которые уехали отсюда навсегда, а битое стекло похрустывает под шинами. Ни охраны, ни фонаря, ни единого проблеска жизни — здесь давно не законсервированный объект, ждущий лучших дней, а по-настоящему брошенный и обглоданный временем труп предприятия. И лакированная машина Колдера смотрится здесь дико — глянцевый жирный жук, заползший на ржавое кладбище. Странно, что он сюда притащился, и одновременно до тошноты понятно — мутный тип едет в мутное место, которое как раз и существует для дел, которые не выносят света и свидетелей.

[indent] Дора глушит мотор, и показывает ладонью, чтобы притих и был осторожен,  и они крадутся следом, пока Лоуэлл не оборачивается на шорох — и Сол ловит его выражение его лица в бледном лунном свете: он явно ждал кого-то — но точно не их, и водянисто-серые глаза распахиваются в неподдельном изумлении за долю секунды до того, как кулак Доры впечатывается ему в челюсть. Сол подхватывает обмякшее тело, чтобы мразина не грохнулся затылком о бетон и не раскроил череп — мёртвый Колдер не стоит ничего.

[indent]— Помоги затащить.

[indent] Они волокут его через провал ворот по коридору с обвалившейся штукатуркой, в самое дальнее помещение — и там Сол в охуевании смотрит на гостеприимный приём в виде стула, наручников и мотка верёвки.

[indent] Это не то, что рассчитываешь застать заранее, когда без всякого плана глушишь человека и тащишь его в темноту наугад. Кто приготовил? Для кого? Замри, прислушайся и оглядись, это может быть капкан — он учуял, что вы так легко не отвяжетесь, и велел своим оборудовать местечко, а сейчас за той стеной топчутся двое-трое амбалов, готовых снять для двух зарвавшихся офицеров персональный финал «Настоящего детектива» без права на второй сезон.

[indent] Сол вслушивается в тишину, нарушаемую лишь шорохами пакетов и старых бумаг. гоняемых сквозняком по зданию, но ничего не слышит — здесь пусто и никого нет. Но… но стул один. И наручники одни. Верёвка тоже на одного. Это всё не для него с Дорой — их двое, а декорация рассчитана строго на одного человека. Значит, Колдер сам собирался кого-то сюда доставить и держать сегодня ночью? А они перехватили его ровно за шаг до этого. Кого он ждал? Кто должен был оказаться на этом стуле вместо него?

[indent] Но времени думать нет — только действовать.

[indent] Они, закрывая ладони тканью, чтобы не оставить отпечатков, приматывают Лоуэлла к стулу, заводят руки за спину, защёлкивая наручники браслеты, и Долорес будит падлу коротким ударом и командой:

[indent] — Эй, очнись, уебище!

[indent] Тот вздрагивает, ворочая головой и сплёвывая кровью, а потом, разглядев над собой два знакомых лица, взрывается:

[indent] — Вы совсем охуели?! — язык у него ещё заплетается, но ярость уже прорезается сквозь муть. — Вы хоть понимаете, что вы творите?! Это нападение на человека! Похищение! Я вас закопаю, слышите, я вас по судам размажу, вы жетоны свои жрать будете!

[indent] — Уймись, — бросает Сол тускло.

[indent] — Да пошёл ты! Псих ебаный! — Колдер дёргается в наручниках. — Конченая сука, — он мотает головой в сторону Доры, — я с первого раза понял, злобная блядь, у тебя на лице написано. А ты за ней бегаешь, поводок держишь? Вы оба трупы, у меня…

[indent] Сол кивает Доре — и с этого кивка и начинается то, после чего дороги назад не будет. Дальше — только вперёд, в темноту, из которой себя прежних уже не разглядеть.

[indent] То, что следует дальше, Сол потом будет вспоминать слишком хорошо и отчёливо до каждой детали, не отводя взгляда. Дора делает свою часть, знакомя холёное лицо со своим кулаком с каждым ударом, и крики, всхлипы и проклятия в пустом бетонном помещении отдаются глухим нехорошим эхом. Лоуэлл держится дольше, чем стоило бы, но после десятка ударов понимает, что гонор и самомнение богатого человека, которого всю жизнь выручали деньги и адвокаты, здесь не работают и спесь в таком месте выветривается быстро.

[indent] Смотри на неё и не отводи вгляда. Но не затем, чтобы, если что, откачивать мудилу — плевать на него. Ты смотришь, как она бьёт раз за разом, чтобы успеть подхватить её, если сорвётся, перешагнув ту грань, за которой будет уже не допрос, а что-то, откуда нет возврата. Ты держишь её в поле зрения не как напарник, а как единственный человек в мире, которому не всё равно, что с ней станет по ту сторону этой ночи.

[indent] Сол присаживается перед Колдером на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне, и заговаривает почти по-деловому:

[indent] — Смотри на меня. Не на неё — на меня, — он ждёт, пока плывущий взгляд, залитый кровью, сфокусируется. — Ты один работаешь? Или над тобой кто-то есть?

[indent] — Нахуй пошёл, и суку свою захвати, — выдыхает Лоуэлл.

[indent] — Я почему спрашиваю, — Сол не повышает голоса, будто и не слышал посыла в пешее эротическое. — Такие схемы в одиночку не крутят. А ты в этой машине — винтик. Может, и не самый мелкий, но всё же. И нам ты, честно говоря, неинтересен. Нам интересны те, кто тебя поставил.

[indent] — Нет надо мной никого, — выплёвывает Колдер, и кровавая пена лопается на разбитых губах, а в залитых кровью глазах что-то мелькает сквозь боль и сквозь ненависть. — Я сам себе… аргх… я бизнесмен, у меня агентство, легальное, всё легально, нихуя не докажете, пизда вам обоим…

[indent] Терпение. Не запугивай в лоб — конструируй, строй ему комнату без окон и дверей, а потом покажи единственный выход, который сам же и нарисуешь на стене. Пусть думает, что это его идея — шагнуть в него.

[indent] Сол спрашивает снова, но получает в ответ только огрызок проклятий в их с Долорес сторону — и Сол кивает Доре, предлагая занять руки снова, и Лоуэлл уже весь в крови, рубашка безнадёжно испорчена бурыми пятнами, а гонор осыпается с него пластами.

[indent] — Подумай, что у тебя есть на выбор, — продолжает Сол тем же ровным тоном, жестом попросив Дору притормозить и дать и себе передышку, и Лоуэллу полминуты обмозговать всю ситуацию. — Молчать — так детектив Крюгер никуда не спешит, ей даже в удовольствие, сам видишь. Пойти под суд, когда мы соберём на тебя дело? Ты столько знаешь, что до первой прогулки не доживёшь — тебя свои достанут, за решёткой всё ведь решается куда проще. Побежать жаловаться на нас? — Сол чуть качает головой. — И придётся объяснять, что ты тут делал. А объяснять тебе нечего, кроме того, о чём ты молчишь.

[indent] Колдер всё ещё молчит, тяжело с всхлипом дыша, но на превращённом в кровавый пиздец лице наконец-то проступает то, чего Сол и добивался — страх.

[indent] — Но есть другой вариант. Ты рассказываешь нам про тех, кто над тобой. А утром садишься в свой самолёт и летишь в Мельбурн. Никто и не узнает, что ты вообще открывал рот. Нам ты не нужен — будет кем заняться поинтереснее твоей персоны. Так что подумай хорошенько, кому ты сейчас делаешь хуже — нам или себе.

[indent] Наступает долгая осязаемая тишина, сквозь которую только слышна капель ржавой воды где-то в глубине склада и тяжёлое свистящее дыхание Колдера.

[indent] — …суки вы, — выдавливает он наконец. — Оба. Уёбки конченые…

[indent] — Это не ответ.

[indent] Сол снова кивает Доре, приглашая её продолжить беседу и напомнить, кто здесь главный, и эхо ударов с мясистым треском ломаемого носа вновь разносится по зданию, резонируя с воплями, которые Сол затыкает, засовывая свёрнутый галстук в рот Лоуэлла.

[indent] И ты смотришь на неё. Не можешь не смотреть — как всегда, как все последние месяцы, только теперь взгляд другой. Потому что в этом ужасе есть красота, и это самое страшное, что ты о себе сегодня узнал. Она в своей стихии, страшная и прекрасная одновременно, и ты ловишь себя на том, что любуешься — и тут же обрываешь себя: может, я чудовище, раз позволяю ей марать руки, стою рядом и киваю, вместо того чтобы сделать грязную работу самому, закрыть её собой, взять всё на себя?

[indent] Но Сол не вмешивается, не оттаскивает Дору, позволяя её и дальше наносить удары — потому что если он сейчас шагнёт вперёд, перехватывая и отодвигая её в сторону с «дай я», то ударит её сильнее, чем она сейчас бьёт Колдера. Потому что это будет значить, что Соломон решил, будто Долорес не справляется, будто её нужно спасать от самой себя и в ней есть что-то, чего надо стыдиться. К тому же, они уже заняли свои места, распределив роли, и допрос держится на этой гладкой иерархии двух хищников и одной дичи, тщетно трепыхающейся между ними. Но стоит им замяться, переглянуться и поменяться местами — «давай теперь ты» — и Лоуэлл увидит двух неуверенных людей, и всё развалится, и поэтому Сол лишь просит Дору об одном и том же:

[indent] — Ещё раз.

[indent] В какой-то момент даже кажется, что мразота спёкся, и Сол вглядывается в него, скрюченного на стуле, пристальнее — но всё в порядке, тот дышит рвано, но не загибается. А ещё всё ещё молчит, с собачьими всхлипами свесив голову, кровь каплями падает на бетон из носа и рта, стекает по лбу и заливает заплывший глаз. Но теперь это молчание уже не то, что раньше — не глухая стена чувства собственной важности, а обдуманная, за которой почти видно, как крутятся винтики в голове и как Лоуэлл считает варианты, взвешивает решения и ищет в предложении подвох — и не сразу находит, потому что подвох спрятан слишком глубоко. Он уже не огрызается и не грозит судами — думает, как и положено винтику, и мысль о том, что можно свалить всё наверх и уйти живым, слишком сладкая, чтобы отмахнуться. Да, Лоуэлл ещё не сломался и не сказал ни слова по делу — и пусть это будет не сейчас, но трещина уже пошла.

[indent] — Это твой выбор, и всё закончится ровно в ту секунду, как ты начнёшь говорить.

[indent] Только Сол всё ещё не очень радуется, не спеша отмечать победу. Нужно сделать кое-что ещё — телефон. Пока Лоуэлл поплыл, пока сломан и податлив, с него нужно выжать пароль. Сам мобильник не забирать ни в коем случае — унести телефон значит вынести отсюда прямую улику их с Дорой присутствия, тем самым забивая последний гвоздь в собственный гроб.

[indent] — Пароль от телефона, — требует Сол. — Сейчас.

[indent] — Что?..

[indent] — Пароль.

[indent] Колдер поднимает голову, смотрит на Долорес и Соломона мутно, с трудом разлепляя заплывшие веки, и держится до последнего. Но когда Сол просит Дору надавить чуть-чуть сильнее, объясняя, что за телефон не стоит страдать снова, и когда ещё пара глухих ударов, от которых он дёргается и хрипит, делают своё дело, Лоуэлл выдавливает сквозь разбитые губы шесть цифр.

[indent] — Если солгал, детектив Крюгер будет очень разочарована, — Сол даже не поднимает взгляда от экрана, набирая нужную комбинацию.

[indent] Но экран разблокируется, вспыхивая ярко до боли в глазах, и Сол начинает быстро фотографировать на свой телефон всё содержимое: переписку, историю звонков, галерею, список контактов — всё подряд, кадр за кадром, разберётся потом, сейчас главное — успеть. И отсняв всё, что только можно, Сол тщательно вытирает телефон Колдера о его же рубашку — экран, рёбра, кнопки, — стирая отпечатки, и засовывает мобильник обратно в нагрудный карман окровавленного пиджака — и выпрямляется, оборачиваясь к Доре, смотря на неё — потому что не может не смотреть:

[indent] — Продолжай. У нас ещё остались вопросы.

♫

[indent]  Слово «люблю» — маленькое.

[indent] Всего пять буквы, два слога и один короткий выдох, которым пытаешься вместить океан, а океан не помещается — и слово трещит по швам, его стенки лопаются, и содержимое переливается через край, а Сол стоит с этим лопнувшим словом в руках, мокрый и ошарашенный, и думает: как вообще назвать то, что он чувствует? Какой звук, какой набор согласных и гласных, какой язык способен вобрать в себя всё то, что происходит внутри Соломона, когда он стоит в тесной примерочной торгового центра, в ярком свете лампы и перед зеркалом, в котором отражается Долорес в красном шёлковом платье? Нет такого звука, как нет такого набора и языка для этого жжения в солнечном сплетении и того голода, который не утоляется никогда, ни на секунду, ни после первого раза, ни после сотого, ни после того, как они проснулись впервые утром в обнимку и когда он уже знал каждый её сантиметр — голод только нарастает, становясь всё крепче, и Сол начинает подозревать, что это не голод вовсе, а какая-то мутация на клеточном уровне, перестройка ДНК, после которой его организм просто не может существовать без Доры.

[indent] — Съем тебя однажды, — обещает Дора, кусая мочку его уха.

[indent] — Да, боюсь-боюсь, — отвечает Сол с той интонацией, которая означает ровно противоположное.

[indent]  И сам думает: да, «съем», вот то слово, которое ближе всего. Не «люблю» — маленькое и приличное, годящееся для открыток и подписей на гелиевых шариках, а именно «съем». Поглощу. Вберу. Растворю в себе и прорасту тобой.

[indent]  Вы голодны друг другом до умопомрачения, до той стадии, когда желание перестаёт быть чувством и становится физической константой как гравитация или скорость света, как тот факт, что Земля вертится вокруг Солнца. Ты хочешь все её части: каждый поцелуй, каждый стон и вздох, каждое прикосновение, каждую мысль и чувство. Всё о ней: её молчание и её смех, её сонное ворчание в подушку и цитрусовый запах парфюма на ключицах. Тепло её рук и холодок её пальцев, когда она прячет их тебе под одежду, чтобы согреться. Её взгляд в темноте и её голос, зовущий тебя по имени нежно. Всё. Ты хочешь её сейчас как никогда раньше — и как всегда, потому что «никогда раньше» и «как всегда» у вас стали одним и тем же.

[indent] Дора разворачивается к Солу спиной, красный шёлк натягивается и перетекает по её телу как расплавленный воск, и прижимается спиной к его груди и бёдрами к его бёдрам.

[indent] — Что тебе нравится больше всего? М?

[indent] Как тут сопротивляться? Соломон даже мысленно не пытается — потому что Долорес в красном платье, из-под которого проступает чёрное бельё, и с кудрями, щекочущими Солу подбородок, и с блеском в глазах, который в зеркале напротив выглядит как вызов и приглашение, как «ну давай, попробуй устоять, посмотрим, сколько ты продержишься на этот раз» — и Сол сдаётся, не начав толком сопротивляться, потому что сдаваться Доре — это не поражение, а единственный разумный выбор, который он когда-либо делал.

[indent] И всё это — их маленькое преступление. Секрет в тесной примерочной кабинке за тканевой ширмой, за которой ходят люди и играет приторная музыка торгового центра, а кто-то спрашивает «у вас есть такое же, но в другом размере?», но здесь, по эту сторону ткани — «мы против всего мира». И мир не знает, мир слеп и глуп, а они с Дорой его снова обхитрили. В зеркале — их отражения, разгорячённые и осмелевшие от любви, наглые до невозможности. Сол за спиной Доры, волосы как-то уже успели растрепаться из пучка, а взгляд впивается в отражения, когда его губы уже скользят по её шее. Дора в красном платье, подол которого медленно ползёт вверх по её бёдрам, обнажая кожу и чёрное кружево, и Сол смотрит на это в отражении, не в силах отвести взгляда. Он целует Дору в шею и за ушком, там, где её кудри щекочут ему нос и пахнут цитрусом и чем-то тёплым, только ей принадлежащим, и смотрит на их отражение — на двух людей в зеркале, которые выглядят как кадр из фильма, но который никогда не снимут, потому что он слишком личный. Его левая ладонь уже скользит под кружевом белья Долорес, чувствуя жар, от которого Сол на секунду закрывает глаза, потому что от только одного касания у него самого коротит все системы, и Сол прикусывает кожу на её шее легонько, едва-едва, на грани между лаской и укусом, и шепчет:

[indent] — Когда ты сама напрашиваешься… обожаю это.

[indent] Пальцы распаляют её сильнее круговым движением, а вторая рука тем временем сдвигает бретельку с плеча Доры — и алая ткань послушно соскальзывает, обнажая кожу, на которой Сол оставляет новый поцелуй. И он всё ещё не может — не может, не хочет, не собирается — отвести глаза от их отражения в зеркале: от того, как они выглядят вместе, от того, как Дора выглядит в его руках, и от того, как её дрожь передаётся ему. Момент — и пальцы проникает в неё, а Сол ловит реакцию Доры в отражении, а потом шепчет ей на ухом с лёгкой насмешкой, хотя собственной голос предательски дрожит:

[indent] — Тише. Мы же не хотим, чтобы нас поймали?

[indent] Ладонь скользит от плеча Долорес вверх, к шее и по линии челюсти, к подбородку и губам, — и Сол обводит их контур кончиком пальца, заставляя приоткрыть их, и от одного этого жеста и ощущения — мокрого, горячего, интимного до невозможности — у Сола в паху стягивает так, что рассудок, и так уже расплавленный как карамелька на языке, превращается в сладкую лужицу и утекает в никуда.

[indent] Адреналин запретности — вот что накрывает и усиливает каждое ощущение многократно, до звона и искр в глазах. Вы в примерочной торгового центра, и кто-то ходит снаружи, чужие шаги то приближаются, то удаляются, и в любую секунду кто-то может сунуть любопытную голову и увидеть то, чего видеть не должен. И от этого «могут поймать», где страх и азарт сплетены в один нерв, каждый сантиметр кожи горит ярче, а каждый вздох ощущается острее.

[indent] Пальцы внизу наращивают ритм, и Сол тянется к сумочке Доры на крючке рядом, где точно есть стратегический запас в виде презерватива с дополнительной смазкой. Они ведь уже научены опытом — нет, не горьким, а наоборот сладким, — что с накрыть с головой их может где угодно и когда угодно. А потому сумочка Доры, рюкзак Сола, бардачок автомобиля, тумбочка у кровати, кухонный ящик, ящик прихожей — везде, буквально везде разложены резервы в виде парочки презервативов. И да, они с Дорой нормальные? Вообще это всё нормально — настолько оголтело и неутолимо, настолько постоянно хотеть друг друга? Впрочем — плевать. Они счастливы, а всё остальное — это проблемы нормальных людей, к которым ни Сол, ни Дора сейчас не относятся.

[indent] Пряжка ремня звенит, расстёгнутая одной рукой, а следом шелестит разрываемая фольга. И вот уже момент единения, в котором Сол глушит собственный стон, прячась лицом в изгиб между шеей и плечом Доры, жмурясь от избытка ощущения, какая она жаркая внутри, и чувствуя, как мир схлопывается до размеров примерочной кабинки и тела Доры, до размеров одного общего, одного на двоих, вдоха. Он даёт им время немного привыкнуть — секунду-две-три-десять, и начинает двигаться, пока шепчет Долорес на ухо:

[indent] — Люблю смотреть, когда ты такая.

[indent] Его ладонь снова между её бёдер — доводи и распаляет, и они оба стараются быть тихими, потому что за ширмой — мир, который ничего не подозревает, — и Сол не уверен, кто из них кончит первым, потому что всё смешалось: адреналин и нежность, страх и желание, запретность и свобода, его стон и её дрожь.

[indent] И тут внезапно за примерочной возникает тень. Силуэт и чья-то фигура, идущая мимо и останавливающаяся прямо напротив их кабинки.

[indent] Сол задерживает дыхание, замирая всем телом, а сердце стучит так, что наверняка слышно за тканью, Солу кажется даже, что вся примерочная грохочет от его пульса, и секунда растягивается в час, в год, в целую эпоху — и силуэт двигается дальше, удаляясь по коридору прочь.

[indent] Не поймали.

[indent] Сол выдыхает и целует Дору в плечо, посмеиваясь ей в плечо беззвучно, по-дурацки пьяно и счастливо.

[indent] Ваше маленькое преступление и секрет, о котором не узнает никто. Украденный момент в тесной кабинке, между красным шёлком и зеркалом. Ваше «мы против всего мира», и мир проиграл.

~

[indent] А вот и тёмное зеркало, в котором отражения теряются где-то во мраке.

[indent] Потому что всё, что происходит здесь, в мёртвом терминале — тоже преступление и тоже тайна, о которой не должен узнать никто. Тоже «мы против всего мира». Только мир стал другим, и «против» стало значить другое, и «мы» — тоже.

[indent] У Доры кровь на руках, и это не метафора, а вот так буквально, вещественно, запёкшаяся под ногтями и между пальцами: костяшки содраны и чужая кровь засыхает на запястьях, на футболке, на лице — мелкие красные капли как веснушки на коже, которых быть не должно. Её волосы выбились, дыхание — хриплое, и Дора вся сейчас — хищник, терзающий добычу, и Солу к ней хочется одновременно прикоснуться очарованно, протянуть руку зачарованно — и не касаться, боясь прервать и спугнуть, разрушить то, что он видит в её глазах.

[indent] Всё будет уже потом. Потом ты обработаешь ей руки антисептиком. Заклеишь костяшки пластырем. Промоешь каждую ссадину. Подуешь, может быть. Всё это будет потом, а сейчас — смотри. Ты выбрал это, когда кивнул, и значит, будешь смотреть до конца. До самого конца.

[indent] Сол кивает коротко, и Дора бьёт, и ещё, и ещё, марая руки и лицо чужой кровью — и всё это страшное наваждение, от которого нельзя отвернуться и отвести взгляда, потому что Долорес сейчас вся сотворена из ярости и праведного кипящего гнева, и в ней, такой дикой, несокрушимой и свободной в своём возмездии, есть нечто, от чего у Сола перехватывает дыхание ровно так же, как перехватывало в примерочной, и это — самое страшное открытие о себе в сегодняшней ночи.

[indent] Ты хочешь её всю. Даже такую — особенно такую. Её пылающую ярость, и разбитые руки, и сбитое дыхание, и тень, сливающуюся с твоей тенью. Хочешь все её кошмары и эту кровь на лице, и её взгляд, в котором нет ничего мягкого. Так бы и вобрал в себя целиком, чтобы она проросла в костях и поселилась навсегда. «Съем тебя», — сказала она в примерочной. «Съем тебя», — думаешь ты сейчас. И разница между этими двумя «съем» — меньше, чем ты хотел бы признать.

[indent] Сол обходит Колдера по полукругу, подмечая, как Лоуэлл дёргается на стуле под аккомпанемент визгов, хрипов и скрежета ножек по бетону, и Сол останавливается перед ним, склоняясь перед ним и заглядывая в лицо, превращённое в кровавое месиво:

[indent] — Хейли Тран. Она жива?

[indent] Колдер мотает головой — не «нет», а «не трогайте», — и мычит что-то невнятное, сплёвывая красным, и Сол готов поклясться, что вместе с кровью на бетон летят осколки зубов, а потом судорожно кивает

[indent] — Д-да… жива… живая она, не трогал я её, я не…

[indent] — Хорошо.

[indent] Сол выпрямляется и, всё так же не меняясь в лице, задаёт следующий вопрос:

[indent] — Кого ты здесь ждал? Стул. Наручники. Верёвка. Для кого это всё?

[indent] Колдер тут же скулит, захлёбываясь кровавыми пузырями:

[indent] — Я п-просто… хотел поговорить, они серьёзные люди, я не знал, что тут… что тут будет такое, я п-просто хотел встретиться…

[indent] — Плохо.

[indent] И кивает Доре, указав взглядом на руку, которая уже смачно прохрустелась в болевом заломе, а Сол тогда даже не морщился, отметивший это как будто со стороны, стоя в углу и глядя на самого себя, и записывав метафорически этот факт на потом, в ту папку в голове, которую когда-нибудь откроет и, возможно, ужаснётся. Но перелом закрытый, да и какой там перелом — скорее уж трещина несчастная. Ничего смертельного, ублюдок не умрёт у Доры на руках, Сол такого не допустит — он оттянет её от края, поймает за шаг до запретного места, откуда не возвращаются. Долорес доверяет ему эту роль — исполняет каждый кивок, подчиняется каждому жесту, хотя обычно он сам подчиняется ей с радостью, но здесь всё наоборот, и они оба это приняли.

[indent] Колдер вопит протяжно и животно, дёргаясь так, что стул вздрагивает и почти опрокидывается, и Сол ждёт, пока крик утихнет до скулежа, а глаза с лопнувшими капиллярами и разбитыми веками снова кое-как сфокусируются хоть на чём-нибудь.

[indent] — Как их зовут? Те, кто над тобой. Имена.

[indent] Лоуэлл мотает головой, и из разбитого рта рвётся невнятный поток:

[indent] — Всё… всё в телефоне, там контакты, всё, п-пожалуйста, я не могу… хватит… уйми её, п-прошу, уйми эту суку, хватит…

[indent] Итак, вот они и подошли к черте, за которой Колдер становится бесполезен. Мозг, затопленный агонией, перестаёт генерировать ответы — там теперь остаются только мольбы, только «пожалуйста» и «хватит», и между ними нет информации, лишь белый шум мучений. Нужен перерыв, чтобы боль чуть-чуть отхлынула, а рассудок всплыл обратно на поверхность, чтобы он мог снова думать, а не только выть.

[indent] — Ладно, — соглашается Сол. — Достаточно. Осталось последнее.

[indent] Колдер с усилием поднимает голову, будто в неё через уши залили ртуть, сделав мозг невыносимо тяжёлым, тяжелее всего остального тела, и смотрит исподлобья — и лицо у него теперь не то, с которым он сидел в допросной, безмятежный и ухмыляющийся, а мокрое месиво, залитое кровью, слюнями, соплями и слезами вперемешку, всё это биологическое безобразие стекает по подбородку на грудь и колени.

[indent] — Извинись перед детективом Крюгер.

[indent] Лоуэлл переводит взгляд заплывших глаз на Дору, смотря на неё снизу вверх, на её забрызганное кровью лицо и разбитые руки, и молчит слишком долго для человека, из которого только что выбивали дерьмо, пароли и информацию. Но Соломон поднимает ладонь ясным жестом, прося Долорес подождать немного и дать ему самому разродиться решением.

[indent] Проходит секунда. Две. Пять. И Колдер давится, когда через разбитые губы проталкивает каждый звук как кусок стекла через горло:

[indent] — П-простите… детектив… я не… я не должен был… так говорить. Прос… простите. Пожалуйста…

[indent] И в эту секунду тебя пронизывает от кончиков пальцев до макушки тёмное, тёплое и приятное чувство превосходства. Потому что она получает извинения. Те самые, которые этот подонок задолжал ей ещё в допросной, когда цедил что-то про «истеричку», и уже здесь, называя её «сукой». И сейчас он давится этим «простите», ненавидя каждый звук, а ты скалишься мрачно и удовлетворённо. Потому что она их заслужила, эти извинения. А он заслужил выдавливать их сквозь кровь и осколки зубов, привязанный к стулу.

[indent] Сол бросает быстрый взгляд на Дору, пытающийся по её лицу прочитать: достаточно — или это ещё не всё, пусть продолжает? Ищет в её глазах ответ — и боковым зрением ловит с улицы всполох света.

[indent] Тусклая вспышка, мелькнувшая в зубчатых осколках разбитого окна и погасшая. Не плавный и не ровный, а скорее рваная, как погасшие фары, или луч фонарика, который искал нечто в потёмках — и нашёл. Но уличных фонарей в этом районе нет — их давно выбили, поэтому нечему загораться и нечему гаснуть. Трасса тоже далеко, так что это не огни проезжающей фуры, рассекающей фарами ночное шоссе. А значит…

[indent] — Твою мать, — шипит Соломон глухо, чувствуя, как что-то внутри, что ещё секунду назад выглядело как контроль, рассыпается в ничто.

[indent] Кто-то приехал. Кто-то, для кого стул, наручники и моток верёвки. А Колдера Сол с Долорес не утащат — Лоуэлл не пойдёт сам, просто не встанет, а за ним к тому же потянется кровавый след по бетону. Да и куда его? В багажник? И что потом? Везти куда? Держать где? Каждый следующий вопрос хуже предыдущего, ответов нет, как нет и времени и плана, которого и так не было.

[indent] Сол оборачивается к Доре и шепчет одно слово:

[indent] — Валим.

[indent] И уже слышно, как за стеной совсем близко, скрипит гравий под тяжёлыми шинами, а свет в разбитых окнах разрастается, пока тени ползут по стенам, длинные и чужие. Сол хватает Дору за руку — и они бегут по коридору, противоположному тому, откуда пришли, бросая Колдера, привязанного к стулу и залитого кровью, с его собственным галстуком, заткнутым в рот. Бросая — и не оборачиваясь, потому что оглянуться значит замедлиться, а замедлиться — попасться.

[indent] Коридор, полный бетона и клубящейся темноты вокруг, в каждой арке и каждом углу, кажется бесконечным. Их шаги приглушённые, но не беззвучные, и каждый отзывается эхом в пустых помещениях, которое искажённо возвращается с опозданием. Сол держит Дору за руку в кромешной черноте здания, и в его голове бьётся одна отчаянная мысль: не поймают, не поймают, не поймают. У бокового выхода, заколоченного когда-то, но давно раскуроченного ветром или бродягами, они останавливаются, вжимаясь спинами в шершавый и пропитанный сыростью бетон, и затаивают дыхание.

[indent] И слышат шаги.

[indent] Эхо разносит их по пустому пространству всё ближе и громче, вот-вот совсем рядом, в соседнем помещении и за стеной, за этим бетоном, к которому они прижались лопатками, и Сол задерживает дыхание, чувствуя, как сердце колотится в груди быстрее, но не может даже сказать толком — это его сердце, или Долорес, или оба разом, неразделимые как всегда.

[indent] Но вот шаги уходят вглубь, стихающие где-то в лабиринтах заброшки, и можно наконец-то выдохнуть.

[indent] Не поймали.

[indent] Сол уже готов выдохнуть, уже хочет потянуть Дору к выходу и их машине, пригибаясь за ржавыми конструкциями, остовами погрузочных рам, за мусором и бурьяном — как за спинами, из глубины мёртвого терминала, раздаётся выстрел.

♫

[indent]  Сол прижимается лицом к плечу Доры, закрывая, глаза, и мир — весь огромный, шумный и суетливый мир, который существует за пределами этой тесной кабинки, — перестаёт иметь значение. Потому что есть только плечо Долорес, горячее и влажное от испарины, и его губы, оставляющие поцелуй на этом плече, и стук сердца, которое колотится так отчаянно, будто хочет пробить грудную клетку, выскочить наружу и сбежать. Но не от ужаса — от любви и адреналина, от риска быть пойманными и восторга того, что не поймали. От того, что Дора в его руках дрожит, мелко и нежно всем телом, и Сола самого потряхивает после оргазма вслед за ней. Их маленькое преступление и секрет, что детектив Вайс и детектив Крюгер занимались непотребством в примерочной кабинке между вешалками с летней коллекцией.

[indent] Они всё ещё переплетены в объятиях: руки Сола — на бёдрах Доры, её спина прижата к его груди, и Сол пытается восстановить дыхание, но не получается, потому что она рядом, и она пахнет так, и её кожа — мокрая, солёная, горячая — под его губами, и как тут дышать нормально, когда Долорес. Красный шёлк задранный и смятый, а зеркало напротив хранит отражение двоих людей, раскрасневшихся и расплывшихся улыбками, которые невозможно стереть. Сол аккуратно отстраняется, неохотно размыкая объятие, и обнаруживает маленькое хромированное мусорное ведро с педалью в углу кабинки. Спасибо, маленькое мусорное ведро, невоспетый герой этого дня, которому следовало бы стоять в музее на пьедестале с табличкой: «Ведро, спасшее двух детективов от позорнейшего из позоров — выйти из примерочной с использованным презервативом в руке».

[indent] Сол снова обнимает Дору, обхватывая её обеими руками и притягивая к себе, и утыкается губами в макушку, в тёмные, чуть влажные от пота волосы. И стоит так пару секунд, потому что не хочет отпускать и не хочет возвращаться в мир, в котором есть расписания, правила, очереди на кассу и люди, которые не занимаются любовью в примерочных кабинках по вторникам.

[indent] — Люблю, когда ты в красном, — шепчет Сол с улыбкой.

[indent] И поправляет бретельку платья, возвращая красный шёлк на плечо, которое он целовал минуту назад и на котором, вероятно, остался след его зубов, красное на красном, но не видно — их секрет.

[indent] — Люблю тебя.

[indent] Они выходят из кабинки будто ничего не было — просто влюблённая парочка, мерившая одежду, он несёт пакет, она несёт платье, и всё, что было, осталось за ширмой, запечатанное, невидимое и принадлежащее только им. Лица чуть раскрасневшиеся, но это можно списать на духоту магазина и апрельскую жару. Волосы немного растрёпанные, но какие волосы выдерживают примерку без потерь? Глаза слишком блестящие, но это от радости удачной покупки. Всё объяснимо — и продавщица пересчитывает размен на кассе, камеры пишут пустоту, и шумный мир не смотрит, только принимает их обратно, ни о чём не подозревая.

[indent] Они бродят по магазинчикам, неторопливо и бесцельно с бездельем людей, которым хорошо вместе и некуда спешить. Заходят в один, потом в другой, потом в третий, и набирают ещё мелочи и глупости для дома, которые выбирать вместе — отдельный вид удовольствия, почти такой же, как секс, только с участием кредитной карты, а не презерватива. И наконец, после трёх магазинов и двух витрин, мимо которых Сол не смог пройти, появляется соковыжималка, которую Соломон держит в руках и смотрит на неё с выражением археолога, откопавшего Грааль. Конец эпохи пакетированного сока. Конец! Больше никогда и никто не будет давиться сладкой жижей, которую продают под видом апельсинового сока и которая является оскорблением каждого апельсина, когда-либо выросшего на этой планете. Сол несёт пакеты — четыре, кажется, или пять, он уже сбился, — и улыбается самой лучащейся улыбкой, которую невозможно стащить с лица, как и невозможно снять с неба солнце — совершенно счастливый, так, как никогда в жизни не был, — и знает, что дальше будет только счастливее. И Сол будет стараться изо всех сил, чтобы Дора была счастлива так же, как он. Или больше, особенно — больше.

[indent] В машине — мороженое. Апрельская жара, кондиционер надрывается и не справляется, а пломбир тает быстрее, чем его успевают съесть, стекающий по пальцам и подбородку. У Доры остаётся белая капелька мороженого на нижней губе, и Сол, когда загорается красный и машина замирает на перекрёстке, наклоняется и убирает эту каплю поцелуем. Потому что зачем нужны салфетки, когда есть губы, а поцелуй на вкус как пломбир, как жаркий апрель и дорога домой?

[indent] Они болтают о всякой бесценной ерунде, из которой, как из разноцветных осколков, складывается совместная жизнь. Какой сериал начать смотреть — тот, про который Марк говорил, или другой, который Кейт советовала. Стоит ли наконец поменять лампочку в коридоре — или она продержится ещё неделю и вообще добавляет «интимного освещения». Показывал ли Сол Доре тот ролик про кенгуру, который зашёл в аптеку — и показывает сейчас, пока они снова стоят на перекрёстке. Или не пора ли купить новый коврик в ванную, а тр старый уже не столько коврик, сколько самостоятельная биологическая экосистема, в которой зарождается разумная жизнь. И от каждой такой глупости — от каждого «а помнишь?», «а давай?» и «кстати, забыл сказать» — Солу хорошо, просто и оглушительно хорошо. Маленькое, непарадное счастье, из которого, оказывается, и состоит жизнь.

[indent] Дома они разбирают покупки, и новое постельное летит в стиральную машину, потому что производственная пыль и аллергия, а Сол отказывается спать на чём-то, что трогали чужие фабричные руки до него. Соковыжималка торжественно водружается на кухонную столешницу рядом с гейзерной кофеваркой — две королевы, старая и новая, бок о бок. Аромадиффузор уходит в гостиную, палочки сразу в бутылочку, и через несколько минут по квартире расползается тёплый запах мандарина, и квартира, которая ещё недавно была просто местом, где Соломон спал, ел и курил на балконе, вдруг пахнет настоящий дом, куда хочется возвращаться.

[indent] Вечером — постель, плед и ноутбук, на котором запущен сериал, и они комментируют каждую сцену, считая, что главный герой — беспросветный кретин, который принимает наихудшие решения из всех возможных, а антагонист — единственный адекватный человек в кадре, и что если бы герой просто послушал злодея в третьей серии, все бы остались живы. И они спорят лениво, вполголоса перебрасываясь аргументами о какой-то сюжетной ерунде, пока на экране происходит очередной вот-это-поворот, который оба предсказали десять минут назад. Сол гладит Дору по спине бездумными движением ладони от лопаток к пояснице и обратно, наслаждаясь тем, как она лежит у него под боком, такая тёплая и расслабленная, и от самого факта, что она здесь, рядом, что она никуда не уходит, Сол думает:

[indent] Ты хочешь, чтобы так было всегда. Вот так — её спина под твоей ладонью, и дурацкий сериал, запах цитрусов дома, поцелуй со вкусом мороженого и секрет в примерочной. Всегда. С ней. Каждый вечер. Каждое утро. Каждый день до самого последнего, и чтобы последний был очень нескоро. Через тысячу таких вечеров, через миллион таких домашних мелочей, чтобы потом, в самом конце, можно было оглянуться и сказать: у нас было всё, и мы были счастливы.

~

[indent]  А сейчас ты хочешь только одного: чтобы эта ночь поскорее закончилась.

[indent] Выстрел гаснет, и его эхо разлетается по терминалу, разбиваясь о бетон, дробясь, распадаясь на осколки и стихая. Колдер не жилец, тут уже всё ясно. И калибр был крупный, судя по звуку, так что кто бы ни приехал на заброшку посреди ночи — стул, наручники и верёвка ждали именно Лоуэлла, который знал слишком много, но в какой-то момент перестал быть нужен. А теперь вот посреди этого всего великолепия Сол и Дора, находящиеся в одном здании с человеком, который решает деликатные вопросы выстрелом, и их единственная задача на ближайшие секунды — не пополнить сегодняшнюю статистику.

[indent] Сол кивает в сторону разбитого окна, потому что за дверью может быть кто угодно, и они перелезают через раму, оказываясь снаружи, где ночной воздух ударяет в лицо свежайшей прохладой, кажущейся особенно чистый после спёртой затхлости терминала. Машина стоит в сотке метров от здания, припаркованная за мусорным контейнером и скрытая в тени выцветшего билборда с агиткой: «ТРЕЗВЫЙ ВОДИТЕЛЬ — ЖИВОЙ ВОДИТЕЛЬ». В машине они с Дорой не врубают фары, пока не оказываются на трассе среди других машин, и в этот раз Сол садится за руль — потому что у Доры руки в кровище, и касаться руля такими руками — оставлять следы, а следов за эту ночь и без того тянет на три пожизненных, две служебных проверки и одну экскурсию в ад.

[indent] Дорога домой мутная, Сол не может вспомнить её потом толком — говорили ли они с Долорес они о чём-то или молчали весь путь.Улицы текут за окнами бесформенными полосами — фонари, витрины, перекрёстки, красный-жёлтый-зелёный, — и Сол ведёт машину на автопилоте, думая о том, как им придётся теперь решать проблему в виде тела, которон они, конечно, не застрелили, но избили до состояния фарша вместо лица. Поскорее бы эта ночь кончилась, а тьма за окном машины оказалась сном, после которого можно проснуться. Чтобы выстрел, раздавшийся за спиной, был частью того сериала, в котором герой — кретин, а злодей — адекватный, и чтобы руки Доры рядом не были покрыты чужой кровью. Чтобы «всегда» означало только нежность и любовь, а не это всё.

[indent] Перед входной дверью лежит остывший ужин, оставленный курьером, и листовка с промо-кодом на следующий заказ в виде скидки в двадцать процентов. Тишину квартиры нарушает щелчок выключателя — и свет заливает прихожую, а Сол выдыхает наконец-то нормально, словно до этого момент стальные тиски всю ночь стискивали ему грудную клетку, и теперь воздуха достаточно, чтобы можно было набрать в лёгкие. Сол обнимает Дору за плечо и ведёт их на кухню — ему нужно физически, чуть ли не до зуда в пальцах, делать что-то конкретное, осязаемое, маленькое и понятное. Позаботиться. Починить. Прибрать. Привести мир в порядок — и начать с её рук.

[indent] — Сядь, пожалуйста, — просит Сол тихо, кивая на стул.

[indent] Он достаёт из холодильника аптечку, а потом идёт к раковине, открывая кран, и смачивает кухонное полотенце водой. Подставляет ногой мусорное ведро под стул, чтобы капли стекали туда, а не на пол, потому что пол Сол мыл на днях, и кровавые разводы на нём — явно не то, что он готов видеть на их с Долорес кухне.

[indent] И опускается перед Дорой на колени.

[indent] Сол берёт её руку — и начинает отмывать палец за пальцем и костяшку за костяшкой. Мокрое белое полотенца розовеет мгновенно, жадно впитывая чужую кровь, которую Сол смывает с кожи Доры, пока проводит махровой тканью между пальцами и под ногтями, куда кровь забилась и въелась, и вода становится мутной, а капли стучат о пластиковое дно — и Сол полощет полотенце, возвращается, и снова вытирает кожу, пока вода из красной не становится розовой, а из розовой — прозрачной.

[indent] Несколько дней назад ты смотрел на её руки с восхищением и голодом, а сейчас ты отмываешь те же руки от чужой крови, стоя на коленях на кухне, где вы вчера спорили о том, что хотиет на ужин. Какое слово подходит для того, что ты чувствуешь? «Люблю» — маленькое. «Съем» — близко. Но точнее всего, пожалуй — «боюсь». «Боюсь, что ты посмотришь на меня сейчас и не увидишь солнца».

[indent] Сол смачивает ватный диск спиртом, касаясь содранных костяшек, и дует легонько на кожу, чтобы стало легче. Лепит пластыри на пальцы: один — на указательный, по контуру ссадины; второй — на средний, чуть наискосок, чтобы не тянул кожу; третий — на безымянный, на ту костяшку, которая пострадала сильнее всех. И целует руки Доры, склонив голову и прижимаясь губами к её коже, заклеенной пластырями, к рукам, которые час назад делали то, на что он кивал, и на что любовался, и от чего не отвернулся ни разу.

[indent] Посмотри на неё и спроси себя — кого она видит, когда смотрит на тебя? Того же человека, что целовал её на стадионе? Который обнимает её по ночам, целуя в плечо перед сном? Или кого-то другого? Того, кто предложил ехать следом. Кто кивал на каждый удар. Кто требовал извинений с раздробленного человека и улыбался, когда тот давился словами. Кто смотрел, как она бьёт, и видел в этом красоту. Каким человеком она тебя видит? И будет ли по-прежнему звать солнцем, узнав, сколько в этом солнце темноты?

[indent] — Как ты себя чувствуешь?