♫

[indent] Будильник орёт сиреной, разрывая утреннюю тишину резкими электронными трелями, и Сол с трудом разлепляет глаза, утыкаясь лицом в подушку Простыни шелестят, когда он переворачивается на спину, но январское солнце уже вовсю жарит через занавески, превращая спальню в предбанник ада. В Сиднее сейчас разгар жары, и даже утро ощущается как преддверие катастрофы — воздух густой, влажный, липкий, будто кто-то накинул на город мокрое одеяло и забыл снять. Соломон чувствует себя так, будто его переехал грузовик. Потом этот грузовик дал задний ход. А потом ещё раз переехал — для верности.

[indent] Сол шарит рукой по тумбочке, находит телефон и выключает будильник. Семь утра. Кто вообще придумал утренние смены? Садисты в погонах, не иначе, или оптимисты, которые искренне верят, что человек может быть продуктивным до восьми утра. Обе категории подозрительны и заслуживают тщательного расследования и последующего пожизненного наказания. Умники-исследователи говорят, что статистически утренние смены повышают эффективность работы полицейских на семнадцать процентов. Но каждый раз хочется послать к чёрту статистику, когда единственное желание — это вернуться обратно в постель.

[indent] Вайс с трудом поднимается с кровати, потягивается — позвоночник хрустит приятно, мышцы ноют немилосердно после вчерашней тренировки — и ковыляет в ванную босиком по прохладной плитке. Каждый шаг отдаётся лёгкой болью, вчера он слишком усердствовал в зале — привычка из полицейской академии: если не чувствуешь боль, значит, недостаточно старался. Мышцы протестуют, они требуют профсоюзного представителя и выходного дня. Сол включает свет, и лампа над зеркалом бьёт по глазам нещадно, словно допросный прожектор. Смотрит на своё отражение — щетина неровная, загоревшее лицо помятое, глаза красные и воспалённые. Красавчик, ничего не скажешь. Классический Соломон Вайс в семь утра: выглядит так, будто его только что выкопали из могилы — или как будто он сам себя туда закопал, чтобы избежать утренней смены. Даже грустно смотреть на себя. Этот человек в зеркале заслуживает сочувствия. И кофе, много кофе.

[indent] Сол включает воду, ждёт пару секунд, чтобы из раковины никто не выполз и пока вода станет более-менее терпимой температуры — сначала ледяная, потом обжигающая, потом снова ледяная, сантехника в январе творит чудеса непредсказуемости — и начинает бриться. Пена для бритья пахнет ментолом и чем-то свежим, химическим, будто кто-то попытался упаковать арктический ветер в алюминиевый баллончик. Запах бодрит лучше, чем сам процесс. Движения ленивые, автоматические — рука помнит изгиб подбородка, каждую линию щёк, каждый шрам от давних драк и неудачных падений. Даже когда мозг ещё спит, тело работает на автопилоте, как хорошо обученная машина. Бритва скользит по коже, оставляя за собой гладкие дорожки. Вайс умывается прохладной водой — она освежает, смывает остатки пены, стекает по подбородку холодными струйками, — и наконец чувствует, что начинает возвращаться в мир живых. Наконец-то. Вода капает с лица в раковину, звук монотонный, почти медитативный. Сол смотрит на своё отражение ещё раз, убирает волосы в пучок на затылке. Чуть лучше. Не идеально, но сойдёт. Теперь по крайне мере он выглядит как человек, который пытается притворяться функциональным членом общества, и это выходит почти убедительно.

[indent] Сол одевается быстро: чёрная футболка — чтобы, если на неё прольётся кофе, пятен не было видно, практичность прежде всего, — лёгкие выцветшие джинсы, потёртые на коленях и бёдрах, мягкие от бесчисленных стирок, и поверх рубашка с красными гибискусами, хлопковая, лёгкая, дышащая. Каждый раз, надевая эту рубашку, Сол чувствует лёгкое удовлетворение — как будто посылает миру вежливое «пошёл ты» на языке гавайских принтов. Если мир хочет, чтобы он просыпался в семь утра, то мир получит гибискусы на рубашке. Справедливый обмен. Соломон запихивает в карман галстук — тёмно-синий, скучный, удушающий символ корпоративной дисциплины, — на всякий случай, если капитан вдруг начнёт ратовать про дисциплину и потребует надеть его на работу. Маловероятно, но жара делает всех порой невыносимыми в своих внезапных требованиях, превращает людей в капризных тиранов, и лучше перестраховаться.

[indent] Выходит на улицу — и сразу натыкается на стену жары. Воздух густой, плотный, колышется от зноя, искажая очертания зданий вдали, превращая их в миражи. Солнце висит на небе как гигантское обвинение: «Ты посмел выйти из дома? Сейчас поплатишься». Сидней просыпается медленно и лениво: люди бредут по тротуарам с вялыми лицами словно зомби в замедленной съёмке, кто-то тащит детей в школу, кто-то выгуливает собак, которые высовывают языки и пытаются найти хоть клочок прохлады. Транспорт ползёт по дорогам, люди сигналят друг другу — нетерпеливые гудки, раздражённые, злые, — из открытых окон машин доносятся обрывки музыки и разговоров. Краски города яркие, насыщенные — голубое небо, такое яркое, что больно смотреть, зелёные кроны деревьев, белые фасады домов, которые слепят глаза на солнце, отражая свет как зеркала. Всё вокруг пульсирует жизнью — шум моторов, крики чаек над заливом, запах солёной воды и горячего асфальта, — но Сол пока ещё не до конца проснулся, чтобы это оценить. Его мозг работает на пятнадцати процентах мощности в лучшем случае.

[indent] По дороге к участку Вайс заходит в знакомое кафе на углу, колокольчик над дверью мелодично звенит. Джейми, бариста с татуировкой-абстракцией на предплечье, уже стоит за стойкой и приветствует его кивком. У Джейми всегда одно и то же выражение лица по утрам: усталое, но дружелюбное, как у человека, который смирился со своей судьбой варить кофе для полусонных полицейских.

[indent] — Доброе утро, Сол.

[indent] — Доброе, если можно так сказать про семь утра, — отвечает Сол с усмешкой. — Как дела, приятель? Как Кейт?

[indent] — Всё отлично, вчера ходили на концерт. Она в восторге, — Джейми улыбается, начиная готовить кофе. Кофемашина шипит и булькает, звуки успокаивающие, почти гипнотические. — А у тебя?

[indent] — Ну, знаешь, обычная рутина. Просыпаюсь, ненавижу будильник, иду на работу. Классика жанра.

[indent] Джейми смеётся и кивает.

[indent] — Понимаю. Так, обычный заказ: латте со льдом и с сахаром для тебя, гляссе для Софии, капучино с мятным леденцом для Марка, капучино с карамельным сиропом для Джейка. Правильно?

[indent] — Ага, всё верно. И, кстати, добавь ещё эспрессо, — Сол вспоминает внезапно про сегодняшний брифинг и новых коллег из Америки. — Сегодня напарник новый появляется, из Штатов. Не знаю, что пьёт, так что будет универсальный вариант.

[indent] Кофе — это язык, на котором говорят все копы, такая общемировая полицейская валюта доброй воли.

[indent] — Понял. Сейчас всё будет.

[indent] Через несколько минут Соломон забирает картонный поднос с кофе — стаканчики тяжёлые, холодные от льда, влага конденсируется на поверхности, делая пластик скользким. Они пахнут кофейными зёрнами, карамелью и мятой — запахи смешиваются, создавая сладковатое облако вокруг него. Сол осторожно несёт поднос, балансируя его на одной руке, стараясь не пролить ни капли. Каждый стаканчик — это маленький акт заботы, маленькое признание: я помню, что ты любишь, ты важен.

[indent] В участке его встречают знакомые лица и приветствия. Запах бумаги, чернил и лёгкого пота висит в воздухе — аромат полицейской работы, которую Сол знает наизусть. Ещё пахнет чем-то сладким — кто-то принёс пончики, классика, — и лёгким запахом дезинфектора с кухни. Скрип стульев, гул голосов, стук клавиатур, звонки телефонов — всё это сливается в привычный фон, в какофонию, которая каким-то образом успокаивает. Лампы гудят тихо, бросая холодный белый свет на столы, заваленные бумагами. На стенах висят доски с фотографиями преступников — лица размытые, злые, усталые, мрачные. На одной из досок кто-то нарисовал усы маркером на фото особо неприятного подозреваемого. Сол улыбается, проходя мимо. Сорок первый участок — его территория, он знает каждый угол, каждую трещину в стене, каждое пятно на линолеуме.

[indent] Сол раздаёт кофе: София благодарно хватает гляссе и тут же делает большой глоток, закрывая глаза от удовольствия. Марк берёт капучино с мятным леденцом, разворачивает конфету прямо над стаканом и бросает туда — его личный ритуал, о котором Сол узнал случайно пару месяцев назад. Марк говорит, что это делает кофе «интереснее». Сол не понимает, но уважает. Джейк подмигивает, забирая свой капучино с карамелью, и театрально вздыхает:

[indent] — Спасибо, приятель. Ты спаситель.

[indent] — Не за что, это же святое, — отвечает Сол, и это правда. В мире, где всё может развалиться в любой момент, кофе — это константа. Надёжная. Предсказуемая. Такие маленькие, хрупкие мосты из кофейных стаканчиков и утренних разговоров. Но они держат.

[indent] София рассказывает про вчерашний скандал с соседями — они устроили вечеринку до трёх ночи, музыка гремела так, что картины на стенах дрожали, и ей пришлось стучать в стену ботинком. Потом она вышла в коридор и устроила им разнос. Соседи извинились и принесли ей бутылку вина. София смеётся, рассказывая это, и её смех заразителен. Марк жалуется на пробки — он простоял на мосту двадцать минут, машина перегрелась, и он всерьёз думал, что двигатель взорвётся. Джейк хвастается новой татуировкой — волна на плече, ещё красная и припухшая, чернила яркие под кожей. Все делятся частичками своей жизни, маленькими кусочками себя, и это по-человечески важно.

[indent] Соломон слушает по-утреннему полумёртво, но старательно, кивает, вставляет пару шуток — про то, что София должна была устроить соседям допрос вместо разноса, про то, что Марк должен пересесть на велосипед, про то, что татуировка Джейка выглядит как червяк, — и чувствует, как напряжение утра медленно отступает. Вот так, между глотками кофе и обрывками разговоров, день начинает выглядеть чуть менее ужасно. Почти терпимо, почти проснулся, молодец.

[indent] Капитан Маккензи начинает утренний брифинг ровно в восемь. Сол устраивается на стуле в конференц-зале, заливая в себя латте со льдом и пытаясь окончательно проснуться. Лёд в стаканчике уже начал таять, разбавляя кофе, делая его слаще и слабее. Кондиционер гудит тихо, но почти бесполезно — жара пробирается даже сюда, делая воздух вязким и душным, будто зал наполнен невидимым желе. Вокруг сидят коллеги: кто-то листает бумаги, шелест страниц монотонный и усыпляющий, кто-то смотрит в телефон, пролистывая ленту новостей, кто-то просто пялится в стену с отрешённым видом, словно медитирует или мысленно уже ушёл в отпуск. Вайс почти уверен, что никто не хочет здесь быть в восемь утра. Все хотят обратно в постель. Или на пляж. Или в паб.

[indent] Повестка дня начинается стандартно: отчёты по текущим делам, статистика по району — количество краж выросло на восемь процентов, количество драк в пабах снизилось на три процента, кто-то угнал катер и врезался в причал, идиот, — несколько новых заданий. Капитан Маккензи говорит монотонно, голос его ровный и усыпляющий, словно он читает инструкцию по сборке мебели. Сол слушает вполуха, борясь с желанием зевнуть — веки тяжёлые, глаза слипаются, и даже кофе помогает не особо. Он зевает, прикрывая рот рукой, и тут же слышит насмешливый голос Джейка позади:

[indent] — Эй, Вайс, чего это ты не выспался? Может, ночь бурная?

[indent] Он намекает на личную жизнь, которой, к слову, сейчас нет. Потому что Сол женат на работе. Вайс отмахивается, не оборачиваясь:

[indent] — Да иди ты. Я просто ненавижу утро, это преступление против человечности. Если бы я мог арестовать утро, я бы это сделал. А ещё лучше — отправил бы под трибунал и на расстрел.

[indent] Смех пробегает по залу, и капитан Маккензи бросает на них строгий взгляд, призывая к тишине. Его глаза холодные, без юмора. Сол выпрямляется, делая вид, что слушает внимательно, складывает руки на столе, смотрит вперёд с максимально серьёзным выражением лица.

[indent] — Итак, переходим к новым делам, — продолжает капитан, и Сол чувствует, как интерес просыпается внутри, острый и цепкий. — Кража со взломом на Бонди-Бич, угон катера в гавани Дарлинг, контрабанда наркотиков на морских путях — предположительно через Сидней-Харбор, и противодействие пиратству у северного побережья. Вайс, ты будешь работать с Крюгер из NYPD. Программа обмена опытом, все в курсе. Крюгер, представьтесь, пожалуйста.

[indent] Программа обмена опытом. Это значит, что кто-то из Нью-Йорка решил, что Сидней — отличное место для карьерного роста. Сол окончательно просыпается и смотрит в сторону новенькой. Крюгер. Фамилия как из фильма ужасов — Соломон мысленно ухмыляется, вспоминая «Кошмар на улице Вязов». Интересно, настолько ли она страшна в работе, как Фредди Крюгер в кошмарах? Хотя… Вайс кидает ещё один взгляд на офицера — она выглядит как человек, который не терпит некомпетентности. Так что сегодня нужно не облажаться.

[indent] Когда брифинг заканчивается, Сол поднимается, забирает оставшийся стаканчик с эспрессо — он всё ещё тёплый, почти горячий, пар поднимается тонкой струйкой, — и направляется к своей новой напарнице. Протягивает руку для рукопожатия и улыбается с лёгкой ноткой усталой иронии.

[indent] — Соломон Вайс, — представляется он. — Можно просто Сол. Добро пожаловать в Сидней, офицер Крюгер, — он протягивает ей стаканчик с эспрессо. — Надеюсь, вы любите кофе. Не знал ваших предпочтений, так что взял универсальный вариант.

[indent] Он делает паузу с глотком своего латте, чувствует, как холодная сладость растекается по языку, и продолжает с беззлобной усмешкой:

[indent] — И да, надеюсь, вы привезли с собой хороший солнцезащитный крем — наше солнце не шутит. А ещё хочу вас успокоить: эму, кенгуру и утконосы в черте города не водятся, что бы ни говорили американские и европейские телевизионные передачи. Хотя с пауками придётся смириться — они везде.

[indent] Сол достаёт папку с делом, которую ему вручил капитан, открывает её и быстро пробегает глазами по содержимому. Бумага шуршит под пальцами, чернила ещё свежие, пахнут офисом и бюрократией. Три свидетеля — докер с сомнительной репутацией, таможенный инспектор, который слишком нервничал во время допроса, и владелец складского помещения, который внезапно «ничего не помнит», — все дают противоречивые показания. Классический треугольник лжи. Камера наблюдения на причале номер семь вышла из строя ровно в ночь предполагаемой разгрузки — как удобно, почти поэтично. Таможенные записи показывают, что груз был задекларирован как «промышленное оборудование», но вес не сходится, разница в шестьдесят килограммов. Кто-то плохо считал или хорошо врал. Таможенные записи выглядят так, будто их писал слепой котёнок. Или пьяный бюрократ. Или пьяный слепой котёнок-бюрократ. А ещё есть фотография корабля — потрёпанное судно под вьетнамским флагом, ржавчина на борту, краска облупилась, название почти стёрлось.

[indent] Соломон передаёт папку из рук в руки и смотрит на Крюгер с любопытством, оценивая новую напарницу.

[indent] — Кстати, расскажете о своей карьере в Штатах? Я слышал, что программа обмена опытом — это серьёзный шаг. Что толкнуло махнуть сюда, на другой конец света? — он делает паузу, улыбается чуть шире. — Метите в капитаны или даже в комиссары, что согласны на любую командировку ради роста? Или просто хотели сбежать от нью-йоркской зимы? Вроде у вас там холодно.

[indent] Сол просто пытается понять её. Это важно, ведь напарники — это больше, чем коллеги. Это люди, которым нужно доверить свою жизнь. Он говорит без осуждения, с искренним интересом — амбиции ведь как топливо, и он это прекрасно понимает. Вокруг шумит участок — телефоны звонят, кто-то ругается в соседней комнате, кондиционер гудит, словно умирающий робот, — но в этом пузыре между ним и Долорес есть момент взаимной момент оценки. Первый контакт. Сол знает, что следующие несколько минут определят, как будут складываться их рабочие отношения. Будет ли она из тех, кто слушает и доверяет, или из тех, кто считает, что всё знает лучше? Будет ли она прикрывать ему спину, или он окажется один на один с опасностью, потому что она решит действовать по-своему? Сол здесь, в зале для брифингов, с кофе в руке и новой напарницей из Нью-Йорка, и пытается понять, как сложится что-то похожее на работающую команду.

[indent] Может быть, она окажется той, с кем ты сможешь работать по-настоящему. Не просто терпеть, а работать. Или может быть, через неделю ты будешь проклинать день, когда программа обмена опытом привела её в Сидней. Время покажет.

♫

[indent] Сол стоит поодаль от коллег, попивая свой латте и слушая вполуха. Пластиковый стаканчик тёплый в руке, крышка неплотно прилегает к краю — дешёвая китайская штамповка, которую закупают оптом. Кофе остывает медленно, разбавленный льдом превращается в сладковатую бурду, но всё равно лучше, чем ничего. София с Марком переговариваются — голоса негромкие, едва различимые, но Солу хватает. Делают ставки на него и Крюгер, обсуждают его «связи», его «обаяние», его «ушлость». Старая песня, знакомая мелодия, которую Сол слышал уже столько раз, что она стала фоновым шумом его жизни.

[indent] Всё путём, друг, пусть болтают. Слова — это просто воздух, который выдыхают люди, чтобы заполнить неловкую тишину. Соломон давно научился не париться по поводу сплетен. Во-первых, это родная философия — не переживай, не драматизируй и не превращай мелкие неприятности в трагедии шекспировского масштаба. Во-вторых, Соломон не собирается показывать, что его это задевает. Потому что если показать слабость, они будут давить на неё снова и снова, как неразумные дети на кнопку лифта — методично, настойчиво, с тупым упрямством. А в-третьих — и это самое важное — пока коллеги признают его профессиональную компетентность, всё в порядке. София говорит, что он «профессионал». Этого достаточно. Остальное — просто шум, белый фон радиопомех, которые не стоит даже пытаться настроить. Важны дела, а не слова. Пусть думают что хотят, пока работа сделана. Репутация — это валюта, которую тратишь только тогда, когда действительно нужно.

[indent] Сол делает ещё глоток латте и усмехается про себя. Пусть делают ставки. Будет интересно посмотреть, кто выиграет. Сол ставит пятёрку на себя.

~

[indent] После брифинга Сол подходит к Долорес и протягивает ей эспрессо. Она встречает его с улыбкой — широкой, открытой, почти дерзкой, и рукопожатие крепкое, ладонь сухая, без лишней потливости — признак уверенности или хорошего самоконтроля. Она смеётся над его шутками — смех искренний, без натянутости, и Сол чувствует, как внутри слегка расслабляется напряжение, которое он даже не заметил, пока оно не ушло. Детектив Крюгер изучает его сейчас, оценивает, взвешивает слова, жесты, микровыражения. Ищет слабые места или точки соприкосновения — пока неясно, что именно.

[indent] Соломон тоже смотрит на неё — отстранённо, профессионально, отмечая детали с профдеформационной дотошностью. Тёмные волосы, аккуратный пучок, не слишком строгий, но и не небрежный — золотая середина между «я слежу за собой» и «мне некогда возиться с укладкой». Уверенная поза, спина прямая, плечи расправлены — либо военная выправка, либо хорошее воспитание, либо и то, и другое. Симпатичная. Приятно будет работать с напарником, на которого в моменты скуки и затишья можно просто посмотреть и полюбоваться. Когда Сол работал со своим бывшим напарником — тот ушёл на пенсию полгода назад, оставив после себя призрак запаха Old Spice и воспоминания о бесконечных разговорах про рыбалку, — любоваться козлиной бородкой Джеральда не входило в список приятных вещей общего времяпровождения. Так что это уже улучшение. Определённо улучшение.

[indent] Долорес рассказывает про коалу, и голос звучит с лёгким акцентом, нью-йоркским, жёстким на согласных, и Сол моргает, потому что мозг на секунду зависает, обрабатывая информацию.

[indent] — Коалу? В кафе? — он качает головой с усмешкой, представляя себе эту картину: серое пушистое существо, вцепившееся в стойку кафетерия. — Это что-то новенькое даже для меня. Обычно они сидят на эвкалиптах и притворяются милыми, пока не начнут орать как одержимые демоны из ада.

[indent] Коала в кафе. Конечно. Добро пожаловать в Сидней, детектив Крюгер. Следующий аттракцион — кенгуру в метро и тайпан в ботинке.

[indent] Соломон наблюдает, как Долорес взбалтывает стакан с эспрессо, подносит к носу, вдыхает аромат — движения медленные, почти ритуальные, как будто она совершает какой-то личный обряд, — а потом делает глоток, не сводя с него взгляда. Тёмные глаза изучают его с откровенным любопытством — Сол не против, ему даже лестно такое внимание. Потом Долорес делает что-то неожиданное: добавляет в эспрессо лёд из своего стакана — кубики падают с тихим звоном, как кости в стакане для игры, — и заливает сверху апельсиновым соком из пакета, который она достала из сумки. Жидкость смешивается, превращаясь в оранжево-коричневую субстанцию, которая выглядит как результат неудачного химического эксперимента. Сол смотрит на это с выражением лёгкого ужаса и восхищения одновременно, как на автомобильную катастрофу — смотреть страшно, но оторваться невозможно.

[indent] — Вы… вы только что сделали это с кофе? — Вайс показывает на стакан, в котором теперь плавает оранжево-коричневая жидкость, напоминающая то ли коктейль из ада, то ли результат кулинарного преступления. — Детектив Крюгер, я видел многое в своей жизни. Убийства, грабежи, утопленников, людей, которые пытались контрабандой провезти крокодила в чемодане. Но это… — он качает головой с притворным ужасом, прикладывая руку к сердцу. — Боже.

[indent] Она убила кофе. Хладнокровно. На глазах у свидетеля. И даже не раскаивается. Но Долорес спокойно потягивает полученный напиток через трубочку, довольно щурится, и Сол понимает, что она делала это не раз. Это её ритуал, её личная традиция, странная и нелогичная, но именно поэтому — настоящая.

[indent] — Ладно-ладно, у каждого свои вкусы, — он поднимает руки в примирительном жесте. — Но если то же произойдёт с моим латте, я подам рапорт о несовместимости темпераментов.

[indent] Хотя, честно говоря, интересно, какой вкус у этой… субстанции. Наверное, как лизнуть батарейку. Или как утро после особо удачной вечеринки.

[indent] Сол слушает, как Долорес говорит о своей карьере. Голос деловой, уверенный, чистые факты, как в рапорте. Амбициозная. Целеустремлённая. Пробивной характер. Огонь в глазах, который не гаснет от бюрократии и рутины. Сол искренне впечатлён. Такой напор, такая решительность — это редкость в мире, где большинство людей плывут по течению, боятся рисковать, боятся высунуться за рамки комфорта и предсказуемости. А она бросила всё и махнула на другой конец света ради карьеры, ради амбиций, ради цели. Это требует смелости. Или одержимости. Грань между ними тонкая, почти неразличимая, как леска в воде.

[indent] Однако последние её слова заставляют Сола прищуриться — Вайс чувствует, как что-то внутри слегка напрягается, как струна, на которую надавили пальцем. Детектив Крюгер поднимает голову и смотрит ему прямо в глаза. Взгляд прямой, испытующий, почти вызывающий, как удар в челюсть — не убийственный, но неожиданный. Глаза карие, почти чёрные — цвет тёмного кофе без сахара, мятного шоколада, крепкого дерева, чёрного от шторма моря. Сол всегда любил карий цвет глаз, но эта мысль мелькает и исчезает, быстрая и неуловимая. Ну вот, детектив уже слышала слухи. И это — колкость. Тонкая такая, вежливая колкость. Она что, проверяет, как Вайс отреагирует на провокацию? Будет оправдываться? Защищаться? Или проглотит обиду и сделает вид, что не понял намёка?

[indent] Сол держит её взгляд, не моргая, считая секунды — раз, два, три. На его губах появляется лёгкая усмешка — не злая, не обиженная, а скорее заинтересованная, почти игривая. Он не собирается идти на конфликт в первые минуты знакомства. Не собирается нести пламенную речь о том, как сам получил свою работу, как пробивался через дерьмо, как доказывал свою ценность каждый божий день. Потому что гордость не позволит ему оправдываться перед человеком, который знает его две минуты и уже вынес приговор. К тому же слова ничего не значат, пока он не доказал делом свою компетентность. Разговоры про связи и пропихивание в полицию можно оставить на следующий раз — сейчас не место и не время для исповедей.

[indent] Вместо этого Сол усмехается чуть шире — всё же надо поставить на место эту мисс карьерное совершенство — и говорит:

[indent] — Благородная миссия, кто-то же должен восстанавливать справедливость в этом несправедливом мире, — он делает паузу, постукивает пальцем по папке с делом, создавая ритм — тук-тук-тук. — Хотя всегда забавно наблюдать, как люди любят истории героев, сделавших себя сами. Например, Билл Гейтс — основал компанию в гараже, парень с идеей покорил мир. Только все так удобно забывают, что гараж этот был в особняке его родителей-миллионеров, а стартовый капитал пришёл от папочкиных связей, — Соломон пожимает плечами, усмешка становится чуть ироничнее, но ни капли не злой. — И дело не только в «нежных мальчиках». «Золотые девочки» тоже часто даже не замечают, как им открываются двери просто потому, что они родились в правильной семье. Удача рождения и всё такое.

[indent] Посмотрим, как Долорес это переварит. Начинать ли Солу надеяться да молиться, что у неё окажется хорошее чувство юмора и она не полезет в драку прямо здесь?.. Просто детектив Крюгер бросила перчатку, а детектив Вайс её подобрал. Теперь ждём, кто кого.

[indent] И Солу это нравится. Нравится это предчувствие соревновательности, этот искристый азарт, который появляется, когда понимаешь: напарник не будет просто кивать и соглашаться, как болванчик на приборной панели. Она будет бросать вызов, проверять, давить, спорить. И это будоражит профессионализм, разжигает азарт, тем более всё направлено в продуктивное русло. Работать с кем-то, кто тебя подстёгивает, заставляет быть лучше, — это совсем другое дело, чем работать с теми, кто просто плетётся следом и ждёт указаний. Это будет очень, очень интересно. Может, даже весело. Давненько не было весело.

[indent] Соломон убирает усмешку с лица, и его голос становится деловым, профессиональным, каким должен быть у детектива, который собирается раскрыть дело:

[indent] — Но в сторону дискуссии о меритократии. Может, в баре обсудим, если доживём до конца смены. План такой: сначала мы едем в порт, причал номер семь, где «сломалась» камера. Я хочу посмотреть на это место своими глазами, поговорить с докерами, которые работали в ту ночь. Потом проверяем таможенные записи — не на бумаге, а в самой таможне, посмотрим оригиналы и поговорим с инспектором лично. А вечером, если будет время, заглянем к владельцу складского помещения. Пусть думает, что мы просто проверяем версии.

[indent] Начинать с места преступления, заканчивать подозреваемым. Классика жанра. Сол смотрит на новоиспечённую напарницу, оценивая реакцию — ждёт возражений, вопросов, встречных предложений.

[indent] — Но я открыт для альтернатив, детектив. В конце концов, вы здесь, чтобы учиться у лучших, а я здесь, чтобы приглядеть за вами. Двойное ура, как говорится.

[indent] Перед выходом Сол проверяет оружие — автоматический жест, натренированный годами, доведённый до автоматизма, как чистка зубов или завязывание шнурков. Рука скользит к поясу, пальцы касаются рукояти пистолета в кобуре — кожа кобуры тёплая от тела, слегка потёртая на сгибах. Пистолет стандартный табельный, удобный, надёжный, с которым он отработал столько смен, что оружие кажется продолжением руки. Предохранитель включён, магазин полный, плюс один в стволе. Потом пальцы проверяют значок — металлический щит с номером и гравировкой, закреплённый на ремне слева, чтобы не мешал при движении. Сол предпочитает носить его на поясе, а не на цепочке на шее, как некоторые коллеги — слишком легко схватить цепочку и задушить, превратив символ власти в орудие убийства. Ирония, с которой никто не будет смеяться.

[indent] Оружие, значок, ключи, телефон, бумажник, блокнот, ручка, сигареты. Всё на месте, можно работать. Можно идти в этот прекрасный мир и ловить ублюдков. Сол забирает папку со стола, сует её под мышку и достаёт из кармана ключи от служебного автомобиля. Передаёт их Долорес, улыбается хитро:

[indent] — Я слышал, что в Америке копы водят неплохо. Хочу проверить, не врут ли мне, — говорит он с лёгкой усмешкой, которая обещает неприятности, но в хорошем смысле слова. — Плюс, утром я не люблю водить — могу въехать в автобус. Или в огромного паука.

[indent] Они выходят из участка, и Сол чувствует, как жара бьёт по лицу, как стена из раскалённого воздуха — плотная, влажная, липкая. Солнце висит на небе, беспощадное и яркое, превращая асфальт в сковородку, а город — в парилку. Служебный автомобиль стоит на парковке, раскалённый до состояния духовки, в которой можно запекать пиццу. Соломон открывает дверь рядом с местом водителя — металл ручки обжигает ладонь, и Вайс шипит сквозь зубы, — садится, пристегиваётся. Кондиционер начинает гудеть, но холодный воздух пойдёт не скоро — сначала нужно выгнать весь горячий, а на это уйдёт минут пять.

[indent] — Если готовы, то поехали, — Сол кивает, надевая солнцезащитные очки с жёлтыми стёклами. — Кстати, музыка на мне. 

[indent] Что-то говорит Соломону, что это будет интересная поездка. Очень интересная. Остаётся надеяться, что в хорошем смысле слова.

[indent] И это была не просто интересная поездка.

[indent] Это был ад.

♫

[indent] О БОЖЕ. ОНА СУМАСШЕДШАЯ.

[indent] В тот день Соломон Вайс пожалел, что не знал ни одной молитвы за упокой своей души. И что не написал завещание. И что вообще встал с постели сегодня утром.

[indent] Сол сидит, вжавшись в сиденье так сильно, что, кажется, его спина оставит след в обивке на ближайшие пару недель. Долорес несётся по улицам Сиднея на полной скорости, маневрирует между машинами, как будто играет в видеоигру, обгоняет автобусы, проскакивает на жёлтый — нет, на красный, блядь-блядь-блядь, это был красный! — и Сол цепляется в ручку над дверью — ту самую, которую в народе называют «ручкой Иисуса», потому что ты хватаешься за неё и молишься Христу и всем его апостолам одновременно. Но вместо обращения к силам небесным в безбожной голове вертится иное — вы оба умрёте, она убьёт вас обоих, врезавшись в фонарный столб на скорости сто двадцать, и последнее, что ты увидишь перед смертью — это её довольная улыбка.

[indent] Дыхание сбилось где-то на третьем повороте, когда Долорес решила, что дрифт — это отличная идея на служебной машине под вой сигналки. Сердце колотится так быстро, что скоро выпрыгнет из груди и убежит искать более безопасного хозяина. Адреналин хлещет по венам, солнцезащитные очки съехали набок, одна дужка впилась в висок. Мир за окном превращается в размытую полосу красок — здания, машины, люди сливаются в одно пятно, как акварель под дождём. Долорес орёт что-то про федералов, про таможенные документы, про какого-то своего человека, который может помочь, но Соломон слышит её голос как сквозь вату — мозг слишком занят расчётом вероятности их выживания после очередного поворота на скорости, которая явно превышает все разумные пределы. Она матерится, и Вайс где-то на задворках сознания отмечает, что у неё богатый словарный запас, им обязательно нужно устроить профессиональное пискомерянье на сию ненормативную лексическую тему. Соломон поворачивает голову к окну — и видит, как Долорес обгоняет полицейскую машину. Коллеги ту микросекунду смотрят на них с выражением чистейшего шока. Машина несётся вперёд, обгоняет грузовик, проскакивает между двумя автобусами с зазором в несколько сантиметров. Долорес Крюгер либо гений вождения, либо полностью чокнутая. Возможно, и то, и другое сразу.

[indent] Ты умрёшь. Прямо сейчас. В служебной машине. Твоя эпитафия будет гласить: «Умер, потому что позволил ей сесть за руль».

[indent] А потом — резкий стоп. Машина встаёт так внезапно, что Сола буквально швыряет вперёд, ремень безопасности впивается в грудь, перехватывая дыхание. Голова дёргается, шея хрустит неприятно. На мгновение кажется, что время остановилось, и мир замер в ожидании.

[indent] Тишина.

[indent] Двигатель работает на холостых, урчит довольно. Соломон сидит неподвижно, глядя в лобовое стекло невидящим взглядом. Дыхание рваное, сердце колотится где-то в горле. Пальцы всё ещё вцепились в ручку над дверью так сильно, что кажется, он оторвёт её к херам, если не разожмёт хватку прямо сейчас. Он жив каким-то чудом. Господи, он жив. Это чудо. Или издевательство высших сил.

[indent] Голос Долорес доносится откуда-то издалека, её рука ложится ему на плечо, слегка трясёт. Сол медленно, очень медленно поворачивает голову в её сторону. Лицо у него, судя по всему, бледное — он чувствует, как кровь отлила от щёк куда-то туда, где она нужнее для выживания. Долорес наклоняется, заглядывает ему в глаза с любопытством, как будто она только что не пыталась убить их обоих. Она снимает с его носа очки — движение аккуратное, почти нежное, — дышит на стёкла, протирает тканью, а потом аккуратно возвращает на место, поправляя дужки за его ушами.

[indent] Сол моргает. Медленно разжимает пальцы, суставы хрустят протестующе. Он делает глубокий вдох — воздух в салоне горячий, пахнет старым кофе, выхлопными газами и ментоловым ароматизатором. Выдыхает. Медленно. Спокойно. Он жив. Она жива. Машина жива. Никто не пострадал.

[indent] — Детектив Крюгер, — голос звучит хрипло, будто его пропустили через мясорубку, и Сол прочищает горло, облизывает пересохшие губы. — Я хочу сказать вам кое-что важное. Очень, очень важное. Так что прошу выслушать меня внимательно.

[indent] Он поворачивается к Долорес всем телом — движение медленное, осторожное, как будто опасается, что любое резкое движение может спровоцировать её на новый заезд.

[indent] — Я однажды дрался с крокодилом — ну, не совсем дрался, скорее убегал очень быстро, но суть в том, что выжил. Ел веджимайт прямо из банки, без хлеба, столовой ложкой, потому что проиграл пари. И загорал без крема в декабре, когда было сорок градусов, а море кипело, — Сол делает паузу, смотрит ей прямо в глаза, и в его взгляде читается абсолютная серьёзность. — Так вот, ваши гоночные таланты… Это самая страшная вещь, которую я когда-либо испытывал. И я включаю сюда крокодила.

[indent] Прикрыть пережитый шок шуткой — классическая защитная реакция и отличный ход. Детектив Крюгер точно оценит. Или нет. Но попытка славная и засчитана. Сол откидывается на спинку сиденья, закрывает глаза на секунду, пытаясь собрать остатки своего достоинства и рассудка.

[indent] — Уверен, что если бы Формула Один знала о вас, они бы предложили контракт немедленно.

[indent] Он справился, он не блеванул и не стал умолять об остановке. Это уже победа. Маленькая, смешная, но победа.

[indent] — Но, — Соломон открывает глаза, смотрит на Долорес с усмешкой, в которой читается смесь профессионального восхищения, адреналинового ужаса и какого-то извращённого и не признаваемого вслух желания повторить аттракцион смерти, — раз уж мы оба выжили, ваш план звучит разумно. Позвоним федералам, если портовые будут сопротивляться — надеюсь, конечно, не придётся, иначе бумагам конца и края не видать будет, но для подстраховки сойдёт. 

[indent] Он протягивает ей руку для рукопожатия, и ладонь всё ещё слегка дрожит от перенапряжения. Соломон даже не рассматривает вариант, что обратно машину поведёт он — чувствует, что бесполезно, что Долорес не согласится вернуть ему ключи. Он же видит её глаза, чёрные и азартно блестящие — она любит скорость, это её наркотик. Вайс стал обречён в тот миг, когда передал ей ключи от тачки, помоги ему, господь. Или хотя бы сделай так, чтобы следующая поездка была менее бешеной. Пожалуйста.

[indent] — Поболтаем с местными. Только перед этим, — Сол делает глубокий вдох, выдыхает, — дайте мне минуту. Или пять. Или десять. Просто убедиться, что все мои органы всё ещё на своих местах, а не размазаны по салону.

[indent] Он поправляет очки, которые она так заботливо почистила, и смотрит в лобовое стекло, где виднеется их пункт назначения. Сол открывает дверь, выбирается из машины — ноги слегка подкашиваются, как после штормового сёрфинга, но он держится молодцом, — и обходит автомобиль, проверяя, нет ли на нём новых вмятин или царапин после этой безумной гонки. К счастью, машина выглядит так же, как и до поездки. Вайс чувствует твёрдую землю под ногами — эту ненавистную неподвижную землю, которая сейчас внезапно ощущается не как ненавистная — и смотрит на Долорес, которая выходит из машины с совершенно спокойным видом, словно только что совершила обычную неспешную прогулку, и улыбка как-то появляется сама собой:

[indent] — Знаете что, детектив? Может, работать вместе и правда будет интересно. В смысле китайского проклятия «чтоб ты жил в интересные времена».

~

♫

[indent] Сиднейский порт встречает запахом солёной воды, машинного масла, рыбьей требухи и чего-то ещё — въедливого, промышленного, металлического. Воздух здесь пропитанный йодом и выхлопными газами от грузовиков, которые снуют между контейнерами. Солнце висит высоко, беспощадное, превращая металлические поверхности контейнеров в сковородки, а асфальт — в липкую чёрную массу, которая прилипает к подошвам. У причала номер семь стоит старый сухогруз — потрёпанное судно под вьетнамским флагом, который выцвел до бледно-розового. Ржавчина ползёт по борту рыжими потёками, краска облупилась, отваливается кусками, обнажая металл под ней. Название на борту почти стёрлось — можно разобрать только первые буквы, остальное размыто временем, солью и штормами. Судно выглядит так, будто оно пережило несколько войн, пару ураганов и как минимум один апокалипсис. Рядом — контейнеры, сложенные в хаотичные пирамиды, синие, красные, ржавые, исписанные непонятными кодами и покрытые слоем пыли и птичьего помёта. На одном из контейнеров кто-то намалевал граффити — кривой череп с костями и надпись «Нахуй налоговика».

[indent] Вайс щурится, натягивая авиаторы повыше на переносицу. Рубашка с красными гибискусами липнет к спине — стильно и издалека заметно. Пусть все видят: он не какой-то там серый бюрократ в скучном костюме, а нормальный коп, которому не всё равно.

[indent] — Ладно, — Сол достаёт из кармана пачку ментоловых сигарет — мятую, потрёпанную, последние сигареты болтаются внутри. Протягивает Долорес с коротким кивком — жест вежливости, напарническая солидарность. — Угощайтесь, если курите.

[indent] Закуривает сам, прикрывая огонь ладонью от ветра. Дым горький, едкий, въедается в лёгкие, и он выдыхает медленно.

[indent] — Пошли беседовать с местными по вашему-нашему плану. Начнём с простых работяг — грузчиков, охранников, всех, кто мог что-то видеть или слышать. А потом доберёмся до нашего главного героя.

[indent] Они идут вдоль причала, мимо штабелей контейнеров — ржавых, исписанных непонятными кодами. Контейнеры громоздятся друг на друга, образуя металлические каньоны. Под ногами хрустит мелкий гравий, смешанный с ракушками и окурками. Запах усиливается — здесь пахнет дизельным топливом, мокрыми верёвками, гниющей древесиной. В тени одного из контейнеров группа грузчиков устроила импровизированный перекур — мужики с выбритыми висками, татуировками и сигаретами. Долорес подходит первой, достаёт значок — Сол остаётся чуть позади, наблюдает, не перебивает коллегу зря — если и спрашивает что-то, то лишь в дополнение к беседе. Детектив Крюгер задаёт вопросы — профессионально, чётко, по делу. Один из них — широкоплечий тип с драконом на предплечье — пытается перевести разговор на шутки, но напарница не ведётся. Возвращает его к теме одним коротким вопросом. Соломон мысленно отмечает этот приём — никакой агрессии, просто железная последовательность. Вайс достаёт блокнот, начинает записывать показания: жара невыносимая, работать невозможно, зарплата копеечная, той ночью ничего не видели. Стандартные отговорки. Никто ничего не знает, никто ничего не помнит. Они боятся — не копов лично, а своего начальства. Работяги знают: высовываться — значит навлечь на себя проблемы. Лучше молчать и надеяться, что пронесёт.

[indent] Следующий — охранник будки у въезда на причал. Пузатый мужик средних лет в мятой форме, с термосом кофе и сэндвичем. Отошёл в туалет ровно в три часа, на семь минут, вернулся — всё тихо. Камера сломалась именно в эти семь минут. Совпадение. Техника старая, вечно глючит. Сол проверяет запись с другой камеры — рабочей, у дальнего угла склада. Охранник действительно покидает будку, идёт к уборным. Алиби железное.

[indent] Дальше — молодой парень на контейнере, болтающий ногами в воздухе метрах в двух над землёй, жующий лапшу из пластикового стаканчика. Соус капает вниз, оставляя жирные пятна на бетоне. Голос приходится повысить, чтобы задать вопросы — пацан не намерен спускаться, пока зевает, чешет затылок. Та смена была скучная, он задремал прямо на ящиках, проснулся под утро. Сол наблюдает, как Долорес не теряет терпения, повторяет вопросы спокойно, методично. Не раздражается, не срывается. Выдержка стальная. Он ловит себя на мысли, что такая коллега — редкая удача. Многие копы в её ситуации уже бы послали парня на хуй и ушли. Крюгер хороша, профессионал без понтов, таких мало. Сол записывает в блокнот короткими, отрывистыми фразами — имена, время, алиби. Почерк аккуратный, даже если жара плавит мозги, концентрироваться сложно. Он переворачивает страницу, продолжает писать, сам уточняет пару деталей, чтобы ничего не упустить. Ещё пара часов под этим ебучим солнцем, и мозг превратится в вяленое мясо. Но работу надо делать.

[indent] Между очередным свидетелем Сол бросает взгляд на Долорес — как она вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, щурится на солнце. Профессионализм и отвественность в одном флаконе. Симпатичный флакон, если честно. Есть в ней что-то. Искра. Может, профессиональная, может, что-то ещё.

[indent] Ещё одно «ничего не знаю». Сол начинает чувствовать лёгкое раздражение, но не показывает. Работа детектива — это терпение, методичность, тупое выбивание правды из стены молчания. Рано или поздно стена треснет. Между допросами, пока они идут вдоль ржавых контейнеров мимо группы филиппинских моряков, играющих в кости, Сол щёлкает ручкой, читает пометки из блокнота: 

[indent] — Тане Хикарэ, не любит либералов, консерваторов, женщин, мужчин, белых, чёрных, азиатов и всех остальных тоже. Миленько.

[indent] Наконец они находят докера у склада номер три — высокий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, с лицом, иссечённым морщинами, как старая карта. Кожа тёмная, обветренная, волосы седые, собранные в короткий хвост. Татуировка на предплечье — традиционная, чёрные узоры, геометрические линии. Он курит самокрутку, прислонившись к стене склада, и смотрит на них с выражением человека, который уже видел всё дерьмо мира и не впечатлён очередной порцией.

[indent] Увидев Сола и Долорес, он мрачнеет.

[indent] — Копы. Чего надо?

[indent] Сол чувствует, как атмосфера мгновенно сгущается. Этот мужик явно не в восторге от визита. Расист, профсоюзный активист, человек, который знает свои права и не боится ими махать. К таким нужен особый подход. И тонна удачи. И внезапное социальное нападение. Всё это и сразу, смешать и встряхнуть. Вайс кидает на Долорес лишь короткий взгляд, беззвучно говорящий — доверься мне, я не подведу.

[indent] — Kiya, kobong, — Сол переключается на английский с вкраплениями с трудом извлекаемого из памяти ноонгар, голос становится мягче, акцент — гуще. — Maam из порта семь говорит, тут были странные дела на boodjar. Груз пропал, камеры сломались. Мы уже kambarn с теми, кто в ту ночь работал. Waangk?

[indent] Тане удивлённо поднимает бровь, оценивающе разглядывая копов. Недоверие в глазах сменяется лёгким интересом.

[indent] — Местный, значит? — он усмехается. — Не похож.

[indent] — Кровь как солянка размытая, но да, местный по матери, — Сол пожимает плечами. — Так что?

[indent] Тане затягивается самокруткой, выдыхает дым, смотрит долго, оценивающе. Потом переводит взгляд на Долорес.

[indent] — Как к профсоюзам относитесь? — вопрос звучит резко, без предисловий. Проверка на вшивость.

[indent] Сол кивает, не раздумывая, только чуть пихает локтём Крюгер под бок, чтобы подыграла:

[indent] — Профсоюзы — это хорошо. Без них рабочие вообще беззащитны. Кто ещё будет за них бороться?

[indent] Тане усмехается криво, но на лице появляется что-то похожее на уважение.

[indent] — Вот именно. Кто ещё. Я тут один бьюсь, чтобы этим парням зарплату подняли. У них семьи кормить надо — у Кита, вон, пятеро сыновей и дочь растут, пока он тут как вол вкалывает. А Розенберг, жадный жид, — он плюет в сторону, — чтобы его черти вилами попускали, себе карманы набивает, на яхте катается, а нам ебаные крохи кидает.

[indent] Сол понимающе кивает. Надеется, что в детективе Крюгер не проснутся очень некстати антифашистские настроения.

[indent] — Работа невыносимая, — продолжает Тане, разогревшись. — Жара как в аду. Контейнеры по сорок тонн. Один парень недавно руку сломал — кран сорвался, ящик упал. Думаете, страховка помогла? Хрена с два. Ему штраф влепили за нарушение, мол, сам виноват, не там стоял, мудак. А страховка — говно, не страховка. Копейки платят, и то через суд. Блядский цирк.

[indent] — Всегда так, — Сол качает головой. — Виноват тот, у кого денег нет на адвоката.

[indent] — Точно, — Тане кивает. — И это ещё цветочки. Сраные тайцы сюда свои корабли пригоняют — ни хрена по-английски. Документы заполнять приходится через переводчик. А интернет ловит хреново, потому что кабеля прокладывали черномазые криворукие ублюдки. Всё через жопу, два часа одну бумажку заполняешь, а потом выясняется, что перевод неправильный, и всё заново

[indent] Выговаривается потому, что накипело. Пусть говорит — чем больше он расслабится, тем охотнее поможет. Сол достаёт сигарету, предлагает Тане. Тот качает головой — у него своя самокрутка.

[indent] — Понимаю, — говорит Сол спокойно. — Начальство наверху, рабочие внизу. И всем плевать, как люди выживают.

[indent] — Вот именно, — Тане выдыхает дым, смотрит на детективов уже без прежней враждебности. — Копы обычно на стороне начальства. Приезжают, штрафы за нарушения общественного порядка выписывают, если забастовку устраиваем. А когда кто-то страдает, так язык в жопу засунули. Потому что жид купил.

[indent] — Kobong, срать нам на Розенберга, — Сол закатывает глаза в гримасе презрения. —  Нас интересует пропавший груз. И если кто-то из ваших парней что-то видел — это поможет делу. Не начальству, а делу.

[indent] Тане смотрит на детективов долго, потом медленно кивает.

[indent] — Двое парней есть, работали той ночью. Может, видели что. Baal, — он кивает на Долорес, — тоже пойдёт?

[indent] — Kaya, ngalak dit, — Сол улыбается.

[indent] Они идут через лабиринт контейнеров к зданию — ветхая постройка с облупившейся краской, вывеска «Посторонним вход запрещён» еле держится на ржавых гвоздях. Где-то вдали кричат чайки, вода плещется о причал. Тане идёт впереди, Соломон и Долорес — следом. Вайс бросает на неё быстрый взгляд — оценивающий, любопытный. Пауза в расследовании, можно и о личном поболтать.

[indent] — Кстати, детектив, — говорит он, доставая новую сигарету и прикуривая на ходу, прикрывая огонёк от ветра, протягивая Долорес пачку с последней сигаретой, чтобы она добила выжившего. — А семья как к вашей командировке отнеслась? Родители небось переживают, что дочь так далеко улетела. Или муж? Парень?

[indent] Он затягивается, выпускает дым в сторону, усмехается — лёгкая, почти игривая усмешка.

[indent] — Не то чтобы я верю, что такая целеустремлённая карьеристка, как вы, тратит драгоценное время на всякие там отношения и семейные ужины. Но вдруг? —  Соломон смотрит на неё с явным любопытством, улыбка становится чуть шире. — Или, может, американцы не в вашем вкусе? Решили проверить, на что способны австралийские парни? Мы тут, знаете ли, более расслабленные. И загар лучше.

[indent] Флиртует, конечно, легонько, ненавязчиво, с подколкой и от скуки. Просто интересно посмотреть, как Крюгер отреагирует. Ему правда интересно, что движет этой безумной гонщицей, которая бросила всё и махнула на другой конец планеты ради карьеры.

[indent] Комната отдыха докеров выглядит так, как и должна выглядеть — грязная, прокуренная, с мебелью, которая помнит лучшие времена. Пластиковый стол, исцарапанный и покрытый пятнами от пива и кофе. Несколько стульев, один без спинки. Холодильник в углу гудит, еа стене — плакат профсоюза, наполовину оторванный, и календарь с девушкой в бикини, который застрял на марте прошлого года. Место, где люди приходят забыть, что их жизнь — бесконечная череда смен и зарплат, которых не хватает ни на что.

[indent] За столом сидят двое парней, играют в карты — покер, судя по разбросанным фишкам и пустым банкам. Оба молодые, лет двадцать пять, в рабочей одежде, грязной и потной. Один — белый, с бледной кожей и рыжеватой щетиной, второй — азиат, возможно, вьетнамец или кореец с короткими чёрными волосами и усталыми глазами.

[indent] Тане входит первым, кивает в сторону детективов:

[indent] — Это копы, Крюгер и Вайс. Хотят задать вопросы про разгрузку на причале номер семь, неделю назад. Може?..

[indent] Слово «копы» действует как сигнал тревоги. Оба парня вскакивают одновременно — стулья опрокидываются с грохотом, карты разлетаются по полу, банки падают, пиво разливается лужей. Белый бросается к двери пожарного выхода, — азиат летит к окну, распахивает его, даже не думая, что они на первом этаже.

[indent] — Блядь! — Сол срывается с места, бросается за белым парнем, который уже вылетел за дверь. — Крюгер, забирай второго!

[indent] Они бегут. Это значит, они что-то знают. Или сделали что-то, о чём не хотят рассказывать. Тане стоит посреди комнаты, смотрит на хаос с выражением человека, которого уже ничем не удивишь, и качает головой:

[indent] — Идиоты, — вздыхает он, достаёт новую самокрутку. — Всегда так.

[indent] Адреналин бьёт в виски пульсирующей волной, лёгкие горят, выжигая воздух, ноги несут вперёд автоматически, на мышечной памяти, наработанной сотнями часов погонь по сиднейским докам — этим лабиринтам из ржавой стали и отчаяния. Контейнеры громоздятся справа и слева, синие и красные бока, испещрённые непонятными шифрами и граффити, образуют узкие коридоры-ловушки. Где-то рявкает клаксон погрузчика, резкий звук визжит над низким гудом порта.

[indent] Беглец перепрыгивает через деревянный поддон. Сол повторяет манёвр — доска под его ботинком трещит, прогибается, но держит. Дальше — лужа машинного масла, радужная, отвратительно скользкая плёнка переливается на тёмной поверхности. Вайс отталкивается, перескакивая — подошва на мгновение скользит по краю, но равновесие удержано. За спиной — лязг и сдержанный смех. Никто не помогает. Никто даже не шевелится. Докеры стоят поодаль, прислонившись к контейнерам, курят самокрутки и смотрят на погоню с ленивым, скучающим любопытством — как на уличный театр одного актёра, до которого им нет никакого дела. Классика, докеры во всём мире — одна порода. Увидят копа — и сразу становятся слепыми, глухими и немыми.

[indent] Беглец сворачивает за угол контейнера — резко, отчаянно. Сол не сбавляет скорость. Он вскидывает руку, готовый схватить ублюдка за воротник, и влетает в узкий проход.

[indent] И тут мир взрывается стеклянным треском и красной болью.

[indent] Острый удар пивной бутылки обрушивается на череп. Защитный рефлекс, выточенный годами драк и тренировок, заставляет Сола инстинктивно дёрнуть головой в сторону. Удар, предназначенный для переносицы и глаз, приходится выше, в край лба. Хруст бьющегося стекла оглушителен, словно внутри его собственной головы разорвалась граната. В глазах пляшут белые искры, смешиваясь с металлическим привкусом крови, горячей и солёной.

[indent] — Сука! — ярость, белая и слепая, накатывает волной, едва не сбивая с ног. Соломон шатается, мир плывёт перед глазами — размытые контуры, пульсирующие пятна света. Только тело действует само. Вайс моргает, пытаясь очистить взгляд сквозь багровую пелену. Перед ним, залитый его же кровью, стоит бледный парень, в руке у него торчит горлышко разбитой бутылки, острое, как зуб акулы. В его глазах — дикий ужас.

[indent] — Ни хуя, приятель, ни хуя, — Сол выплёвывает слова сквозь зубы, перехватывает руку с осколком, выворачивает запястье. Парень вскрикивает, роняет импровизированное оружие, которое с жалким звоном разбивается вдребезги.

[indent] Дальше — механика и опыт отработанных задержаний. Сол разворачивает беглеца спиной к себе, прижимает к стене контейнера — металл гудит под ударом. Свободной рукой выхватывает с пояса табельный пистолет — движение отточенное, автоматическое, родное. Дуло упирается в спину парня, между лопаток. Холод металла должен прочувствоваться даже сквозь ткань.

[indent] — Не двигайся, — Вайс говорит медленно, раздельно, чтобы до мозга дебила точно дошло. Кровь заливает левый глаз, приходится щуриться. Голова раскалывается, в ушах звенит. Но рука с пистолетом твёрдая. — Сейчас мы будем очень, очень спокойными, ясно? Руки за спину. Живо.

[indent] Парень хрипит что-то нечленораздельное. Сол одной рукой достаёт пластиковые стяжки из кармана. Защёлкивает на запястьях беглеца — туго, чтобы не вырвался. Пластик впивается в кожу.

[indent] — А теперь пошли, — Сол вытирает кровь с лица тыльной стороной ладони. Бесполезно — течёт сильнее, стеклянная крошка режет кожу, зря он это сделал. — И чтобы без дурости.

[indent] Сол толкает парня вперёд, сам идёт следом. Они выходят из-за контейнера обратно на открытое пространство причала, и Вайс сразу ищет глазами Долорес. Находит. И видит кровь. Много крови.

[indent] — Твою мать, — вырывается у него. Лаконично и точно.

[indent] Долорес стоит со своим задержанным — азиатом, который выглядит не менее потрёпанным. На её ноге — тёмное, растекающееся пятно. Кровь стекает вниз, капает на асфальт с тихими, ритмичными щелчками. Вайс оглядывается — докеры всё так же стоят поодаль, безучастные, только шуткующие. Тане прислонился к стене склада, смотрит на них с мрачным, нечитаемым выражением, но не рыпается куда глаза глядят. Вот же мразота, знал, что парни его побегут.

[indent] — Детектив, — Сол окликает напарницу, голос звучит хрипло сквозь боль. — Падай куда-нибудь. Вон там, на ящик.

[indent] Он толкает своего задержанного к её улову, оценивающе оглядывает обоих. Потом смотрит на Долорес — прямо, серьёзно, без обычной иронии и капли какой-либо прежней весёлости.

[indent] — И маякни в участок, чтобы нам медика подкинули и забрали этих двоих. И вон того мудака тоже, — кивает Соломон в сторону Тане. — Пусть допросят и напишут роман-эпопею.

[indent] Сол передаёт детективу свой мобильник — руки в крови, экран пачкается красным. Потом расстёгивает ремень на джинсах, стягивает, пряжка звонко звякает. Следом — рубашка, красные гибискусы на светлой ткани теперь смотрятся издевательски весело. Сол стаскивает рубашку, остаётся в футболке, пропитанной солью и прилипшей к телу. Хватается за рукав рубашки, дёргает — ткань трещит, рвётся по шву. Один рукав. Второй.

[indent] — Пиздец, а не день, — выдыхает Вайс, опускаясь перед Долорес на колени, гравий впивается в кожу сквозь джинсы. Он аккуратно, но быстро оборачивает ткань вокруг бедра Крюгер — выше раны, там, где торчит осколок стекла, тёмный и угрожающий.

[indent] Пальцы работают уверенно, механически. Жгут поверх ткани, не на голую кожу, осколок не вытаскивать — велик риск усиления кровотечения и инфекции. Сол чувствует запах крови, смешанный с пылью и потом. В другой ситуации такая поза могла бы выглядеть чертовски двусмысленно, но сейчас это точно не то, что он обычно представляет под эротикой. Сол поднимает голову, смотрит на Долорес снизу вверх. Кровь всё ещё течёт по его лицу, капает на футболку. Немного мутит, половина мира всё ещё окрашено в красный, запах собственной крови бьёт по восприятию неприятным металлическим привкусом.

[indent] — Теперь твоя очередь быть медсестрой, — Сол протягивает Долорес второй оторванный рукав. — Завяжи мне это на башке, пока я тут совсем не истёк.

[indent] Вайс наклоняет голову, подставляя ей макушку. Рана пульсирует, каждый удар сердца отдаётся болью, как будто череп — барабан, а внутри играет марш смерти.

[indent] — Забавная штука, — Сол морщится, пока Крюгер завязывает узел на окровавленной повязке. — Ты вышла за работу замуж, я женился на ней. То есть супруг изменяет нам обоим. Хотя, если подумать... такое танго втроём я готов принять. Состав участников, — Соломон бросает взгляд на двух задержанных и на мрачную фигуру Тане в стороне, — не худший.

[indent] Говорить вслух помогает, отвлекая от боли и осколков во лбу, и если ради такого обезболивающего приходится шутить ерунду, то это не худшая цена, чтобы полегчало. Сол дожидается, пока повязка начнёт впитывать кровь, а мир перестанет гудеть роем ос, и тогда, с тихим стоном, который он тут же подавляет, опускается спиной к тому же ящику, на котором сидит Долорес. Вытягивает ноги, откидывает голову на грубые деревянные доски, закрывая глаза на пару секунд, потом снова открывает, часто-часто моргает. Адреналин начинает отступать, и на его место приходит свинцовая усталость и пульсирующая боль во лбу.

[indent] Воздух по-прежнему пахнет маслом и ржавчиной, но теперь к этому миксу добавился едкий и тёплый запах свежей крови — общий парфюм на сегодня.

[indent] Сол нащупывает мятую пачку сигарет в кармане джинс. Внутри одна-единственная сигарета, последняя, чуть помятая у фильтра. Символично. Пламя зажигалки вырывается с сухим щелчком, Вайс делает глубокую, долгую затяжку, и дым на секунду заглушает металлический привкус во рту. Выдыхает сероватым облаком в раскалённый январский воздух. Затем, не глядя, протягивает сигарету Долорес. Жест простой, почти братский. Не предложение, не формальность, а нечто само собой разумеющееся — скупое причастие после боя.

[indent] Вайс сидит, прижавшись к ящику, чувствуя колено Долорес рядом со своим плечом, и смотрит перед собой на окровавленный асфальт, на мрачно стоящего Тане и на их пленных, которые теперь тихо бормочут, осознавая всю глубину своего провала.

[indent] — Как впечатления первого рабочего дня? — Соломон поворачивает голову, чтобы взглянуть на Долорес поверх её колена, его лицо — маска из запёкшейся крови и гавайской цветочной повязки.

[indent] И в этом вопросе — всё: ирония, усталость, боль, удовлетворение, признание и странное, почти нелепое чувство, что ты не один.

♫

[indent] Седьмой причал превращается в настоящий цирк — мигалки, сирены, жёлтая лента ограждения, которую натягивают между контейнерами, словно украшают место к празднику. Прибывшие коллеги окружают задержанных — белого парня и азиата уводят к служебным машинам, руки за спиной, головы опущены. Тане стоит поодаль, всё так же прислонившись к стене склада, невозмутимый как Будда. На него тоже надевают наручники — но без спешки, почти церемониально. Сол смотрит на это и чувствует, как внутри поднимается волна тихой, холодной досады. Не прижмут его сегодня. И он это знает и поэтому смотрит на копов с таким спокойствием — мол, делайте что хотите, всё равно завтра я на свободе, а вы снова будете приезжать сюда и снова ничего не докажете. Но рано или поздно кто-то всё же возьмёт верзилу за горло так крепко, что не выкрутится. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра.

[indent] Медики уже здесь — двое парамедиков с потрёпанными сумками и усталыми лицами. Один из них — мужик лет сорока с седеющей бородкой — оценивающе смотрит на Соломона и Долорес, качает головой.

[indent] — Вы совсем отмороженные, — бормочет он, доставая бинты и антисептик. — Копы себя бессмертными считают.

[indent] — А вы страдаете синдромом бога, — парирует Вайс с кривой усмешкой. — Так что мы квиты.

[indent] Парамедик фыркает, но улыбается. Беззлобная перепалка — ритуал, знакомый всем, кто работает на передовой хаоса. Долорес укладывают на каталку — Соломон садится рядом в карету скорой помощи, на откидном сиденье у стенки. Двери захлопываются, сирена включается с протяжным воем, и машина трогается. Внутри пахнет дезинфектором, резиной и чем-то ещё — особенным больничным. Машина собирает все выбоины на дороге, и Вайс уже готов пошутить, что после утренней поездки это детский аттракцион, как Долорес перехватывает инициативу шуток, а потом и вовсе нагло зажимает ему рот, не давая сострить в ответ. Ладонь тёплая, пахнет кровью и антисептиком. Сол молча смеётся глазами, но не сопротивляется.

[indent] — Можно ваш автограф, детектив Рокатански? — он поднимает руки в примирительном жесте, когда наконец может говорить. Водитель скорой хмыкает, не отрывая взгляда от дороги.

~

[indent] В больнице — долгие часы ожидания, запах хлорки и застарелого линолеума, гудение сломанного кондиционера, который не охлаждает, а просто гоняет горячий воздух по коридорам. Лампы мерцают с назойливой частотой, достаточной, чтобы вызвать припадок у эпилептика, а может, и у абсолютно здорового человека после восьми часов в этом аду. Соломон сидит на пластиковом стуле в приёмном покое, пока медсестра — женщина с загорелым лицом и строгим пучком волос — осматривает его голову.

[indent] — Сотрясение? — спрашивает она, светя фонариком в глаза.

[indent] — Нет, я всегда такой, — отвечает Сол с самой невинной мальчишеской улыбкой, которую только может изобразить его окровавленное лицо.

[indent] — Шумный, говорливый и с сомнительным чувством юмора? — уточняет она, не поднимая глаз и не отрываясь от работы.

[indent] — Именно, док. Моя заводская настройка.

[indent] Она лишь качает головой, но всё равно заставляет его пройти базовые тесты — следить за пальцем, назвать день недели, повторить фразу. Сол проходит всё без сучка и задоринки, хотя голова всё ещё раскалывается. Потом его усаживают на кушетку, обрабатывают рану, накладывают швы — четыре аккуратных стежка вдоль линии роста волос. Сол морщится, боль неприятная, но терпимая. Гораздо хуже — тишина и ожидание.

[indent] — Готово, — медсестра заклеивает шов пластырем. — Две недели никаких ударов по голове. И если начнётся тошнота, головокружение или галлюцинации — сразу обратно сюда.

[indent] — Обещаю, что буду беречь свою драгоценную голову, — Соломон соскакивает с кушетки, иир на мгновение плывёт, пол уходит из-под ног, но он ловко ловит равновесие, ухватившись за спинку стула.

[indent] Сейчас его мысли не о себе. Он смотрит в сторону, где за бледно-зелёной ширмой врачи возятся с Долорес. Его взгляд прикован к этому куску ткани. Ранение в бедро — это не шутка. Выглядит, может, и не так эффектно как пуля, но осколок стекла... Если он повредил мышцы, сухожилия, нервы, она может остаться хромающей калекой. Навсегда. А для копа, для такого копа как Долорес — это приговор. Конец всем её планам, всем амбициям, ради которых она проделала путь на другой конец света.

[indent] Только не это. Только бы не это.

[indent] Сол ловит себя на мысли, что волнуется. По-настоящему. Не формально, не из-за профессиональной солидарности, а… просто. Потому что Долорес — это огонь, упрямство и амбиции, которые Вайсу так знакомы. И мысль о том, что этот огонь может погаснуть из-за какого-то говнюка из ржавого дока, кажется чудовищной несправедливостью. Мир и без того слишком серое и унылое место, чтобы позволить ему отнять такую искру.

[indent] Наконец её выпускают.

[indent] — Значит, пиратом с деревянной ногой не будешь, — Соломон выдыхает с облегчением, которое старается скрыть за шуткой, когда видит её, стоящую на обеих ногах, хоть и с трудом. Они выходят из больницы вместе — Долорес опирается на него, хромая, Сол поддерживает её за локоть. На пороге она сдавленно хихикает, Сол оглядывает их обоих — его футболка в крови, на лбу пластырь, у неё бинты на ноге. Да, картина маслом, их фотографией можно стену почёта «работник месяца» в участке украшать.

[indent] — Рапорт это полбеды — завтра кэп точно потребует надеть галстук, — вздыхает Сол, глядя на их отражения в стеклянных дверях. — Его традиция — рапорт идёт в паре с удавкой. Но хотя бы не сейчас. Это уже прогресс.

[indent] На улице темнеет. Солнце клонится к горизонту, окрашивая небо в ядовито-оранжевые и нежно-розовые полосы. Жара, весь день палившая так, что плавились кости, наконец начинает отступать, уступая место вечерней духоте — влажной, липкой, но хотя бы не убийственной.  Воздух пахнет солёным дыханием океана, выхлопными газами и чем-то сладковатым, пьянящим — это цветущий жасмин из ближайшего парка, аромат пробивается сквозь городскую духоту.

[indent] — Окей, всё будет, — Сол по просьбе напарницы достаёт телефон, палец заносится над кнопкой вызова такси. Но не нажимает. Вместо этого Вайс смотрит на Долорес — на её усталое лицо, на бинты, на упрямый блеск в глазах. — Но у меня есть встречное предложение.

[indent] Это плохая идея. Очень плохая идея. Нарушение неписаных правил. Пересечение границ.

[indent] Но она только что чуть не лишилась ноги. И карьеры. Она заслужила большего, чем одинокая поездка в душном убере на съёмную рабочую квартиру.

[indent] Он пока не убирает телефон в карман, поворачивается к ней всем телом.

[indent] — Что скажешь насчёт того, чтобы сходить со мной выпить чего-нибудь холодного? Тут рядом есть хороший бар. Мешают великолепные ледяные коктейли. После такого боевого крещения кровью — самое то.

[indent] Сол делает паузу, усмехается и разводит руками.

[indent] — Конечно же, это не свидание. Ты замужем за Работой, я женат на Службе. Поэтому будем спокойно думать, что в рапорте написать. Как два профессионала. Два раненых, потрёпанных профессионала, которые заслужили чёртов коктейль.

[indent] Соломон смотрит на неё прямо, в глаза — чёрные, штормовые, блестящие в отсвете заката.

[indent] — Но, — добавляет он, и в голосе появляется лёгкая, почти незаметная нотка игривого азарта, — если ты вдруг захочешь сама посчитать это вопиющим нарушением субординации… то есть свиданием… то я тебя отговаривать не буду, детектив. Обещаю. И даже никому не скажу.

[indent] Сол протягивает Долорес руку — не как жест помощи, а как приглашение.

[indent] — Так что, убер до дома — или коктейль с напарником, который поймал бутылку головой ради дела и которого ты героически спасла от кровопотери?

[indent] Уголки его губ приподнимаются в улыбке — усталой, потрёпанной, но на удивление искренней, с огоньком надежды на то, что Долорес скажет «да».

♫

[indent] Безымянный бар — маленькое царство тени и неонового света, спрятанное на минус первом этаже жилого здания, словно секретная база для уставших от мира людей. Если не знать о его существовании, можно пройти мимо и даже не заметить — только яркая неоновая вывеска приветливо мигает над узкой лестницей, ведущей вниз, намекая: здесь можно отдохнуть после особо тяжёлого дня. И сегодняшний день определённо заслуживает этого места.

[indent] Сол открывает дверь, пропуская Долорес вперёд, и они спускаются по ступеням — она опирается на его руку, прихрамывая, он поддерживает её за локоть. Каждый её шаг отзывается в нём смутным эхом собственной пульсирующей боли во лбу. Старые ступени скрипят под ногами, дерево потёртое тысячами подошв. Воздух становится прохладнее с каждым шагом вниз — благословенная прохлада после пекла улиц, кондиционер работает здесь исправно, гудит тихо где-то в углу, верный страж комфорта.

[indent] Внутри встречает мягкая темнота — обволакивающая, убаюкивающая, как одеяло после долгого дня. Мебель старая — кожаные диваны с трещинами на обивке, барные стулья с потёртым хромом, столики, исцарапанные и покрытые кольцами от бесчисленных стаканов. Музыка играет достаточно громко для атмосферы, но при этом не мешает разговаривать — что-то ритмичное, с глубокими басами, отдающимися в груди, в костях, в самом воздухе. Мелодия знакомая, но Сол не может вспомнить название — не важно. Важно, что она заполняет пространство, не требуя внимания. Неоновая подсветка рисует на стенах искажённые смайлики и кляксы: розовые, синие, зелёные. Они ползут по лицу Долорес, когда она устраивается на барном стуле, целуя её скулы и губы. Диско-шар медленно вращается под потолком, оставляя на лицах всех посетителей переливающиеся пятна света калейдоскопа — зрелище завораживающее, почти гипнотическое. Разноцветные гирлянды обвивают колонны и карнизы, создавая ощущение тёплого электрического кокона. На стенах висят старые постеры и плакаты музыкальных групп: AC/DC с их молниями, The Doors с Моррисоном в чёрно-белом величии, Midnight Oil с их яростным протестом, INXS — классика, застывшая в вечном рок-н-ролле. Бумага пожелтела, края порваны, но это только добавляет шарма — как старые фотографии, хранящие память о лучших временах.

[indent] За стойкой стоит молодой бармен с выбритыми висками и дружелюбной улыбкой — татуировка на предплечье, руки быстрые, уверенные, фартук в пятнах. Он кивает Соломону как старому знакомому, вытирая стакан белым полотенцем.

[indent] — Эй, Вайс. Давненько не виделись.

[indent] — Был занят спасением мира, — отвечает Сол с усмешкой, помогая Долорес устроиться на барном стуле. Сол придерживает её за талию, чувствуя под пальцами тепло её тела сквозь тонкую ткань блузки. Он не задерживает руку дольше, чем нужно — помогает, отпускает, садится рядом.

[indent] — Вижу, мир дал сдачи, — бармен оценивающе смотрит на их окровавленную и растерзанную одежду, пластыри и бинты, но без осуждения, скорее с любопытством человека, который повидал всякое.

[indent] — Понедельник, — пожимает плечами Соломон, устраиваясь на соседнем стуле. Кожа стульев прохладная, приятная после жары. — Гимлет, пожалуйста. И побольше льда. Сегодня мне его очень не хватало.

[indent] Долорес заказывает олд фэшн с цедрой апельсина и распускает волосы, и Сол невольно следит за этим движением — как резинка соскальзывает, как кудрявая копна падает на плечи, рассыпается по спине тёмным водопадом. Блики неона играют на прядях — розовый, синий, зелёный, снова розовый.

[indent] Красива. Слишком красива для этого места. Для этого вечера. Для него.

[indent] Соломон отводит взгляд, когда бармен ставит перед ними вазочку с орешками — арахис в скорлупе, солёный, хрустящий. Долорес начинает жадно жевать, и Сол чувствует, каа его пустой желудок напоминает об этом глухим урчанием, голодным и недовольным. Хватает несколько орехов, раскалывает скорлупу большим пальцем, отправляет в рот — соль щиплет язык.

[indent] Настроение у Вайса — спокойное, расслабленное, почти медитативное, несмотря на то, что обезболивающее потихоньку отпускает. Голова раскалывается тупой пульсирующей болью где-то за глазами, каждый удар сердца отдаётся волной дискомфорта. Мысли ощущаются тяжёлыми и одновременно лёгкими, липкими как сладкая вата — расплываются и не хотят выстраиваться в чёткие линии. Тело требует сна, еды и недели отпуска, желательно в холодильнике. Но всё хорошо, все живы, не ранены критически. Карьера продолжается, задержанные в камерах, рапорт будет завтра. Всё идёт по плану — и это, в общем-то, уже победа. Всё остальное — белый шум.

[indent] Долорес поворачивается к нему, облизывая губы, солёные от орехов, и просит Соломона рассказать о себе. Сол делает глоток гимлета — холодного, с горчинкой джина и кислинкой лайма, алкоголь обжигает горло приятным теплом. Лёд звенит в стакане, мелодичный звук, почти музыкальный. Вайс пожимает плечами:

[indent] — Особо нечего рассказывать, если честно. Живу на работе. И, судя по всему, однажды на работе и умру. Вот и вся биография.

[indent] Но Долорес смотрит на него с таким откровенным любопытством — глаза внимательные, в них отражаются неоновые блики, — что Сол понимает: отделаться шуткой не получится. И тут она вдруг хмурит брови, прикусывает нижнюю губу и произносит что-то о том, что это не свидание. Голос мягкий, но без колебаний. Что-то про служебные романы и про то, как это неправильно. Её метафора грубая, но точная. Она переживает, что он неправильно поймёт? Или боится испортить рабочие отношения? Конечно, два копа, кровь, бар, неоновый свет… И Долорес говорит «это не свидание», ведь это такой классический сюжет, где все притворяются, что ничего не чувствуют, пока не… Сол моргает, потом качает головой — не обиженно, а понимающе, с лёгким облегчением даже. Долорес права. Служебный роман — это быстрый способ похоронить карьеру, отвлекаясь на личную жизнь. Вайс поднимает руку в примирительном жесте:

[indent] — Долорес, — говорит он спокойно, — я пошутил. Я не собираюсь к тебе всерьёз подкатывать. Мне самому не нужна слава человека, который клеится к молодым копам-американкам, приехавшим покорять горы амбиций.

[indent] Он делает ещё глоток, смотрит на неё прямо, без двусмысленности, без намёков — просто честно, как один профессионал другому.

[indent] — Я присматриваюсь к креслу капитана, когда старина Маккензи отправится на покой. И моя репутация должна быть кристальной. Понимаешь?

[indent] Сол улыбается — легко, без напряжения, как будто они обсуждают прогноз погоды на завтра: январская адская жара, не забудьте взять солнцезащитный крем.

[indent] — Так что всё в порядке. Это не свидание. Это профессионально-дружеский вечер в баре. Тем более, народ из участка порой собирается в одном пабе всем составом после особо успешных дел или по праздникам. Мы вдвоём просто опередили график.

[indent] Соломон не хочет, чтобы Долорес чувствовала себя неловко. Эта женщина сегодня гналась за подозреваемым на раненой ноге и не подала виду. Она заслуживает спокойного вечера без лишних сложностей. Да и самому ему ни к чему проблемы.

[indent] — А теперь, — Сол поворачивается к Долорес, опираясь локтем на стойку, барная поверхность прохладная под рукой, липкая от пролитого пива, — возвращаемся к твоему вопросу.

[indent] Вайс смотрит в стакан, покручивает лёд — кубики звякают о стекло, мелодично, ритмично. Музыка в баре меняется — что-то более медленное, томное, с женским вокалом, обволакивающим, как дым. И этот звук, этот расслабленный гул голоса вдруг выдергивает из памяти чёткий, как утренний свет, эпизод. Утренний брифинг. Голос Марка: «...он в полицию попал через постель, то есть, какого-то дядьку своего» И затем — взгляд Долорес, прямой и испытующий, её слова, брошенные с деловитой небрежностью: «...ставить на место всяких нежных мальчиков, которые получили должность через связи родителей».

[indent] Соломон смотрит на неё, сидящую рядом, на её профиль, освещённый неоновой синевой. И понимает, что сейчас, в этой неестественной близости, рождённой общей кровью рабочего дня — идеальный момент. Не для оправданий, нет. Для ясности. Если уж им работать вместе, то пора все карты на стол.

[indent] — Я местный, родился здесь, — начинает Сол, голос ровный, без лишних эмоций, как будто рассказывает чужую историю. — Сразу после школы свалил из дома. Бродяжничал год-два, работал кем придётся — официант, посудомойщик, курьер, грузчик, докер. Да, те самые доки, где мы сегодня были. Мог бы там и остаться, если бы не встретил одного человека.

[indent] Он выдерживает паузу, делая глоток гимлета — джин вновь обжигает горло, лёд тает, разбавляя напиток. В зале кто-то смеётся — громко, заразительно, звук отскакивает от стен.

[indent] — Офицер Харви. Я случайно оказался в нужном месте в нужное время, помог ему в одном деле. А он вытащил меня со дна, поспособствовал поступлению в академию, стал… ментором.

[indent] Может, даже отцом, которого никогда не было. Вайс не говорит этого вслух — он Крюгер даже дня не знает, чтобы впускать её так глубоко. Сол молчит секунду, потом продолжает, обходя опасную тему стороной.

[indent] — Пять лет назад Харви умер от рака, три месяца от диагноза до похорон. Без него… — он пожимает плечами, — непонятно, где бы я был сейчас. Но вряд ли меня ждало хорошее будущее. Может, работал бы в порту. Или сидел бы за какую-нибудь глупость.

[indent] Он крутит стакан в руках, наблюдая, как свет преломляется в жидкости — лаймовый, тёплый, живой.

[indent] — После академии сразу пошёл работать в участок. Сейчас жизнь состоит из работы и работы, иногда из барбекю и сёрфинга на выходных. Семьи не планирую, не хочу отвлекаться. Карьера — это всё, что у меня есть. И я не собираюсь её терять.

[indent] Сол замолкает, допивает гимлет залпом, ставит пустой стакан на стойку. Бармен молча наливает ему ещё один — без вопросов, без комментариев. Профессионализм высшей пробы. Сол поворачивается к Долорес — неоновый свет скользит по её лицу — розовый блик на скуле, синий на подбородке, зелёный в волосах. Хочется прикоснуться к свету.

[indent] Не думай об этом.

[indent] Вайс делает глоток из нового стакана — лёд ещё не растаял, напиток крепкий, обжигающий, — и мягко переводит тему:

[indent] — Так, теперь твоя очередь. Расскажи мне о Нью-Йорке и почему тебя занесло на службу, — он смотрит на Долорес с искренним любопытством, без притворства. — А ещё какое лучшее дело было? То, которое вспоминаешь и до сих пор ржёшь, пока никто не видит.

[indent] Он делает паузу, голос становится чуть серьёзнее, тише — почти доверительным.

[indent] — И худшее. То, после которого хочется проклинать весь свет и всех людей.

[indent] Что-то будто подсказывает, что она поделится. Он открылся — теперь её очередь. Так работает доверие. Постепенно, осторожно, как строительство моста. Соломон смотрит на Долорес, ждёт, крутит стакан в руках. Музыка играет, диско-шар крутится, неоновые блики танцуют по стенам. Где-то в углу влюблённая пара целуется, не обращая внимания на окружающих. Жизнь продолжается — горько-сладкая как гимлет на языке, как этот вечер, который не хочется заканчивать. И Сол понимает, что ему хорошо здесь. Рядом с Долорес. В этом баре. В этом моменте.

[indent] Но нельзя привыкать — это просто хороший вечер после тяжёлого дня. Завтра всё вернётся на круги своя.

[indent] …но что, если нет?

[indent] Сол игнорирует внутренний голос, делает ещё глоток и улыбается Долорес — просто, без задней мысли, как напарник напарнику. И где-то в глубине сознания, в той части, которую Сол старательно игнорирует, сияет мысль: она чертовски красивая, особенно в свете неона, с этими бликами на лице и кудрями, падающими на плечи.

[indent] Но Сол гасит эту мысль, как окурок в пепельнице. Не сейчас. Не здесь. Никогда. 

[indent] [Он зашёл в бар, думая, что отличный шутник и всё держит под контролем. Он вышел из бара влюблённым. Шесть месяцев — вот сколько понадобилось, чтобы капитулировать с предложением руки и сердца].

♫

[indent] Сол сидит, откинувшись на спинку стула, и слушает. Его пальцы медленно вращают стакан, лёд уже почти растаял, превратившись в мутные островки. Бар наполнен гулом голосов, музыкой, доносящейся из старой колонки, и запахом старого дерева, смешанным с ароматом цитрусовой цедры. Долорес протягивает Солу сигарету — та зажата между указательным и средним пальцами, фильтром к нему. Жест естественный и простой, как передать напарнику ручку или документ. Его пальцы касаются её пальцев на долю секунды — лишь ровно настолько, чтобы забрать сигарету. Он подносит к губам, делая неглубокую затяжку. На фильтре чувствуется слабый, но отчётливый привкус апельсина, а сам дым горький, тёплый, успокаивающий. Сол задерживает его на секунду в лёгких, чувствуя, как никотин тонкой волной растекается по крови, слегка кружа голову, а потом выпускает дым в сторону, подальше от Долорес.

[indent] Вайс слушает историю про музейных грабителей, и по мере того как Долорес говорит, его губы сами собой растягиваются в улыбке. Сначала это лишь лёгкая усмешка, но с каждым новым поворотом сюжета улыбка становится всё шире. Когда Долорес доходит до кульминации, Соломон тихо смеётся, качая головой. Звук смеха — низкий, хрипловатый — тонет в общем гуле бара.

[indent] — Гениально, — говорит он с искренним восхищением. — Это же классика социальной инженерии. Люди видят то, что ожидают увидеть. Держу пари, эти ребята могли бы вынести половину экспонатов, если бы не пожадничали.

[indent] Он представляет эту картину с почти кинематографической чёткостью: музей, залитый ровным дневным светом, пронизывающим пыльный воздух, охранники с рациями и скучающими лицами. А мимо них, не спеша, проходят воры с украденными шедеврами в руках, и никто даже бровью не повёл. Абсурдно. Смешно. И по-человечески глупо, а оттого — до боли реалистично. Мозг всегда ищет шаблоны, цепляется за знакомые символы. Жёлтый жилет — «рабочий», «свой». Критическое мышление отключается, остаётся лишь удобный ленивый шаблон. Целое искусство обмана, построенное на этой человеческой слабости.

[indent] Но когда Долорес переходит к худшему делу, улыбка на лице Сола мгновенно гаснет, словно кто-то щёлкнул выключателем. Он видит, как она замолкает, прикусывает губу, как голос становится тише, тяжелее, как слова выдавливаются сквозь сжатые зубы. Она говорит о документах, о рапортах, о том, что всё было чисто, что закон не нарушали. Говорит это так, будто читает заученный текст, механически, без эмоций. Лицо ледяное, спокойное, но под ним бурлит бешеная стихия, и Сол это видит. Чувствует. Она подписала документы. Её заставили. Угрожали. Возможно, карьерой. Возможно, жизнью. Она связана молчанием.

[indent] Сол хочет что-то сказать. Что-то, что сможет если не исцелить, то хотя бы стать опорой. Но прежде чем он успевает подобрать нужные слова, Долорес фыркает, резким движением потирает шею — жест нервный, защитный — и переводит разговор. Сол смотрит на неё секунду — долгую, тяжёлую секунду, в которой он читает всё: и боль, и гнев, и ту неподъёмную тяжесть, которую она тащит на своих плечах. Потом кивает, коротко и почти незаметно. Поднимает свой стакан. В его гимлете осталось уже немного, лёд почти растаял, кусочек лайма лежит на дне, как маленький зелёный трупик.

[indent] — За охуенный новый день, — повторяет Соломон, голос твёрдый, без иронии. — За павшую рубашку. За нас.

[indent] Дзинь-дзинь, стаканы встречаются со звонким звуком, который на мгновение перекрывает шум бара. Бармен на другом конце стойки поднимает свой стакан с водой и салютует им с лёгкой понимающей улыбкой. Немое братство тех, кто знает: иногда единственное, что можно сделать — это выпить и на время забыть. Сол делает глоток, сладость сахарного сиропа смешивается с терпкой горчинкой джина.

[indent] Вайс лезет в душевные раны — Долорес сама решит, когда и с кем говорить. Сейчас его задача — отвлечь её, вернуть в настоящее, в этот бар, в этот вечер.

[indent] — Хватит депрессняка, — Сол ставит стакан на стойку с лёгким стуком. — Давай я расскажу тебе про наших. Чтобы ты знала, с какими психами предстоит работать.

[indent] Соломон облокачивается локтём на стойку, устраиваясь поудобнее. Музыка в баре сменяется — теперь играет что-то более живое, с заводным гитарным риффом, женским вокалом и чёткими ударами барабанов. Диско-шар под потолком крутится быстрее, и блики света скачут по стенам, по лицам посетителей, как стайка пьяных светлячков.

[indent] И он рассказывает. Обо всём смешном и нелепом, что приходит в голову. Про Марка и тот шторм, когда они вылавливали двух подростков-идиотов, решивших, что сёрфинг во время урагана — охуенная идея. Про то, как пацаны цеплялись за доску и орали про акул, а один реально обоссался — прямо в океане, где вокруг и так одна вода. Про пари с Кейт, из-за которого Сол три дня молчал на работе и общался только записками, чем чуть не свёл Маккензи с ума. Про свой первый день, когда кэп отправил его домой за галстуком, а у Сола галстука не было вообще и никогда — пришлось со всех ног бежать в магазин и покупать первую попавшуюся розовую хрень с фламинго. Про Марка, который разогрел рыбу в микроволновке участка, после чего ему чуть не устроили всеобщее линчевание. Про рождественский выезд всем составом на коттедж у берега — барбекю, пиво, сёрфинг, загар под зонтиками, пляжный волейбол, водные лыжи, соревнование по метанию бумеранга, где Джейк умудрился попасть себе по шарам — но не критично, через год он всё же стал отцом.

[indent] Сол не рассказывает о другом. О тяжёлых и паршивых днях, когда лежишь в постели, смотришь в потолок и думаешь, что борешься с ветряными мельницами, а люди — дерьмо. О десятках трупов на дне залива, которые пришлось вылавливать с аквалангом — опухшие, изгрызенные рыбами и крабами, с пустыми глазницами и раздутыми животами. О контейнерах с тайскими подростками, проданными в сексуальное рабство — их глаза пустые, мёртвые, даже когда они ещё живы, их тела истощённые, покрытые синяками и ожогами от сигарет. О терроризме и пиратстве, о взрывах и заложниках, о крови на палубах катеров и криках, которые слышны даже сквозь шум моря и рёв двигателей. О днях, когда приходишь домой и не можешь заснуть, потому что закрываешь глаза — а там, в темноте и тишине, мёртвые лица, и ты знаешь их имена, и знаешь, что не спас, не успел, не смог.

[indent] Этого говна ещё будет предостаточно. Но не сегодня. Не в этот вечер. Сегодня они просто два копа, которые заслужили немного покоя.

[indent] Они пьют. Болтают. Смеются. Час проходит незаметно — время становится тягучим, как мёд, как сахар на языке, как музыка, что льётся из колонок. Бармен меняет пластинки, неоновые огни мерцают, диско-шар крутится, люди вокруг живут своими жизнями, и мир продолжает вращаться. В какой-то момент Соломон достаёт блокнот снова — тот самый, потрёпанный, — и кладёт его между ними на стойке.

[indent] — Набросаем черновик, — говорит он, щёлкая ручкой. — Пока мы ещё помним, что вообще произошло.

[indent] Они начинают писать — поочерёдно, передавая ручку друг другу, как эстафетную палочку. Прибытие на причал номер семь, опрос свидетелей, информация от Тане Хикарэ о двух подозреваемых, попытка задержания, преследование, сопротивление с применением импровизированного оружия. Детектив Вайс получил травму головы, детектив Крюгер — ранение ноги. Оба ранения не критические. Подозреваемые задержаны и доставлены в участок для дальнейшего разбирательства.

[indent] Почерк Сола — размашистый, но на удивление аккуратный, хотя строки всё равно немного ползут вверх странице. Он делает глоток текилы санрайз — новый заказ, освежающий, ледяной — и случайно проливает немного на блокнот. Жидкость растекается по бумаге, оставляя липкое пятно, пахнущее гренадином и апельсином.

[indent] — Круто, — Сол смеётся. — Теперь Маккензи подумает, что мы писали пьяными.

[indent] Они продолжает писать, обходя мокрое пятно, дописывает последние строчки. Черновик готов — насколько это возможно в баре, под неоновыми огнями и под градусом. Завтра перепишут начисто, добавят детали, уберут опечатки. Но основа есть.

[indent] — Кстати, готовься, — говорит Вайс, не поднимая глаз от блокнота. — Тане точно обвинит нас в расизме. Он коренной, плюс парень — азиат. Скажет, что мы их задержали только потому, что они не белые. Классика.

[indent] Соломон закатывает глаза.

[indent] — Хотя на самом деле мы их задержали, потому что они, сука, убегали. Но это, видимо, не аргумент.

[indent] Рапорт — это ведь формальность. Главное, что вы оба живы.

[indent] А потом — караоке.

[indent] Сол не знает, кто первый предложил эту идею — может, он сам, может, Дора, а может, просто порыв, витавший в воздухе между третьим и четвёртым коктейлем. Но внезапно они оба оказываются перед микрофонами — сидя на барных стульях, потому что ни танцевать, ни прыгать им не светит: у Долорес бинты на ноге, у Сола голова раскалывается с новой силой. Бармен включает трек, гитара рычит из колонок, барабаны бьют ритм, женский вокал — хриплый, задушевный, отчаянный, строки вспыхивают на экране телевизора.

Oh, your eyes spinning 'round my head
And, oh, this light is on, ooh, yeah, on, ooh, yeah

[indent] Голос Вайса звучит неожиданно ровно — не идеально, но с душой, с настроением, без надрыва. Просто хорошо, по-человечески. Он покачивается в ритм, барный стул скрипит под ним, музыка обволакивает, заполняет пространство, и Сол чувствует, как напряжение уходит из плеч, из шеи, из всего тела. Голос Долорес рядом — и Сол ловит себя на мысли, что ему нравится слушать, как она поёт. Их голоса переплетаются, создавая гармонию — не идеальную, но искреннюю. Люди в баре оборачиваются, кто-то улыбается, кто-то снимает на телефон, кто-то аплодирует. Бармен подпевает за стойкой, полируя стаканы в такт музыке.

And I will open my heart
And I will only for you

[indent] Когда песня заканчивается, Соломон откидывается на спинку стула, тяжело дыша, смеясь.

[indent] — Мы точно не поедем на Евровидение, — говорит он, голос чуть хриплый от пения. — Но можем попытать удачу на местных конкурсах, вдруг нас возьмут из-за харизмы. Или из жалости. Я не гордый, а ты?

[indent] Часы пролетают незаметно, и бармен начинает намекать, что заведение закрывается — вытирает стойку особенно тщательно, выключает половину гирлянд. Соломон смотрит на часы — чёрт, уже поздно. Солнце давно село, за окнами — тёмно-синяя гладь ночи, расшитая огнями города.

[indent] Они выходят на улицу — воздух прохладный, наконец-то можно дышать полной грудью. Жара отступила, оставив после себя лишь тёплую духоту, которая окутывает город. Улицы живут ночной жизнью — неоновые вывески, фонари, фары проезжающих машин, витрины магазинов, светящиеся окна квартир. Море огней, электрическое пламя цивилизации, которое никогда не гаснет. Люди идут по тротуарам — пары, компании, одиночки, каждый погружён в свой мир. Где-то играет музыка, где-то смеются, где-то ругаются. Город дышит, пульсирует, живёт.

[indent] Соломон идёт медленно, подстраиваясь под темп Доры, всё ещё поддерживает её за локоть, чувствуя тепло кожи сквозь ткань блузки. Наконец доходят до точки неподалёку от метро — вход в подземку светится жёлтым светом, вывеска мигает. Сол останавливается, оборачивается к Доре. Достаёт телефон из кармана, разблокирует, открывает приложение убера и протягивает, напрочь забывая, что она успела зарядить свой мобильник.

[indent] — Вызывай машину до дома, — говорит он. — Я на метро.

[indent] Сол смотрит на Долорес — неоновый свет от вывески метро окрашивает щёку в жёлтый цвет, волосы развеваются на лёгком ветру. Дора выглядит… живой. Настоящей. Не идеальной, не безупречной, а просто живым человеком, который прошёл через дерьмовый день, выжил и спел в караоке.

[indent] Солу не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Но он должен. У всего есть конец.

[indent] — До завтра? — спрашивает Сол, и голос звучит мягче, чем он ожидал.

♫

[indent] Вагон метро грохочет по рельсам — ритм мерный, монотонный, усыпляющий, как колыбельная для взрослых, у которых за плечами слишком долгий день. Лампы под потолком гудят низкочастотным гулом, бросая холодный белый свет на пластиковые сиденья и на усталые, безразличные лица пассажиров. Сол сидит у окна, прислонившись виском к прохладному стеклу. За ним — кромешная тьма туннеля, и в ней плавает его собственное отражение — размытое, призрачное, с белым пластырем на лбу, похожее на фото из криминальной хроники. Вагон качается на поворотах, колёса скрежещут по старым рельсам, где-то с потолка методично капает вода, оставляя тёмные пятна на грязном полу.

[indent] Веки тяжёлые. Так и подмывает закрыть глаза, провалиться в забытье прямо здесь, на этом неудобном сиденье, под гул поезда и гипнотический перестук колёс. Но Соломон не закрывает. Он знает: стоит ему это сделать — и его пьяный переутомлённый мозг, лишённый внешних раздражителей, начнёт самозабвенно прокручивать киноплёнку сегодняшних воспоминаний. И если утро и день ещё можно относительно безопасно пережить заново — скучный брифинг, вонючий причал, адреналиновая погоня, острая головная боль, стены больницы, — то вечер... Вечер — это минное поле, куда сознанию соваться категорически не стоит. Не нужно об этом думать.

[indent] Но уже думает. Уже вспоминает. Образы всплывают сами собой, без разрешения.

[indent] Огни диско-шара, разбрасывающие по стенам и лицам цветные зайчики. Блики, скользящие по скулам Доры, по влажным от коктейля губам, по тёмным завиткам-ракушкам волос. Её улыбка — широкая, неприкрытая, без намёка на фальшь, заразительная, тянет самому улыбнуться.

[indent] Вкус олд фэшн и гимлета на общей сигарете — апельсин и лайм, никотиновый дым, лёгкая горечь и сладость, оставшиеся на фильтре. Непрямой поцелуй, которого не было, но который ощущался кожей.

[indent] Караоке, микрофон в её руке, её голос, громкий и уверенный, прямо у него над ухом. Дуэт, дыхание смешивается, плечо к плечу, бедро к бедру. Чёртов рапорт, склонившись над одним листом, передают друг другу ручку — пальцы касаются на миг, оставляя призрачное тёплое воспоминание.

[indent] Дорога до метро — то обнимаясь для равновесия, то отпуская, её рука на его сгибе локтя, его ладонь на её талии — простая поддержка, ничего более, ничего лишнего. Всё правильно. Всё по регламенту.

[indent] И последнее: «Увидимся?» — «До завтра».

[indent] И одна-единственная капля сожаления перед упущенной возможностью.

[indent] Просто коллеги, которым важно, чтобы были границы. Потому что они живут работой, дышат ей, а амбиции — тот кислород, без которого они задохнутся.

[indent] Долорес чётко обозначила — это не свидание. Соломон тут же подхватил эту мысль. Ни к чему сложности. Они понимают друг друга с полуслова — и понимают взаимное желание не отвлекаться от службы, этой единственной реальности, из которой сотканы их жизни. Это правильно. Это разумно. Это единственно возможный путь. Так что всё, что он успел почувствовать рядом с ней — внезапный трепет, глупый восторг, острое восхищение, простое человеческое тепло — всё это неуместно. Всё это нужно задавить, похоронить, забыть.

[indent] Но ты не хочешь забывать. Ты хочешь вспоминать снова и снова, перебирать эти моменты по кругу.

[indent] Сол утешает себя тем, что всё проходит. И чувства — тоже. Особенно такие спонтанные, импульсивные, взращённые на адреналине прошедшего дня и вечерним алкоголем. Простая химия, гормоны, эндорфины и прочий биологический мусор. Ничего серьёзного. Через неделю, максимум две, Вайс будет вспоминать этот вечер с лёгкой снисходительной усмешкой. Всё пройдёт — нужно лишь подождать.

[indent] Вагон с визгом тормозит. Двери открываются, пассажиры выходят, входят новые, принося с собой запахи пота, парфюма и вечернего города. Сол смотрит в своё отражение в стекле, не видя его. Двери закрываются, вагон с рывком трогается.

[indent] А она красивая. Особенно когда смеётся.

[indent] — Нет, нет, нет, — тихо шепчет Сол, пытаясь выгнать из сознания образ.

[indent] И только тогда до него доходит, что за окном проплывает его станция — знакомые огни, знакомый выход.

[indent] — Твою мать!

[indent] Вайс вскакивает, но поезд уже набирает скорость, увозя его в неверном направлении. Следующая остановка только через семь минут. Соломон ругается сквозь зубы, падает обратно на сиденье, с силой трёт лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него и усталость, и глупую улыбку, и всё остальное. На следующей станции он выскакивает, пересаживается на встречный поезд и едет обратно, домой.

[indent] Дома пусто. Тишина густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь гулом холодильника. И от этой тишины становится немного одиноко. Сол заводит будильник на полчаса раньше — нужно успеть утром в душ, смыть с себя этот день, — и падает в постель, не раздеваясь. Футболка остаётся. Джинсы остаются. Плевать.

[indent] Соломон проваливается в сон почти мгновенно. Ему снятся блики диско-шара. И карие смеющиеся глаза.

~

[indent] Сол заходит в участок с утра — помятый, невыспавшийся, что, впрочем, является его естественным утренним состоянием. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди, рубашка на этот раз бирюзовая с жёлтыми ананасами, глаза слипаются немилосердно. В руках — картонный поднос с кофе из того же кафе на углу, Джейми уже знает заказ наизусть и лишь кивает, видя его приближение.

[indent] — Доброе утро, солнышки, налетайте, — сонно бормочет Сол, раздавая стаканчики. — Гляссе, шарик мороженого вместо кондиционера — вызовите мастера уже, кто-нибудь. Капучино с мятным леденцом, ритуал по осквернению кофе. Карамельный капучино, чтобы жизнь казалась слаще…

[indent] Он оборачивается, ищет глазами Долорес. И тут же видит её руку, уже поднятую в воздух — она даже не смотрит в его сторону, просто знает, чувствует, что он рядом с кофе. Сол невольно улыбается, протягивает ей тот самый бамбл. Холодный стаканчик, с которого стекают капли конденсата, трубочка торчит из крышки.

[indent] — Держи, Крюгер.

[indent] Она поворачивается и улыбается ему — обычная, рабочая улыбка, — и Сол чувствует, как в душном помещении участка становится отчего-то ещё жарче.

[indent] Прошёл почти месяц. Должно было отпустить. Почему не отпустило?

[indent] Утренний брифинг, капитан Маккензи распределяет задания, Сол слушает вполуха, разглядывая трещину на потолке. Патруль. Снова патруль. Скучно, жарко, предсказуемо. Но по крайней мере Вайс будет за рулём — Сол поднимает руку в салюте, когда капитан называет их фамилии:

[indent] — Сэр, я готов принять мученическую смерть от пули, но не готов принять смерть позорную, будучи пассажиром, когда детектив Крюгер управляет транспортным средством, — говорит он с каменным и невозмутимым лицом.

[indent] София фыркает. Марк давится своим мятным кофе. Сол переглядывается с Долорес, отвечает ей лёгкой, почти незаметной усмешкой. Они выходят из конференц-зала — она идёт рядом, почти в ногу, и Сол думает о том, что последний месяц психически изматывает его всё сильнее и сильнее.

[indent] Ты думал, что забудешь. Ты был уверен, что пройдёт. Но ничего не прошло. Наоборот. Ты по уши втрескался.

[indent] Между ним и Долорес существует что-то вроде негласного договора. Никаких прямых подкатов, никаких откровенных намёков. Потому что им не нужны ни отношения, отнимающие время и силы, ни сплетни, которые неизбежно поползут по участку. Ничего подобного. Всё строго профессионально. Всё правильно.

[indent] Но какие-то крошечные, почти невидимые моменты всё равно проскальзывают сквозь эту броню.

[indent] Долгий, затянувшийся взгляд в курилке, когда оба замолкают посреди разговора. Обмен сигаретой — не специально, просто естественным жестом, как будто они делали это сто лет.

[indent] Случайное прикосновение. Дора читает материалы дела, Сол наклоняется поближе, чтобы видеть тот же текст — и его рука сама собой ложится ей на плечо. И лежит там на несколько секунд дольше, чем того требует ситуация.

[indent] Кухня участка. Сол греет в микроволновке лазанью, Дора наливает себе кофе из вечно подтекающего аппарата. Оба прибора стоят на одной столешнице. Они оказываются бок о бок, бедро к бедру.

[indent] Лифт после работы. Едут вниз, в кабине метр на метр тесно. Сол смотрит на кнопки, на экран с меняющимися номерами этажей, в телефон, куда угодно, только не на Долорес.

[indent] Все эти мелкие, ничего не значащие моменты накладываются друг на друга, как слои краски. И чувства не проходят. Они только крепчают, как корни, медленно, но верно врастающие в каменистую почву. И самое паршивое то, что их не получается контролировать. Но можно, по крайней мере, контролировать свои действия. Держать дистанцию.

[indent] Сол просто смиряется с этим внутренним хаосом. Если уж не перестать чувствовать, то оставаться тактично-профессиональным — в его силах. Не пересекать границы. Не делать первый шаг. Не разрушать то равновесие напарников, что они выстроили.

[indent] А ещё он постоянно напоминает себе: командировка Долорес не будет здесь вечной. Это мысль одновременно утешающая и ужасающая. Она вернётся в Америку, и тогда всё это точно закончится. Так и не начавшись. Можно просто подождать, перетерпеть, просто дождаться, пока она уедет, и тогда можно будет, наконец, выдохнуть.

[indent] Ты не хочешь, чтобы она уезжала.

[indent] — Идея с чтением по ролям мне нравится, — отвечает Вайс. — Но кто будет рассказчиком?

[indent] Они садятся в патрульную машину. Сол за рулём, Дора — на сиденье штурмана рядом, кофе оставляют в подстаканник. Двигатель заводится с натужным рычанием, кондиционер, как всегда, работает через раз, выдувая тёплый, спёртый воздух. Рация на торпедо шипит и потрескивает белым шумом. Сол усмехается, поворачивая ключ зажигания и выруливая со стоянки на залитую солнцем улицу.

[indent] — Жаль, карты не взял — могли бы ещё сыграть в покер. Хотя ты бы всё равно выиграла — мой покерфейс не достоин песен Леди Гаги.

[indent] Он делает паузу, бросая взгляд на Долорес, и усмешка становится чуть ироничнее.

[indent] — Вариантов, чем поинтереснее заняться в патрульной машине, у нас всё равно нет, так что…

[indent] Сол не успевает договорить — рация взрывается резким, тревожным треском и голосом диспетчера, сорванным от срочности:

[indent] — Код ноль один, ноль шесть, пятьсот один, перестрелка в жилом доме, угол Пятой и Мейн! Повторяю — перестрелка! Все свободные экипажи!

[indent] Сол мгновенно выпрямляется в кресле, теряет всякие крохи веселья, хватает рацию.

[indent] — Детектив Вайс, детектив Крюгер, десять-четыре.

[indent] Он бросает взгляд на Долорес — короткий, острый, полный того самого профессионального понимания, что стирает все лишние мысли.

[indent] — Меняемся.

[indent] Сирена включается с протяжным нарастающим воем, и машина срывается с места, вливаясь в поток машин, а вся скука, все мысли и все глупые ненужные чувства мгновенно испаряются.

♫

[indent] Участок пуст. Тихо. Лампы гудят над головой — монотонно, навязчиво, холодный белый свет заливает помещение, делая всё плоским и безжизненным. За окном темнота — плотная, южная, разбавленная лишь жёлтыми пятнами уличных фонарей, которые бросают на асфальт круги света, похожие на лужи расплавленного золота. Город живёт своей ночной жизнью — гудят машины, смеются пьяные, играет музыка из открытых окон баров, лает собака, — но в сорок первом участке время будто застыло в формалине.

[indent] Сол сидит за столом, смотрит на лист бумаги перед собой — белый и с напечатанными строками формы для заполнения. Поля пусты, ждут, когда он впишет туда факты, даты, имена, обстоятельства, выводы. Но Сол не пишет — просто смотрит. Взгляд расфокусированный, блуждающий — от бумаг к стене с плакатом о технике безопасности, к окну с решёткой, к потолку с лампами и вентиляцией, снова к бумагам. Круг замыкается. Повторяется. Гипнотизирует. Ручка в руке отбивает ритм по столу — тук-тук-тук, монотонный, бессмысленный звук, похожий на сердцебиение. Соломон должен заполнить форму, но мозг отказывается. Он не ел с утра. Он не спал нормально месяц. Адреналин ещё циркулирует в крови. Сердце стучит чуть быстрее, чем нужно. Он всё ещё в режиме «бей или беги», хотя опасность прошла.

[indent] Ты боишься. Боишься закрыть глаза и снова увидеть то дуло пистолета.

[indent] Капитан Маккензи заглядывает в дверь — силуэт в проёме, тень на фоне света из коридора. Оценивающе смотрит на них с Долорес — долгий, понимающий взгляд человека, который повидал достаточно копов после дерьмовых смен:

[indent] — Точно хотите задержаться? — спрашивает он устало, но без давления. — Можете доделать завтра.

[indent] Сол поднимает голову — движение медленное, шея затекла, — моргает, возвращаясь в настоящее из какого-то далёкого места, где хрустит стекло по ногами и звучит выстрел.

[indent] — Да, сэр, — говорит он, отмечая как-то на периферии сознания, что собственный голос на удивление ровный. — Лучше закончить сейчас, чем откладывать на утро.

[indent] Маккензи кивает — медленно, понимающе, без дальнейших вопросов. Он уже достаточно долго работает и видел слишком много, чтобы не знать: иногда людям нужно побыть в участке подольше, чтобы не нести домой то дерьмо, что случилось на улицах, чтобы оставить его здесь, между этих стен.

[indent] — Ладно. Не засиживайтесь. И выключите свет, когда уйдёте.

[indent] Дверь закрывается с тихим щелчком, шаги удаляются по коридору, затихают, растворяются в ночной тишине. Остаются только они вдвоём — Соломон и Долорес. Гул ламп становится громче, навязчивее, почти невыносимым. В зоне отдыха капает вода из крана над раковиной — кап-кап-кап, ритмичное, медитативное. Сол слышит своё дыхание. Дыхание Доры. Скрип стула, когда кто-то из них шевелится. Шелест страниц.

[indent] Сол снова смотрит на бумагу — пытается сосредоточиться, вспомнить, что нужно написать, как формулируется это блядское дерьмо, какие слова используются для описания того, как ты почти умер сегодня. Но в голове стоят только два звука — хруст и выстрел.

[indent] Окровавленный наркоман под его руками — парень лет двадцати, может меньше, лицо восковое, губы синие, глаза закатились. Кровь тёплая, липкая, пропитывает ткань рубашки, стекает между пальцев Вайса, пачкает его ладони. Соломон зажимает рану — пулевое отверстие в животе, кровь пульсирует в такт сердцебиению, — давит, пытается остановить кровотечение. Бесполезно. Кровь продолжает сочиться, тёплая и густая. Вряд ли выживет, пуля задела что-то важное, печень или селезёнку. Он истечёт кровью до приезда медиков. Но Сол всё равно пытается. Потому что это его работа, потому что этот обдолбыш тоже человек, даже если цена ему как говна куску, живущему от дозы до дозы, даже если это он, возможно, устроил перестрелку.

[indent] Сол говорит в рацию — голос ровный, профессиональный, как будто это обычный день:

[indent] — Первый этаж, западное крыло. Раненый, огнестрел в живот. Нужна помощь

[indent] Рация трещит в ответ — подтверждение, медики в пути, три минуты. Три минуты — это вечность, когда кровь вытекает из человека, как вода из дырявого ведра.

[indent] Здание воняет. Узкие коридоры, обшарпанные стены с облупившейся краской, линолеум, истёртый до дыр. Разруха. Бедность. Окна разбиты, стёкла везде, поблёскивают в свете фонарика. В углах валяются шприцы, пустые банки пива, бутылки дешёвого виски. На стенах граффити — хуй знает что, какие-то символы, ругательства, имена. Жизнь на отшибе цивилизации, где люди существуют, а не живут.

[indent] Соломон концентрируется на ране. Давит. Считает секунды. Парень хрипит, захлёбывается кровью. Где, блядь, медики?

[indent] А потом — хруст стекла под чьими-то ногами. Тихий, почти незаметный, едва различимый за хрипами умирающего, раздающийся где-то позади. Кто-то за спиной. Слишком близко, слишком тихо. Не коллега — коллеги объявляют о своём присутствии.

[indent] И тут же — осознание, холодное и острое, как удар молнии в голову, освещающий всё вокруг ослепительной ясностью. Вайс совершил ошибку. Фатальную. Классическую. Идиотскую. Оказывает помощь раненому, сидя спиной к двери. Спиной. К. Незачищенному. Пространству. Первое правило, которому учат в полицейской академии на самой первой неделе: никогда — н и к о г д а — не поворачивайся спиной к незачищенному пространству. Никогда не садись спиной к выходу. Никогда не теряй контроль над ситуацией. И Соломон нарушил это правило, потому что был слишком сосредоточен на спасении чужой жизни, чтобы подумать о сохранении собственной.

[indent] Ты облажался. Профессионально, тотально, катастрофически облажался. И сейчас заплатишь за это самую высокую цену.

[indent] Сол оборачивается. Медленно. Слишком, невыносимо медленно. Время растягивается, каждая миллисекунда превращается в вечность, и Соломон видит каждую деталь с болезненной кристальной ясностью. Он видит силуэт в дверном проёме — тощий чернокожий парень, весь дёрганый, трясущийся, как марионетка на нитках, которые дёргает невидимый кукловод по имени Ломка. Глаза пустые — наркота выжгла из них всё человеческое. И в руке у него — пистолет, и дуло направлено прямо на Сола. Чёрная дыра, из которой сейчас вылетит кусок свинца и оборвёт всё — мысли, чувства, мечты, планы, карьеру, жизнь.

[indent] Ты не успеешь. Дистанция три метра. Твой пистолет в кобуре. Руки в крови. Ты сидишь. Он стоит. Ты мёртв. Математика проста.

[indent] Сол смотрит в дуло пистолета — и видит свою смерть. Она смотрит на него оттуда, из чёрной пустоты ствола, холодная, безразличная, неизбежная. Это последнее, что он видит в жизни. Последнее. Конец истории Соломона Вайса, который родился в Сиднее, вырос в боганской нищете, выбрался со дна благодаря доброму человеку, стал копом, мечтал о карьере капитана, влюбился за один день и умер на грязном полу в доме наркоманов, потому что совершил глупую ошибку. Абсурдно. Несправедливо. Обыденно.

[indent] Долорес будет винить себя. Будет думать, что могла спасти, но не успела. Это разрушит её.

[indent] Это смерть. Финал. Абсолютное и тотальное ничто, которое сейчас поглотит его, как океан поглощает каплю воды. Пуля промеж глаз, свет гаснет, занавес падает. Всё кончено.

[indent] Нет, блядь, нет-нет-нет-нет, НЕТ—

[indent] Инстинкт самосохранения кричит, бьётся, царапается изнутри — отчаянно, яростно, бесполезно. Тело напрягается и дёргается, последняя попытка что-то предпринять, но движения слишком медленные, слишком поздние. Сол чувствует, как сердце бьётся так сильно, что вот-вот вырвется из груди, а воздух застревает в горле, отказываясь идти в лёгкие. Как время останавливается, замирает на грани между «ещё жив» и «уже мёртв».

[indent] Это катарсис. Момент абсолютного ужаса и абсолютной ясности. Когда видишь конец и понимаешь, что ничего не успел. Ничего не сказал. Ничего не сделал. Пустота.

[indent] Но темнота не наступает.

[indent] Вместо неё — звук. Выстрел. Оглушительный и разрывающий тишину. Но не тот выстрел, который должен был оборвать Солу жизнь, не тот, который должен был превратить его в труп. Другой. Откуда-то дальше, из-за угла, из того места, где стоит Долорес с поднятым пистолетом и расширенными от ужаса глазами.

[indent] Парень падает — не сразу, не мгновенно, а медленно, как подкошенное дерево, с диким воем, который превращается в хрип. Тело бьётся об пол, пистолет выскальзывает из ослабевшей руки, скользит по грязному линолеуму, оставляя за собой красную полосу. Долорес выбегает из-за угла — лицо бледное, искажённое страхом и яростью. Она отпинывает от наркоши оружие, проверяет пульс — профессионально, быстро, автоматически. Сол видит лицо Доры вблизи — бледное, искажённое страхом и яростью, смесью эмоций, которую невозможно разделить. В глазах блестят слёзы, готовые сорваться, губы дрожат. Долорес цепляется за его рубашку, трясёт, не может остановиться, ругается, обнимает так крепко, что Сол чувствует, как бьётся её сердце — быстро, отчаянно, вразнобой с его собственным.

[indent] И Сол обнимает её в ответ. Руки поднимаются сами собой, обвивают спину Доры, прижимают к себе. Ладони в чужой крови — липкие, дрожащие, пахнущие медью и смертью, — но он обнимает Долорес так крепко, как только может. Потому что она только что спасла его. Вытащила из пасти смерти за секунду до того, как челюсти сомкнутся. Остановила небытие, отодвинула секундную стрелку от полуночи вечного ничто. Он жив не потому, что повезло, не потому, что судьба улыбнулась, не потому, что бог милостив, а потому, что Дора не опоздала. Потому, что она выстрелила. Потому, что она спасла его.

[indent] На фоне слышны звуки — сигналки, сирены, крики, топот ног. Подкрепление прибывает, заполняет дом, берёт ситуацию под контроль. Коллеги забегают в помещение с поднятым оружием, оценивающе смотрят на сцену — двое патрульных копов, один раненый наркоман, один умирающий, кровь на полу. Медики склоняются над раненым, начинают реанимацию. Сол и Долорес встают на ноги — медленно, методично, профессионально. Проверяют оставшиеся комнаты за комнатой. Грязь, мусор, шприцы, пустота.

[indent] Рация на груди трещит, голос диспетчера объявляет отбой сквозь помехи. Всё закончилось. Всех повязали. Можно выдохнуть. Они стоят в пустом коридоре — грязь на лицах, пот на лбу, кровь на руках. Живые. Чудесно живые. И что-то внутри Сола срывается.

[indent] Он разворачивается к Доре — резко, без предупреждения. Шаг вперёд, сокращающий расстояние. Руки поднимаются, хватают её лицо — ладони на щеках, большие пальцы под скулами. И целует.

[indent] Отчаяние и благодарность, смешанные в один ком. Адреналин на грани смерти, который ещё не выветрился из крови. Чувство, с которым он боролся весь месяц, подавлял, запирал, игнорировал, — вырывается наружу, как вода через прорванную плотину, сметая все границы, все правила, всю осторожность. Её губы тёплые, солёные от слёз, мягкие, живые. Она живая. Он живой. И это единственное, что имеет значение прямо сейчас.

[indent] Я тебя люблю.

[indent] Мысль пробивается сквозь хаос, пронзительная и ясная. Или Сол сказал это вслух? Не помнит, не может вспомнить. Момент слишком размытый, адреналин бьёт по мозгам так сильно, что реальность и мысли сливаются в одно. Губы двигались? Голос звучал? Дора слышала? Или эти слова остались внутри, невысказанными, безопасными? Слишком много эмоций, слишком мало кислорода. Может, и сказал. Может, и нет. Но неважно. В тот момент это было правдой. И это момент, когда всё меняется. Точка невозврата, Рубикон пройден, назад дороги нет.

[indent] Ты потерял контроль. Всё, что ты сдерживал месяц, рухнуло за секунду. Молодец.

[indent] Сол моргает, возвращаясь в настоящее — резко, как после пощёчины. Участок. Рабочий стол. Белая бумага, всё ещё пустая. Ручка застыла над бланком. Гул ламп. Капающий кран.

[indent] Вайс поднимается с кресла — ноги сами несут его к Долорес, он подходит вплотную — так близко, что чувствует тепло её тела, слышит её дыхание. Кладёт руку ей на плечо — жест, ставший привычным, но именно сейчас осознаваемый в полной мере.

[indent] — Ты спасла меня сегодня, — говорит Сол, без прелюдий и без попыток как-то сгладить очевидный факт. Голос тихий, но твёрдый, без дрожи. — Я ошибся и должен был умереть. Но не умер благодаря тебе. Спасибо. Я твой вечный должник.

[indent] Он ищет слова, пытается выстроить их в нужном порядке. Хочет бысть честным настолько, насколько это вообще возможно. Потому что Долорес её заслуживает.

[indent] — И тот поцелуй… Это было из-за адреналина, — продолжает он медленно. — Выброс после близости смерти. Но… Но не совсем. Не хочу тебе врать.

[indent] Соломон делает вдох, смотрит ей в глаза — чёрные, глубокие, именно в таких и тонут, как бы банально и избито оно ни звучало. Но в их случае — тонут, захлёбываясь кровью.

[indent] — Я хотел этого почти месяц. С того вечера в баре, — Сол вздыхает тихо, мягче, почти уязвимо. Говорить дальше страшно, неловко, неудобно и просто тяжело, но назад пути нет. Некоторые вещи нужно говорить. — Но твои амбиции, мои планы, репутация, работа, карьера. Всё это остаётся важным. Я понимаю.

[indent] Он убирает руку с плеча Доры — медленно, с сожалением, — делает шаг назад, давая ей пространство, воздух, возможность уйти, если она захочет.

[indent] — Просто надеюсь, что не оттолкнул тебя, — говорит он осторожно, пока пытается понять по лицу Долорес, о чём она думает сейчас. — И что мы всё ещё можем быть друзьями и коллегами, которые доверяют друг другу. Если ты хочешь. Потому что я хочу видеть тебя рядом с собой. Человека, который сегодня спас мне жизнь. Человека, которого я…

[indent] ...люблю.

[indent] Скажи, скажи, что она важна для тебя, что ты думаешь о ней каждый божий день. Или лучше заткнись, достаточно, ты уже сказал слишком много.

[indent] Сол смотрит на Дору, ждёт — ждёт ответа, ждёт приговора, ждёт помилования. Лампы гудят над головой, монотонно и бесконечно. За окном темнота, разбавленная огнями города, который живёт, дышит, не знает и не заботится о двух копах в пустом участке, которые теперь пытаются понять, что делать с тем, что между ними повисло в воздухе, тяжёлое и неизбежное, как надвигающаяся гроза.

[indent] Сол не знает, что Дора ответит. Он боится услышать «нет» — но ещё больше боится услышать «да».

[indent] Ты сказал правду. Теперь жди и надейся, что не испортил то хорошее, что у тебя было в этой работе — доверие напарника, который спасает тебе жизнь.

♫

[indent] Голова полна статического шума, как радио, не настроенное ни на одну волну. Растерянность — не лёгкая, а тяжёлая и вязкая, заполняет всё пространство между мыслями, не даёт сосредоточиться ни на чём конкретном. Хаос слов, образов, чувства, которые накладываются друг на друга, как плохо смонтированный фильм. Это «да» или «нет»? Это взаимно или это вежливое «спасибо за признание, но иди-ка нахуй»? Долорес смотрит на него, и Сол не может прочитать её взгляд — слишком много всего намешано: усталость, напряжение, что-то ещё, что он боится назвать вслух, потому что вдруг окажется, что он всё выдумал, всё неправильно понял.

[indent] Слишком много переменных. Слишком мало данных. Это гнев? Жалость? Раздражение? Признание? Сол слишком устал, чтобы разобраться. Дора спрашивает, хотел ли он её только поцеловать. И Соломон понимает — она не даст ему спрятаться за туманными или вежливыми профессиональными формулировками.

[indent] — Не просто поцеловать, — отвечает Сол, потому что она требует честности. Полной, абсолютной, без прикрас. — А всё остальное тоже.

[indent] Потому что были и другие мысли. Не только поцелуй в коридоре после перестрелки. Мысли о том, как он кладёт голову ей на плечо после тяжёлого жаркого дня, когда силы на исходе, а мир требует слишком много, и хочется просто затихнуть рядом с кем-то, кто понимает без слов. Можно задремать вместе на общем диване участка, в тишине, под гул кондиционера, не думая ни о чём — ни о трупах, ни о рапортах, ни о завтрашнем дне. Или сейчас — прямо в этот момент — Сол думает о том, как он целует Дору, и она забывает про усталость, про говённый день, и стягивает с неё одежду, пока никого нет, пока только они вдвоём под холодным электрическим светом ламп, превращающим всё в чёрно-белое кино.

[indent] Как они могли бы принять душ вместе однажды — смыть кровь, грязь, страх, стоя под горячими струями воды, пока пар заполняет ванную и мир сжимается до размеров кафельной комнаты. Или завтракают утром на кухне — Дора в его футболке, босая, с растрёпанными волосами, пьёт кофе и улыбается сонно, а Сол слушает, как она ворчит спросонья, потягивается, смеётся над его идиотскими шутками, и за окном рассвет окрашивает небо в розовое и золотое. Или темнота спальни — его или её, неважно, — вздохи, стоны, жар и близость долгих поцелуев, её ноги, обвивающие его бёдра, и её ногти, царапающие спину, её голос, стонущий его имя.

[indent] Все обрывочные мысли, перемежающие обыденность дней и подстёгивающие фантазии, которые Сол старательно давил весь месяц.

[indent] Хочет сказать про все эти мысли — пусть Долорес знает, что он хотел не просто поцелуй, а всё, что можно, что нельзя. Но с другой стороны — достаточно, нужно дать ей время переварить то, что он уже сказал.

[indent] Дора потирает лицо ладонями — жест усталый, измотанный, — встаёт из-за стола. Говорит что-то о том, что нужно уйти отсюда, что не мешало бы поесть где-нибудь. Будто она приняла какое-то решение и теперь просто ждёт, пока Сол соизволит последовать за ней. Вайс моргает, пытается переключиться с внутреннего хаоса на реальность.

[indent] — Знаю неподалёку хорошее место, — говорит Соломон на автомате, слова вылетают сами собой, как заученная реплика из пьесы, которую он играл тысячу раз. — Паназиатская кухня, открыто допоздна.

[indent] Долорес берёт сумку, идёт к двери, открывает её. Сол следует за ней — как спутник, привязанный невидимой нитью гравитации. Они выходят в коридор — пустой, тихий, только далёкий звук сирены где-то снаружи. Соломон уже почти смирился с тем, что вечер закончится ужином, неловкими вежливыми фразами о погоде и работе, а потом расставанием у метро, где каждый уйдёт в свою сторону. Почти. А потом Дора останавливается. Смотрит на него — и Сол видит выражение, которого раньше не замечал, потому что не хотел смотреть слишком внимательно.

[indent] «Я тебя тоже люблю», — говорит она просто, как будто это самая обычная вещь на свете, как будто признаётся в любви к кофе-бамбл по утрам или к вождению авто на безумной скорости.

[indent] Мир в одно мгновение переворачивается, перестраивается заново, как пазл, в котором все кусочки внезапно встали на свои места.

[indent] Тоже.

[indent] Это слово бьёт Сола сильнее, чем любой удар в челюсть, сильнее, чем дуло пистолета, направленное прямо между глаз. Тоже. Значит, он сказал это вслух. Там, в коридоре, после поцелуя, в хаосе, когда реальность смешалась с мыслями и границы размылись, он сказал это вслух. «Я тебя люблю». Слова, которые он не планировал произносить, не репетировал, не обдумывал заранее, просто выплеснулись из него, как кровь из раны. И она слышала. Всё это время она знала. И она отвечает. Не из жалости, не из вежливости, не потому что спасла его, а потому что она чувствует то же самое.

[indent] Это взаимно. Невероятно, статистически маловероятно, но взаимно. Дора слышала его признание — и теперь она отвечает.

[indent] Она любит тебя тоже.

[indent] Коридор проплывает мимо размытым пятном — серые стены, линолеум под ногами, двери кабинетов с табличками, которые Вайс читал тысячу раз, но сейчас не видит. Ноги несут сами, мир сжался до неё — до Долорес, которая идёт рядом, говорит что-то про медицинские справки, прежде чем она позволит ему увидеть себя без одежды. Голос игривый, с лёгкой усмешкой, и Сол смеётся — коротко, с облегчением, которое разливается по груди тёплой волной.

[indent] — Скину на почту, — отвечает Вайс, говорит легче, живее, как будто кто-то сбросил с его плеч груз в несколько тонн. — Завтра же.

[indent] Дора продолжает, спрашивает с притворной серьёзностью, какие именно проблемы ей придётся терпеть из-за него, какие неудобства он привнесёт в её идеально отлаженную жизнь.

[indent] — Проблемы? — Сол усмехается, качает головой, пальцы непроизвольно сжимают её ладонь крепче. — Ну, во-первых, придётся уделять работе не все двадцать четыре часа в сутки. Будешь отвлекаться на меня, и я буду мешать тебе сосредоточиться — ужасно да? Во-вторых, кто-то обязательно подколет, что ты таки сдалась. София первая начнёт, можешь не сомневаться. Марк за ней. А Джейк вообще скажет что-нибудь вроде «Я десятку на вас поставил». В-третьих…

[indent] Соломон замолкает, потому что они дошли до лифта, и двери открываются с тихим рокотом, впуская их в узкую кабину с зеркальными стенами и холодным металлическим полом. Дора держит его за руку — движение быстрое, решительное, прижимается к его боку, целует их сцепленные пальцы — жест простой, но такой интимный, и поднимает его руку выше, кладёт себе на плечо — приглашение, разрешение, требование одновременно. Обнимай меня — Сол обнимает. Прижимает её к себе, чувствуя каждый изгиб её тела, тепло, которое исходит от неё, запах её волос — что-то цветочное, смешанное с дымом сигарет и солёным потом. Долорес улыбается, и в её «мой» звучит столько уверенности, столько собственничества, что Сол не может не ответить.

[indent] — Твой, — говорит он с той самой лучистой теплотой, которая искрится внутри. — Полностью. Без исключений.

[indent] Двери лифта закрываются за их спинами с мягким шипением, и Сол целует Дору снова — но уже не из отчаяния, не из страха смерти, а из чего-то другого, яркого, жаркого, неудержимого. Глубоко. Медленно. Полноценно. Не как в коридоре — не хаотично, не на грани жизни и смерти, когда всё смешалось в один ком из страха, благодарности и адреналина. Это другой поцелуй. Осознанный. Настоящий. Выбранный. Сол прижимает Дору к стене лифта — металл холодный под спиной, зеркало за ней отражает их силуэты, но между ними только жар. Соломон слепо нащупывает кнопку первого этажа, нажимает, не отрываясь от её губ — движение автоматическое, мышечная память. Лифт начинает спуск — плавно, медленно, слишком медленно, — и Сол не замечает ничего, кроме Долорес. Вкус её губ — кофе, апельсин, что-то сладкое и солёное одновременно. Тепло тела, прижатого к нему. Звук её дыхания — учащающегося, сбивающегося, тихий вздох. Его руки обвивают её за талию и шею, пальцы зарываются в волосы на затылке, тянут ближе, ещё ближе.

[indent] Это начало, настоящее начало. Не конец, не точка невозврата, а первый шаг в нечто новое, большое, пугающее и прекрасное.

[indent] Сол отстраняется — медленно, нехотя, как будто отрывается от магнита, который притягивает его обратно. Дышит тяжело, грудь вздымается, пульс стучит в висках. Проводит ладонью по лицу Долорес — большим пальцем щеке, по линии скулы, по губам, распухшим и красным от поцелуя.

[indent] — Хочешь сходить на свидание? — спрашивает он с лёгкой усмешкой, которая играет в уголках губ. — Сейчас. Прямо сейчас. Паназиатская кухня, помнишь? Или куда-то ещё. Куда захочешь.

[indent] Лифт продолжает спускаться — гудит тихо, монотонно, как мантра. Неоновый свет внутри кабины мерцает, бросая блики на их лица, превращая всё в игру света и тени. Сол смотрит на Долорес — на её глаза, чёрные и блестящие, на улыбку, на румянец. Они оба измотаны, но в этот момент — в тесной кабине лифта, под холодным светом ламп, после дня, который чуть не убил одного из них, — Сол чувствует себя живее, чем когда-либо за последние месяцы.

[indent] Двери лифта открываются с тихим звоном, впуская их в вестибюль участка — пустой и тихий, только дежурный за стойкой поднимает голову, кивает им сонно. Сол ведёт Долорес к выходу, толкает тяжёлую дверь, и они выходят на улицу.

[indent] Ночь встречает их прохладой — неожиданной, почти шокирующей после душной духоты последней недели. Воздух влажный, тяжёлый, пахнет дождём, который вот-вот хлынет. Небо затянуто тучами — тёмными и плотными, низко висящими, где-то вдалеке гремит гром, обещая скорую грозу, которой Сидней ждал уже несколько недель. Ветер поднимается, приносит запах моря, соли и озона. Улица пустынна — только несколько машин проезжают мимо, фары режут темноту жёлтыми лучами. Фонари горят ровным светом, бросая круги на мокрый асфальт — где-то уже прошёл дождь, лужи блестят, отражая огни.

[indent] Он вновь поворачивается к Долорес — ветер треплет её волосы, рубашка прилипла к телу, и Сол не может удержаться, целуя её снова — здесь, на улице, под грозовым небом, в свете фонарей, где их может увидеть кто угодно, но как же сейчас всё равно. Целует жадно, голодно, как будто пытается наверстать упущенное за месяц, с улыбкой, которую можно ощутить губами и которая делает всё светлее, теплее, ярче.

[indent] — Ты знаешь, — когда они отстраняются, Сол прижимается лбом к её лбу, чувствуя её дыхание на своих губах, — я месяц держался. Профессионально, правильно, с границами. А теперь… — он делает паузу, улыбка становится шире, — боюсь, ты столкнёшься с ещё одной проблемой. Я не собираюсь держать руки при себе. Надеюсь, ты готова к этому, детектив.

[indent] В его голосе звучит флирт — открытый, честный, без страха, без осторожности, без оглядки на правила. Потому что правила уже нарушены, границы пройдены, и обратной дороги нет. И Сол не хочет обратно.

♫

[indent] Парковка пуста — настолько пуста, что каждый звук усиливается, отражается от бетонных стен и превращается в эхо. Гудение далёких машин на трассе, шорох ветра, который поднимает пыль и мусор, гром где-то на горизонте — глухой и обещающий скорую грозу. Фонари бросают жёлтые круги света на землю, и в одном из таких кругов стоит машина Долорес — потрёпанная, но надёжная. Дора снимает с футболки Сола очки — движением быстрым, уверенным, почти воровским, — натягивает их себе на голову, играет, дразнит, проверяет границы. И Солу это нравится. Чертовски нравится.

[indent] Соломон смотрит на неё — на то, как её губы растягиваются в улыбке, как блестят глаза в свете фонарей, как волосы растрепались и падают на лицо.

[indent] — В такой час специалистов не найти, — голос звучит ровно, стараясь сохранить хоть какое-то подобие серьёзности. — Клиники закрыты. Врачи спят. И справку от проктолога я, пожалуй, предоставлю ближе к Международному женскому дню. Как особый подарок.

[indent] Долорес смотрит на него — глаза сверкают в полумраке, и притягивает его к себе снова, и Сол чувствует, как кожа покрывается мурашками, несмотря на жару, которая всё ещё висит в воздухе, даже вечером. Её поцелуй долгий — бесконечно долгий, а прикосновения везде — на плечах, на груди, под футболкой, где пальцы оставляют горящие следы на разогретой коже. Дыхание сбивается, превращается в рваные вдохи-выдохи, голова идёт кругом от любви и желания. Губы опускаются ниже, к её шее, потом ещё ниже, к ключице, и Сол слышит глухой стон Доры — совершенно неконтролируемый, такой, за который им могло бы быть стыдно, но сейчас стыд не существует. Есть только адреналин, дофамин, окситоцин — весь коктейль одновременно. Он её хочет. Прямо здесь, прямо сейчас, на капоте этой машины, на парковке под грозовым небом, хочет без шуток, без лишних слов. Хочет так сильно, что это почти больно, как физическая боль, которую невозможно игнорировать.

[indent] Но вот Дора отстраняется — медленно, нехотя, как будто ей самой это даётся с трудом. Берёт его лицо в ладони, заставляет Сола посмотреть ей в глаза — чёрные, блестящие, полные того же желания, что и у него. Она говорит что-то про ту ночь в баре, её голос игривый, издевательский, полный обещаний, которые не будут выполнены сегодня. Дора объявляет приговор — он потерпит ещё немного.

[indent] Это пытка, изощрённая, жестокая, прекрасная пытка — испанская инквизиция позавидовала бы её методам.

[indent] Долорес хлопает его по плечу — по-братски, как будто они не стоят на грани того, чтобы сорваться прямо здесь и сейчас. Достаёт из сумки ключи от машины и кладёт их ему в ладонь. И улыбается так довольно, так самодовольно, что Сол понимает мгновенно: она нарочно. Дора играет с ним, проверяет, насколько он выдержит, насколько сильна его воля, насколько он хочет её на самом деле. Вайс лишь качает головой — медленно, с восхищением, граничащим с отчаянием, с той самой покорностью судьбе, которая приходит, когда понимаешь, что проиграл, но не жалеешь об этом.

[indent] Соломон обходит машину, открывает дверь водителя, садится за руль. Заводит двигатель, включает фары — свет режет темноту, освещая пустую парковку, мокрый асфальт, несколько машин, припаркованных вдалеке. Дора спрашивает, когда он понял, что влюбился. И начинает рассказывать про Кейт, и при упоминании момента про то, что у него якобы встал, Сол мысленно отмечает иронию ситуации: вести машину сейчас, когда у него действительно стояк (и ничего он с этим поделать не может, потому что Долорес только что целовала его так, что все мысли о приличии самоуничтожились), когда всё внутри требует продолжения, и при этом оставаться джентльменом (что, однако, не отменяет поцелуев, прикосновений и флирта на грани дозволенного) — это задачка со звёздочкой. Примерно как разминировать бомбу в перчатках для духовки. Но он справится. Должен справиться. Иначе весь этот месяц выдержки был зря.

[indent] Дора продолжает, и Сол слушает, как она говорит про ревность — и это ему нравится. Нравится так сильно, что хочется остановить машину прямо здесь и поцеловать её снова. Но Вайс смеётся — коротко, с удовольствием, которое невозможно скрыть.

[indent] — Ты ужасно ревнивая? — переспрашивает он, усмехаясь, выруливая на дорогу, где редкие машины проносятся мимо с шипением шин по мокрому асфальту. — Я польщён. Серьёзно.

[indent] Он качает головой, переключает передачу — движение плавное, привычное.

[indent] — Значит, мне придётся быть очень, очень осторожным, — продолжает Соломон игриво. — Никаких походов на пляж, потому что там девушки в купальниках, и я могу посмотреть не туда. Никаких тренировок в зале, особенно спаррингов с коллегами женского пола, потому что это подозрительно близкий контакт. И упаси меня боже сказать кому-то «доброе утро» с лицом более эмоциональным, чем у мраморной статуи в музее. Ты же меня пристрелишь или битой забьёшь.

[indent] Автомобиль выезжает на главную улицу, где огни витрин мерцают, неоновые вывески отражаются в лужах на асфальте. Радио тихо играет что-то джазовое — саксофон, контрабас, барабаны, ленивый ритм, идеально подходящий для ночной поездки через город, который никогда не спит.

[indent] — А я понял, что влюбился, — начинает Сол, подбирая слова, как ювелир подбирает камни для оправы, — когда увидел, как ты смеёшься с Марком. Это было через пару дней после того вечера в баре. Марк рассказывал, как его кот сожрал носки и потом блевал ими по всей квартире. Полный бред. Но ты смеялась.

[indent] Соломон переключает передачу снова, обгоняет грузовик, который медленно тащится по правой полосе.

[indent] — И я подумал: его надо утопить. А я хочу быть тем, кто рассказывает ей идиотские истории и заставляет её быть счастливой, — он делает паузу, вздыхает тихо, с улыбкой. — Вот так просто.

[indent] Сол смотрит на дорогу, на огни, которые размываются в одну длинную линию.

[indent] — И сложно было с этим примириться. Пытался убедить себя, что пройдёт. Потому что думал, что тебе это не нужно. И рад, что ошибся.

[indent] Он поворачивает руль, сворачивая на узкую улицу, где горят фонари и стоят маленькие кафе с террасами,

[indent] — Кстати, спасибо, что дала порулить, — добавляет Вайс с усмешкой, голос становится легче. — Сегодня не будет никакого «и умерли они в один день из-за того, что Крюгер решила: правила дорожного движения — это рекомендации, а не законы».

[indent] Это действительно свидание — настоящее. Не дружеский вечер в баре, не рабочий ужин, а именно свидание. С поцелуями, признаниями, держанием за руки. Всё как в дурацком кино. Они едут по ночному городу — улицы пустынны, только редкие машины проносятся мимо, фары режут темноту, витрины магазинов светятся приглушённо, где-то вдалеке слышны сирены — полиция, скорая, пожарные, неважно. Радио играет что-то медленное, мелодичное, и Сол негромко напевает мелодию, постукивая пальцами по рулю в такт.

[indent] Паназиатский ресторанчик встречает их тёплым светом, который льётся из больших окон на улицу, запахом специй и жареного мяса, тихим гулом разговоров и смеха. Маленькое заведение на углу, где столики стоят близко друг к другу, официанты носятся с подносами, на которых дымятся тарелки, а на кухне что-то шипит, булькает, трещит, наполняя воздух ароматами имбиря, чеснока, соевого соуса. Они садятся за угловой столик у окна, заказывают лапшу с креветками, жареный рис с курицей, что-то острое с перцем чили, холодное пиво в запотевших бутылках.

[indent] Сол держит Дору за руку на столе — просто так, без причины, просто потому, что может, потому что хочет, потому что имеет право. Иногда его другая рука соскальзывает с её талии на бедро под столом — намеренно, провокационно, и Вайс наслаждается этим — тем, что сегодня между ними ничего не зайдёт дальше поцелуев и прикосновений на грани приличия, тем, что не один он будет изнывать от желания. Это игра, месть за ту пытку на парковке, и Сол играет в неё с удовольствием и с безобидным злорадством.

[indent] Они болтают — о работе, о том, как Марк чуть не утопил подозреваемого случайно, потому что тот сопротивлялся. О том, как София выиграла пари у Джейка, и теперь тот должен неделю приносить ей фисташковое мороженое. О том, как Маккензи вчера орал на кого-то по телефону так громко, что весь участок слышал. О ерунде, о фильмах, которые хотят посмотреть, о местах, куда хотят съездить. Смеются над глупыми шутками, которые смешны только им двоим. Делятся лапшой, накручивая её на палочки и скармливая друг другу через стол. Целуются между блюдами — быстро, украдкой, как подростки, которым запрещено, но они всё равно не могут удержаться, как будто каждый поцелуй — это маленький акт восстания против мира, который требует от них быть взрослыми, ответственными, правильными.

[indent] Потом — набережная. Они идут вдоль причалов, где катера покачиваются на волнах, где огни города отражаются в тёмной глади, превращаясь в длинные дрожащие линии. Где-то вдалеке гремит гром — гроза всё ближе, но пока держится, даёт им время. Сол останавливается у перил, прижимает Дору к холодному металлу, целует так, что губы у обоих горят, но это не важно. Это праздник жизни над смертью, чувств над безразличием, любви над страхом.

[indent] Ты счастлив. Она счастлива. Это редкость. Цени это.

[indent] Они прощаются уже глубокой ночью — но без сожаления, без недомолвок, без тяжести расставания. Ещё один поцелуй — последний на сегодня, но не последний в принципе, не последний в жизни. Сол подхватывает Дору за бёдра — движение быстрое, уверенное, — поднимает её, прижимает к себе, намеренно, специально, чтобы показать: не только она здесь может дразниться, он тоже умеет играть в эту игру. Целует глубоко, долго, пока не закружится голова, пока не перехватит дыхание, пока мир не начнёт плыть перед глазами. Потом отпускает — медленно, нехотя, как будто отрывает от себя часть души. Смотрит, как она садится в машину, как машет ему рукой — жест простой, но от него что-то сжимается в груди. Улыбается той улыбкой, которую он будет видеть всю ночь, когда закроет глаза.

[indent] И только когда её машина скрывается среди улиц, Сол разворачивается и идёт к домой. Где пустая квартира, холодная постель, тишина, которая больше не кажется одинокой, потому что завтра они встретятся снова. На работе. Как напарники. Как любовники.  Как что-то большее, чему пока нет точного названия, но оно есть, оно реально, оно их.

~

[indent] День в участке — обычный контролируемый хаос. Телефонные звонки, стук клавиатур, голоса коллег, которые обсуждают вчерашние задержания или планы на день. Пахнет кофе из автомата, бумагой, чернилами, чем-то жареным из ближайшей забегаловки, которую кто-то притащил на завтрак. Сорок первый живёт своей жизнью — шумной, суетливой, бесконечно повторяющейся, как день сурка, но именно это и делает её уютной, знакомой, домашней.

[indent] Сол в полицейской форме — официальной, той самой, которую надевают для работы в поле: тёмно-синяя рубашка с эмблемой на плече, брюки с вместительными карманами, лёгкий бронежилет, фуражка, рация на плече, потрёпанные ботинки, которые видели слишком много воды. Форма промокла насквозь — солёная вода стекает с рукавов, оставляя мокрые следы на линолеуме, волосы прилипли ко лбу тёмными прядями, в ботинках хлюпает при каждом шаге. Рядом идёт Марк — такой же мокрый, с лицом человека, который только что прыгнул в океан за двумя идиотами и теперь жалеет об этом. Они ведут за собой двух задержанных с руками в наручниках — один худой парень с татуировками на шее, которые говорят о принадлежности к какой-то банде, материт полицию сквозь зубы. Второй просто хмурится, смотрит в пол, молчит, как будто уже смирился с судьбой.

[indent] Кейт сразу же поднимает голову от бумаг — светлые волосы собраны в хвост, форма безупречная, как всегда, лицо строгое, но в глазах читается усмешка:

[indent] — Вайс, Харрис, не оставляйте после себя лужи, — говорит она, указывая ручкой на мокрые следы, которые тянутся за ними. — Кто-нибудь поскользнётся и свернёт себе шею. А потом будут судиться с департаментом, и капитан нас всех убьёт.

[indent] Сол останавливается, оборачивается, смотрит на неё с тем выражением невинности, которое говорит «я ничего не сделал, это всё обстоятельства».

[indent] — Вот если бы эти господа, — он кивает на задержанных, — не сигали в океан будто они дельфины или Аквамены, то и нам не пришлось бы прыгать за ними в воду.

[indent] Марк фыркает, качает головой:

[indent] — Один вообще плавать толком не умеет, — добавляет он, кивая на молчаливого задержанного. — Начал тонуть через минуту. Пришлось вытаскивать.

[indent] — Пошёл нахуй, мусор, — бормочет парень с татуировками.

[indent] — И тебе дня хорошего, приятель, — отвечает Сол невозмутимо.

[indent] Марк уводит задержанных дальше, в камеры, а Сол направляется в мужскую раздевалку — небольшая комната с металлическими шкафчиками, скамейками, зеркалом на стене, которое видело слишком много усталых лиц. Запах здесь всегда одинаковый — пот, дезодорант, стиральный порошок. Сол стягивает мокрую форму — рубашка липнет к коже, брюки тяжёлые от воды, ботинки оставляют лужи на полу. Быстро принимает душ, смывая океанскую соль, и натягивает привычную сухую одежду из своего шкафчика: потёртые джинсы, футболку с выцветшим принтом какой-то группы, название которой он уже не помнит, рубашку поверх — красную с белыми цветами, мятую, но чистую. Волосы всё ещё мокрые, Вайс проводит по ним рукой, пытаясь хоть как-то привести в порядок, но бесполезно.

[indent] Возвращается в общий зал — шум, голоса, звонки телефонов, стук принтера. София что-то обсуждает с Джейком, размахивая руками. Марк стоит в кабинете капитана, отчитывается о сегодняшнем дне в море. Сол садится за свой стол — старый, потёртый, заваленный бумагами, папками, пустыми стаканчиками от кофе. Включает компьютер — тот гудит, оживает медленно, экран светится голубым, курсор мигает в ожидании.

[indent] Заполнение документов о задержании. Рутина. Скучная, необходимая, неизбежная. Соломон открывает форму, начинает вбивать данные — время задержания, место, обстоятельства, имена подозреваемых, статьи обвинения. Пальцы стучат по клавиатуре механически, голова работает на автопилоте, мысли где-то далеко.

[indent] А потом он открывает почту, прикрепляет вложение — файл PDF с результатами медицинского обследования, которое Вайс прошёл в частной клинике, заплатив из своего кармана, потому что объяснять начальству, зачем ему срочно нужны все эти справки, было бы слишком личным. Все справки, которые Долорес потребовала с той игривой серьёзностью, которая не оставляла сомнений — она не шутит. Венеролог — чисто. Уролог — без патологий. Проктолог — даже не на Восьмое марта — здоров. Терапевт — в норме, если не считать рекомендацию меньше нервничать и бросить курить. Всё как надо, всё в порядке, печати, подписи, акт о стерилизации, официальные бланки. Адрес получателя — личная почта Долорес, тема письма — «Как и обещал».

[indent] Его лицо при этом максимально серьёзное, брови слегка нахмурены, губы поджаты — идеальная имитация рабочей задумчивости, как будто Вайс только что отправил обычный отчёт, а не своей напарнице медицинские документы, которые фактически являются зелёным светом для того, чтобы переспать.

[indent] Вот и современная романтика — справки вместо цветов, анализы вместо стихов.

[indent] — Эй, Вайс! — окликает его Чарльз с соседнего стола, крутя в руках ручку, постукивая ей по блокноту. Чарльз — крупный мужчина с рыжеватой бородой, всегда весёлый, всегда готовый выпить пива после смены. — Слушай, есть планы на вечер? Я наконец купил машину, хочу отпраздновать. Соберём пару человек, поедем куда-нибудь на барбекю, поговорим о жизни, о смысле бытия, о том, почему Джейк всегда забывает смыть за собой в туалете. Может, присоединишься?

[indent] Сол поднимает голову, усмехается, пожимает плечами.

[indent] — Прости, сегодня никак, — отвечает он спокойно, без тени сожаления. — В другой раз обязательно. И поздравляю с покупкой, это круто. Какая модель?

[indent] — Тойота, старенькая, но рабочая, — Чарльз сияет, как ребёнок с новой игрушкой. — Чёрная, с кожаными сиденьями. Красотка. Ты должен на неё посмотреть.

[indent] — Звучит отлично, — кивает Сол. — Но правда, вечером не могу — планы.

[indent] Чарльз смеётся, откидывается на спинку стула.

[indent] — Да какие у тебя планы? Ты пропускаешь отличную возможность! Мы собираемся кинуть бутылку вина в машину! Это же традиция!

[indent] — Эта традиция, Чарльз, применима только к кораблям, — встревает София с другого конца комнаты, не поднимая глаз от экрана, голос звучит снисходительно, как у учительницы, объясняющей очевидное. — Разбивать бутылку о борт при спуске на воду. Не о машину. Если ты разобьёшь бутылку о свою тойоту, то просто испортишь краску. И будешь идиотом.

[indent] — Детали, детали, — отмахивается Чарльз. — Суть та же. Благословить новое приобретение. Призвать удачу. Отпугнуть злых духов.

[indent] — Злые духи не боятся вина, — говорит Марк, проходя мимо с огромной папкой бумаг. — А ты останешься с помятой машиной и счётом за ремонт.

[indent] Сол возвращается к документам, печатает ещё несколько строк, заканчивает форму, отправляет на печать. Встаёт, идёт к принтеру — тот стоит в углу, гудит, медленно выплёвывает листы один за другим. Соломон собирает их, сшивает скрепкой, стучит краем стопки по столу, чтобы бумаги легли ровно.

[indent] И на обратном пути к своему столу останавливается у стола Долорес.

[indent] Сол уже успел утром украдкой поцеловать Дору в уголок губ на кухне, когда они на секунду оказались скрыты от всех углом стены. Быстро, почти незаметно, но достаточно, чтобы почувствовать вкус её губ, услышать тихий вздох. Потом приобнять и поцеловать в затылок на перекуре — они стояли в дальнем углу парковки, где мало кто появляется, его руки обвили её за талию, потом соскользнули к бёдрам, он стоял за её спиной, шепнул что-то глупое на ухо, но дальше прикосновений и поцелуев ничего не зашло.

[indent] Сол смотрит на Долорес, наклоняется чуть ближе, но совершенно невинно, профессионально, ведь он просто обращается к коллеге с рабочим вопросом:

[indent] — Будет минутка зайти со мной в архивы? — говорит он так, что в тоне нет ничего подозрительного, только лёгкая просьба. — Нужно кое-что найти по старому делу, но там такой бардак, что без помощи не разберусь.

[indent] — Если уберетёсь, то вообще шикарно будет, — хмыкает Марк из-за стола, количество бумаг на котором может потягаться с Александрийской Библиотекой.

[indent] Не дожидаясь ответа, Сол разворачивается и направляется к двери архива — в конце коридора, за поворотом, где редко кто появляется без крайней необходимости. Тихое помещение с одним окном, через которое пробивается тусклый дневной свет. Идеальное место для того, чтобы украсть несколько минут наедине.

[indent] Она придёт. Ты знаешь, что она придёт. Потому что она понимает тебя без лишних слов. Потому что она хочет этого так же сильно, как ты.

[indent] Сол захватывает с собой папку с делами — для вида, чтобы всё выглядело естественно, как будто он действительно пришёл сюда искать старое дело. Перебирает корешки дел на полке, делая вид, что ищет что-то важное, читает маркировку, но на самом деле просто слушает. Слушает звуки участка за дверью — голоса коллег, стук клавиатур, звонок телефона где-то вдалеке. И ждёт её шагов в коридоре. Ждёт момента, когда можно будет на несколько минут забыть про работу. Закрыть дверь. Прижать Долорес к стеллажу. Поцеловать так, как хотел всё утро, но не мог — руки на её талии, губы на её шее, шёпот на ухо — что-то глупое, что-то нежное, что-то такое, что заставит её улыбнуться и ударить его по плечу за наглость. Сол качает головой, продолжает перебирать папки. Ждёт. И улыбается — той самой улыбкой, которую никто не видит, но которая говорит обо всём.

♫

[indent] Это плохая идея.

[indent] Блестящая, восхитительная, самая лучшая из всех плохих идей, но от этого не менее катастрофическая.

[indent] Воздух в архиве густой и жаркий, единственный свет — желтоватый луч из-под потолка, выхватывающий из сумрака летающие частички пыли. Сол прижимает Дору к холодному металлу стеллажа, слышит её вопрос — «Вазэктомия?» — и не сдерживает усмешки:

[indent] — Перевязка труб? — отвечает Вайс, почти касаясь губами её уха, и тут же целует — сквозь смех, который вырывается у обоих одновременно.

[indent] Первый звук, который он слышит помимо гула в собственных ушах, — это сдавленный, короткий стон, когда его губы впиваются в шею Долорес. Он чувствует под ними пульсацию сонной артерии, ритм её жизни, ускоряющийся в унисон с его собственным. Вкус её кожи — соль, кофе, сигарета, остатки парфюма, чистая животная реальность. Её рука тянется назад, находит его ремень.

[indent] — Ты сведёшь меня с ума, — шепчет Сол ей в ухо, голос хриплый, будто его вытащили из глубокой воды и заставили говорить. Одна рука — в волосах Доры, пальцы зарываются в кудри, стягивают резинку, чтобы распустить. Вторая скользит под её одежду, под тонкое бельё, по внутренней поверхности бедра — горячей, влажной, дрожащей. Чувствуя мурашки на её коже, мышечную дрожь. Пальцы находят её клитор через тонкую ткань белья. Скользят. Ласкают. Кружат. Дора стонет — и Сол чувствует этот звук всем телом, от основания черепа до паха.

[indent] Он закрывает ей рот — не ладонью, не силой, а целует снова, глубоко, жадно, заглушая стон поцелуем. Соломон пьян без единой капли алкоголя. Это лучше, чем выжить после перестрелки. Лучше, чем первый глоток кофе утром. Это — жизнь, а не её имитация.

[indent] А потом — движение. Его бёдра, её бёдра, стеллаж, скрип, пыль в воздухе, запах её пота и его одеколона, смешанный с ментолом сигарет и старой бумагой. Всё — сумбурно, но по-настоящему. Кровь шумит в ушах и приливает к паху одновременно, пульс стучит в висках. Он толкается снова — бёдрами, инстинктивно, вслепую, и чувствует, как Долорес отвечает — влажно и жарко подаётся навстречу каждому его толчку. Сол не останавливается — пальцы продолжают ласкать, распалять, растягивать удовольствие. Сверху, с одной из верхних полок, с грохотом срывается картонная коробка, падает на пол, из неё вываливается содержимое — десятки чёрно-белых фотографий, протоколы, свидетельства чьей-то давно забытой драмы. Им плевать.

[indent] Его губы на секунду отрываются от Доры. Новый поцелуй — чуть выше ключицы, оставляя розовый след на коже. Сол шепчет что-то, сам не разбирая слов. Нестерпимо хорошо. Упоительно. Неудобная поза, давящий металл стеллажа в спину, теснота — всё это тонет в океане ощущений. Он прижимается к Долорес вновь, и теперь между ними только кожа, жар и влага, и стремительное, яростное единение.

[indent] Соломон с трудом замечает тот момент, когда на полу перед ними, в полосе света из приоткрытой двери, ложится тень. Длинная, чёткая, не его и не её. Силуэт человека. Неподвижный. Сол медленно, с трудом, словно сквозь густой тупой ватный войлок, поднимает голову.

[indent] В дверном проёме, освещённый светом из коридора, стоит капитан Маккензи. Совершенно расслабленный, в одной руке держит свою любимую белую кружку. Подносит её ко рту, делает маленький, неторопливый глоток чая, пар поднимается тонкой струйкой. Лицо — невозмутимое, его глаза смотрят на них без малейшего удивления. Словно Маккензи наблюдает за предсказуемым, пусть и досадным, погодным явлением. Непонятно, сколько он здесь. Десять секунд? Минуту? С самого начала?

[indent] Это катастрофа. Абсолютная и окончательная.

[indent] Сол мгновенно отпускает Дору, как будто обжёгся, но всё равно пытаясь прикрыть её собой. Руки дрожат, пока он натягивает джинсы, застёгивает пуговицу, прячет рубашку обратно в штаны — не туда, криво, но сейчас не до этого. Вайс чувствует, как лицо пылает — не просто краснеет, а горит, будто его только что вытащили из духовки. Дора, разгорячённая и растерянная, оборачивается и тоже видит капитана.

[indent] Воздух гудит от тишины, нарушаемой только их тяжелым, сбитым дыханием. Маккензи выдерживает паузу, а потом указывает на них кружкой, охватывая жестом всё пространство: их двоих, смятые бумаги, упавшую коробку, саму атмосферу случившегося, и чётко приказывает проваливать из участка и не появляться до завтрашнего дня.

[indent] Соломон не помнит, чтобы ему было так пиздец стыдно. Никогда. Земля, разверзнись, пожалуйста. Прямо сейчас. Поглоти его со всеми гавайскими рубашками и невыносимым стыдом.

[indent] Сол смотрит на Дору. Она смотрит на него. Её глаза — огромные, чёрные, полные того же всепоглощающего стыда. И вдруг — она фыркает. Звук, сорвавшийся с губ, приглушённый, но безошибочно узнаваемый. Смешок.

[indent] И это становится последней каплей.

[indent] Они ржут. Не смеются. Не хихикают. А ржут в голос, до слёз, до боли в животе, до того, что Солу приходится опереться на стеллаж, чтобы не упасть. Это смех отчаяния, абсурда, облегчения, Соломон не может его сдержать — смех полного осознания того, что их, успешных детективов, только что застукали за первым сексом на рабочем месте. И не кем-нибудь — Маккензи с чашкой чая.

[indent] Дора, давясь смехом, хватает его за руку и выталкивает из архива. Он на ходу пытается привести себя в порядок — заправить рубашку, пригладить волосы, сделать лицо невозмутимым. Это провал. Они проносятся по коридору, мимо столов, мимо удивлённых взглядов коллег.

[indent] — Куда это вы? — кричит им вслед Кейт из-за своей стойки.

[indent] — Обед! — выдавливает Сол, не оборачиваясь, пока Дора тащит его за собой к выходу.

[indent] Прохладный вечерний воздух парковки бьёт по разгорячённым лицам. Дора швыряет ему ключи от своей машины — Соломон ловит их неуклюже, они подпрыгивают в ладони, металл выскальзывает из потных пальцев.

[indent] — Понял-понял, никогда больше спиной к дверям, и вообще я переведусь в другой участок, — Сол выдыхает, и слова смешиваются с новым приступом смеха. — Серьёзно. После сегодняшнего я не смогу смотреть ему в глаза. Никогда. Блядь.

[indent] Он пытается завести машину — ключ дрожит в руке, царапает пластик вокруг замка зажигания. Вайс смеётся так, что у него сводит живот, мышцы пресса горят. Это апофеоз, лучший и худший момент жизни, спрессованный в один. Трагедия и фарс. Сол живёт в греческой пьесе, просто его хор состоит из полицейских, а бог из машины — это капитан с кружкой.

[indent] И тут Долорес затихает. Смех обрывается. Она смотрит на Соломона, и на её лице медленно проступает выражение чистого, незамутнённого осознания. И вопрос: Маккензи только что отправил их нормально потрахаться? Сол, перегруженный стыдом и смехом, с трудом переваривает эту мысль.

[indent] Капитан. Прямым приказом. Велел им. Убраться. С работы. И вернуться «нормальными». То есть... не возбуждёнными, не на взводе, не покрытыми потом. А для этого нужно... нужно...

[indent] Цепочка неопровержима. Капитан Маккензи, де-факто, санкционировал их половую связь в служебных целях. Для восстановления психической стабильности личного состава. И ни детектив Крюгер, ни детектив Вайс не имеют права ослушаться прямого приказа начальника. Это будет нарушением субординации. Возможно, самым приятным нарушением в жизни, но нарушением.

[indent] Новая волна абсурда, ещё более мощная, накатывает на Соломона. Он падает головой на руль, и его тело содрогается от хохота.

[indent] — Мы же не будем спорить с приказом капитана? — выдыхает он, поднимая голову и глядя на неё. Он целует Дору. Прямо здесь, в машине, на парковке участка. Целует сквозь смех, сквозь всю нелепость и стыд и дикое, неконтролируемое веселье. Сол заводит машину и выруливает с парковки, педаль газа в пол. Едут к нему. Быстро. Нарушая все правила, но сейчас им плевать на все правила в мире — штраф потом заплатит.

[indent] Соломон паркуется у своего дома криво, вползая на бордюр, с визгом шин. Они вываливаются из машины и влетают в подъезд. Лифт — старый, с решётчатыми дверями и зеркалом, в котором отражаются растрёпанные лица. Двери закрываются с громким лязгом, Сол уже стаскивает с Доры рубашку, пальцы дрожат, пуговицы не поддаются — он рвёт одну, та отлетает и звенит где-то в углу кабины.

[indent] Дыхание спёртое, горячее. Сол нажимает на кнопку этажа, промахивается — восьмой, а не пятый. Координация — ноль, мозг расплавился и отключился. Управление передано более низким отделам. Отделу поцелуев. Отделу снятия одежды. Отделу «доберись до кровати, идиот». Соломон матерится, нажимает снова. Лифт дергается, едет вниз. Они не отрываются друг от друга ни на секунду. Коридор — тусклый свет, облупившаяся краска, запах пасты из чужой квартиры и химии моющего средства для полов. Сол одной рукой ищет ключи в кармане, второй держит Дору за талию, целует её в шею, в ухо, в уголок рта. Ключи находятся — чудом и удачей. Он вставляет их в замок, поворачивает — дверь открывается.

[indent] Они вваливаются в прихожую. Дверь захлопывается с таким грохотом, что, кажется, слышно на весь этаж. Стена у входа — холодная, шершавая, Сол прижимает Дору к ней, упирается лбом в её лоб. Их носы почти соприкасаются. Дышит, чувствуя, как её дыхание смешивается с его.

[indent] — Теперь, — говорит он хрипло, — без капитанов. Без архивов. Только ты.

[indent] Сол опускается на колени. Паркет холодный, несмотря на дневную жару. Руки уже на джинсах Долорес, на молнии, на резинке белья. Он стаскивает всё одним движением — всё вниз, прочь, к лодыжкам. Соломон смотрит на Дору сверху вниз. Полумрак прихожей делает всё мягче, но не скрывает главного — её глаза блестят, губы приоткрыты, грудь вздымается в быстром ритме. Солу нравится то, что он видит. Любуется и думает лишь об одном — моя.

[indent] Он целует внутреннюю сторону её бедра. Сначала — просто губами. Мягко. Почти благоговейно. Потом проводит языком — чувствует, как её кожа покрывается мурашками, как мышцы напрягаются. Сол ведёт руку Доры к своей голове — не командует, не тянет, просто кладёт её ладонь на затылок, безмолвно просит взлохматить волосы ещё больше, с обладанием. Это заводит ещё сильнее.

[indent] Его пальцы — на её бёдрах, удерживают, не дают упасть. Вторая рука — между её ног, пальцы скользят по коже. Он прижимается губами к её промежности. Влажно. Горячо. Упоительно. Язык — точный, уверенный, знает, где нажать, чтобы заставить её вздохнуть, где замедлиться, чтобы заставить её застонать. Он ласкает её — не торопясь, не жадничая, хотя каждая клетка тела кричит: быстрее, глубже, сильнее. Его собственное возбуждение — болезненное, тягучее, навязчивое, член упирается в джинсы, но сейчас это не имеет значения. Сейчас — только Долорес. Всё его существо сосредоточено на Доре, на её стонах, на её трепете. Сейчас — её очередь.

[indent] Сол хочет Дору всю. Здесь. Сейчас. Полностью. Абсолютно.

♫

[indent] Пол в прихожей твёрдый, холодный, потёртый — неудобно, колени начинают болеть, спина затекает. Но Сол не обращает внимания. Не может обращать внимания, когда Дора перед ним — стонущая, дрожащая, прекрасная.

[indent] Он держит её за бёдра — крепко, уверенно, чувствуя под ладонями тепло кожи, напряжение мышц. Рука Долорес в его волосах — хватка сильная, пальцы впиваются в кожу головы, и эта боль только подстёгивает. Сол слушает каждый звук, который Дора издаёт: стоны — то тихие, сдавленные, то громкие, срывающиеся на всхлипы; дыхание — как оно учащается, сбивается, превращается в прерывистые вдохи-выдохи. Впитывает дрожь, которая пробегает по её телу, чувствует, как ноги подкашиваются, как она опирается на стену сильнее, как вес переносится на его плечи.

[indent] Сол бы спросил — да? нет? продолжить? остановиться? — но боится, что отвлечёт её, сорвёт момент, что сам потеряет ритм, что всё испортит. А он не хочет ничего портить. Не когда она вот так дрожит, когда её дыхание прерывистое от стонов, когда тело выгибается дугой. Так что остаётся только ориентироваться по звукам, по тому, как её дыхание учащается и срывается на всхлипы, по тому, как пальцы в его волосах сжимаются сильнее, по тому, как у Доры ноги подкашиваются и она едва держится на ногах. И когда она кончает — громко, без стыда, без сдержанности, а ноги подкашиваются окончательно, — Сол чувствует, как сам улыбается. Гордость. Удовлетворение. Счастье. Она его. Полностью. И он сделал это. Довёл её до этого состояния, где нет контроля, нет мыслей, только ощущения.

[indent] Ты создал вселенную чистого удовольствия в её теле!

[indent] Успокойся. Ты просто хорошо поработал языком.

[indent] Дора падает на него — безвольно, дышит тяжело, судорожно, как будто только что пробежала марафон, тело всё ещё дрожит — лёгкие остаточные спазмы, которые проходят волнами. Они лежат на твёрдом, холодном паркете — неудобно, нелепо, под головой у Соломона — её рубашка, скомканная, смятая. Оставшиеся пуговицы впиваются в затылок — неприятно, больно даже, как злобные гномы и будто в отместку за то, что он так бесцеремонно сорвал с Долорес одежду. Но это мелочь, незначительная деталь в общей картине счастья.

[indent] Сол целует Дору в плечо — мягко, нежно, губы скользят по влажной от пота коже. Вдыхает запах — её, его, их вместе. Соль, что-то цветочное от её шампуня, мускус, секс.

[indent] — Я тебя люблю, — слышит он хрипло из её губ.

[indent] Соломон улыбается — широко, искренне, смеётся тихо.

[indent] — Я знаю, — он поворачивает голову, минуя пуговичную пытку и проводя ладонью по спине Доры. — И люблю тебя сильнее.

[indent] Это правда. Абсолютная, неоспоримая правда.

[indent] Сол её целует снова — медленно, глубоко, без спешки, переводя всё сказанное и несказанное на язык прикосновений. Чувствует, как руки Доры скользят вниз, начинают разбираться с его джинсами — стягивают, тянут, освобождают, и  Соломон помогает ей, борясь с молниями и тканью. Они оба голые на полу его прихожей, и это одновременно и смешно, и невероятно естественно. Но когда Долорес садится сверху, он на секунду морщится — ей больно, ей неудобно, никто так удовольствия не получит. К тому же, пол — жёсткий, собственная спина подаёт сигнал бедствия. Лопатка упирается в неровность паркета, мышцы протестующе ноют. Левую ногу точно сведёт судорогой в какой-то моменте. Где-то на уровне его глаз валяется ботинок и напрочь убивает всякую романтику момента.

[indent] И когда Дора, болезненно поморщившись, произносит волшебные слова — «У тебя есть смазка?» — и предлагает переместиться в спальню, Соломон встречает это предложение чувством глубочайшего облегчения. Кровать лучше пола, смазка лучше боли. Это базовые аксиомы вселенной.

[indent] — Да, — отвечает Сол быстро, когда Дора сползает с него с болезненной гримасой. — В спальне. Сейчас.

[indent] Он поднимается, и её руки обвивают его сзади, губы прикасаются к его спине. К шраму на лопатке — длинная белая линия, подростковый идиотизм, перелезал через забор с колючей проволокой и чудом не убился. Потом — ещё один, на правом плече, от ножа, полученного при задержании в начале службы. Третий след — от шальной пули, скользнувшей по ребру три года назад, потом неделю на обезболивающих жил. Долорес целует их, и в этих прикосновениях Соломону чудится признание, принятие всей его карты повреждений.

[indent] Сол благодарит себя из прошлого — того себя, который вчера ночью, после свидания, когда вернулся домой измотанный и счастливый, всё-таки нашёл силы прибраться. Не идеально, конечно — на кухне осталась немытая кофейная кружка с утра, в ванной висит влажное полотенце, на спинке стула висят рубашки — но постельное поменял на свежее, мусор вынес, вещи убрал. Жильё выглядит прилично — не стыдно привести девушку. Они заходят в спальню — небольшая комната, кровать у стены, комод, тумбочка, тяжёлые шторы задёрнуты, свет приглушённый. Пахнет чистым бельём, чем-то древесным от освежителя воздуха. В тумбочке, среди шнуров зарядки, наушников, пачки презерватив и упаковки таблеток от головной боли, Сол находит смазку, протягивает его Доре. Тюбик издаёт забавный звук, и Сол бы засмеялся, если бы не слова, которые она только что произнесла. Она мажет остатки по его стояку — движения уверенные, практичные, и Сол пытается сосредоточиться на разговоре, а не на том, как её руки скользят по нему.

[indent] — От лица всех нежеланных детей, по глупости закинутых в эту мясорубку, — он вздыхает понимающе, почти беззвучно, — я полностью солидарен. Не участвовать во всеобщем писькомерянье количеством потомков — это, знаешь ли, благородно. Человечно даже.

[indent] Шутка, конечно, но в этих словах есть правда. И она слегка горчит.

[indent] Дора толкает его в плечо — игриво, призывая лечь. Сол откидывается на подушки — мягкие, пышные, и это намного  лучше твёрдого пола в прихожей. Смотрит на Дору перед собой: растрёпанные волосы, горящие глаза, улыбка на расцелованных губах, вздымающаяся грудь. Кладёт руки ей на талию, чувствуя под ладонями горячую кожу. Она медленно садится, принимает его, и Сол выдыхает порывисто со стоном — звук низкий, хриплый, вырывается помимо воли. На мгновение прикрывает глаза, пальцы сжимаются на талии Доры чуть сильнее. Влажно. Тесно. Горячо. Так близко. Так охуенно хорошо.

[indent] У Сола нет иных слов сейчас, кроме:

[indent] — Да. Да. Боже, Дора, да. Продолжай вот так. Ты… ох, именно так…

[indent] Это рай. Буквально. Мозг сейчас вырабатывает столько дофамина, что можно умереть счастливым. Но никто умирать не собирается — пока рано.

[indent] Слова сбиваются, превращаются в стоны, в обрывки фраз, которые не имеют смысла и не слишком в нём нуждаются. Сол кладёт ладонь ей на грудь, чувствуя под пальцами твёрдость соска, учащённое биение сердца. Вторая рука придерживает Долорес за талию. Сам пытается подстроиться под ритм, который она задаёт — поднимает бёдра навстречу, двигается синхронно, находит общий темп.

[indent] Солу нравится видеть Дору над собой — как она двигается, как запрокидывает голову, как губы приоткрыты, как глаза прикрыты. Нравится чувствовать себя в ней — тесноту, жар, влажность. Слушать её — стоны, вздохи, всхлипы, которые становятся громче, чаще. Целовать её — когда Дора наклоняется, когда их губы встречаются в хаотичном голодном поцелуе. Нравится соскользнуть рукой с её груди вниз, к животу, к острым косточкам таза и ниже — пальцы мокрые от смазки, скользкие, находят нужную точку, чтобы она кончила вместе с ним.

[indent] Она прекрасна. Абсолютно, безоговорочно прекрасна.

[indent] Кровать скрипит — громко, жалобно, металлический каркас протестует, и где-то в голове мелькает запоздалая мысль, что нужно будет заменить детали. Но сейчас плевать. Плевать на скрип кровати, на пошлые влажные звуки двух тел, бьющихся друг об друга, на стоны, которые слишком громкие, которые наверняка слышат соседи. Плевать на всё, кроме Доры, кроме этого момента, кроме ощущения абсолютного, тотального счастья.

[indent] Соломон забывает напрочь быть потише — особенно когда Дора просит об этом. И отпускает, перестаёт контролировать звуки, перестаёт думать — лишь стонет громко, хрипло, выдыхает её имя, ругается, шепчет что-то бессвязное. Возбуждение и приятная тяжесть в паху становятся невыносимыми. Он чувствует, что сам уже на пределе, видит, что Дора это замечает. Сол приподнимается на локтях резко — от внезапного движения в глазах на секунду темнеет, кровь отливает от головы. Подтягивает Долорес к себе, прижимается всем телом вплотную, целует в ключицу. Её волосы лезут в рот, в глаза, липнут к мокрым от пота губам, но как же сейчас это не важно. Перехватывает инициативу, сам задаёт ритм. Глубже. Быстрее. Грубее.

[indent] Звуки влажные, громкие, непристойные. Сплошные стоны и вздохи. Соломон шепчет что-то несдержанное — «да, Дора, так, вот так, ты такая, люблю тебя, я сейчас…» — слова сбиваются, теряют смысл. Его ладонь между их телами, между её бёдер — пальцы неудобно зажаты, суставам больно, но продолжает ласку, не останавливается. Вторая рука на её плечах, ладонь на лопатке, прижимает Долорес к себе ближе, ещё ближе, так, чтобы не было ни миллиметра расстояния. Он кончает с низким, долгим стоном — жмурится, прячет лицо в изгибе её шеи, прижимается губами к разгорячённой коже. Ещё несколько долгих секунд не отпускает, переводит дыхание, сердце стучит так громко, что слышно в ушах.

[indent] Потом мягко отстраняется, выходит из неё — звук влажный, хлюпающий, оглушительно громкий даже среди сбившегося дыхания. Соломон падает спиной на подушки. Закрывает глаза, дышит тяжело. Рука рассеянно гладит Дору по колену, по бедру, просто чтобы прикасаться, чтобы чувствовать её рядом.

[indent] Ты счастлив. Измотан, но счастлив. И, кажется, на пару секунд отключился.

[indent] Дора соскальзывает с него, и Сол слышит, как шелестит постельное, как она голыми ногами идёт в сторону уборной.

[indent] — Если увидишь паука в углу, не убивай, пожалуйста, — бросает он с улыбкой сквозь приятное изнеможение. — Это сосед. Мы с ним договорились — он ест мошек, я его не трогаю.

[indent] Сол перекатывается на бок, слепо отодвигает ящик комода у кровати. Роется среди вещей, находит среди одежды свежие боксеры, которые натягивает лениво, и одну из футболок — лёгкую и растянутую, ту, что носит на пляж. Тёмно-синяя, с потёртым принтом пингвина-сёрфера в солнцезащитных очках, куплена в туристической лавке за пять долларов, потому что было смешно.

[indent] Соломон чувствует себя так, будто впервые в жизни нарушил приказ. Не тот, что пишут на бумаге, а тот, что вбит в кости: «Не влюбляйся. Не отвлекайся». А он не только нарушил — он устроил мятеж, тотальную анархию, вторую Великую французскую революцию, Бостонское чаепитие и Ромовый бунт в миниатюре. И теперь лежит здесь, как по уши влюблённый мальчишка после первого поцелуя, дрожащий от эйфории и знающий, что у девушки его мечты есть строгий папа с дробовиком. Только этот папа — не один человек, а весь сорок первый участок с капитаном сверху, вооружённый до зубов и готовый пристрелить кавалера, если тот обидит любимую дочку. И если он подведёт, то её сердце разобьётся вместе с карьерой. А это почти одно и то же, когда ты замужем за работой или женат на службе.

[indent] Когда Дора возвращается, Сол протягивает ей футболку с этим дурацким улыбчивым пингвином.

[indent] — Надень, если хочешь. Или не надевай. Мне оба варианта нравятся.

[indent] Ждёт, пока Долорес устроится рядом, потом притягивает к себе в объятия. Они оба сейчас потные, разгорячённые, с бешено колотящимися сердцами. Безнадёжно влюблённые. Молодые. Живые. Потом пойдут в душ. Потом, может, ещё раз. Потом поедят что-нибудь. Но сейчас — немного объятий. Немного тишины. Немного того, что делает из двух людей нечто большее.

[indent] Сол целует Дору в плечо, водит пальцами по её спине — медленно, рассеянно, непроизвольно. Просто впитывает прикосновением тепло кожи, молчит какое-то время, просто наслаждаясь близостью. Потом говорит тихо — голос ленивый, сонный, но счастливый:

[indent] — Как думаешь, мы можем теперь записать это в рапорт? Как пункт такой-то: «Выполнили прямой приказ о внеплановом перерыве в рабочее время для улучшения взаимодействия между напарниками».

[indent] Вы оба влюблённые идиоты. Молодые, глупые, пьяные от чувств. И это прекрасно.

[indent] — А завтра, — добавляет, проводя пальцем по её шее, хотя Сол правда старался не оставлять засосы на её коже, — нам, возможно, придётся замазывать все эти следы. Я пытался быть помягче, но... чёрт, это было сложно. У тебя, кстати, есть тональник с собой? Потому что у меня нет, но купим и загримируем. Хотя, знаешь что? Может, забьём и покрасуемся перед всеми. Пусть завидуют, что у кого-то появилась личная жизнь.

[indent] Соломон говорит это легко, но в голосе звучит другой вопрос: хочешь демонстрировать отношения коллегам или пока нет?

[indent] Смеются. Отдыхают. Дышат синхронно. Солнце пробивается через щель между штор, бросает на стены и пол золотые линии. Они лежат в постели, простыни скомканные, сбившиеся у края кровати, воздух тяжёлый, пропитанный их запахом, сердце стучит чуть быстрее, чем нужно.

[indent] — Когда у тебя день рождения? — спрашивает Соломон внезапно, пока уязвим сейчас, открыт полностью. Но это правильно. Любовь требует уязвимости. Иначе это не любовь.

[indent] Сол лежит на боку, голова подпёрта рукой, он смотрит на Долорес — на то, как её волосы растрепались по подушке тёмными волнами, как губы припухли от поцелуев. Она его. Правда его. Не во сне, не в фантазии, а здесь, рядом.

[indent] — Серьёзно, я не знаю. Возьму тебе торт — не тот дерьмовый, из супермаркета, а нормальный. Может, с лимонной глазурью. Или шоколадный. Или другой, какой ты любишь, — продолжает Сол, и в голосе появляется что-то смущённое, почти виноватое.

[indent] Он проводит пальцами по руке Доры, прослеживая линии вен под кожей. Сол смотрит на неё — и в этом взгляде нет ни маски, ни привычного «всё под контролем».

[indent] — Или твоё любимое блюдо? — губы сами собой растягиваются в лёгкую улыбку. — Потому что если мы собираемся делать это — вот это всё, нас, отношения, что там ещё бывает у нормальных людей, кроме выводка детворы, — то я должен знать, что тебе готовить. Ну, или заказывать, чтобы не спалить кухню.

[indent] Ты пытаешься быть лёгким, ненавязчивым, шутливым. Но на самом деле говоришь серьёзные вещи.

[indent] — И ещё, — Сол делает паузу, смотрит в глаза Долорес — блестящие, тёмные, как горячий шоколад с виски — тёплый взляд, от которого пьянеешь, — какая из моих рубашек бесит тебя больше всего? Потому что у меня их штук двадцать, и я должен знать, какую не надевать в дни, когда ты всех ненавидишь. Или надевать специально, если захочу тебя раздражать. Что тоже может быть весело, если подумать. Или вот — на каком боку ты спишь? На правом, на левом, храпишь ли — хотя, надеюсь, что нет, но если да, то ничего страшного.

[indent] Соломон говорит это всё подряд, без паузы, слова вываливаются одно за другим, немного путанно, немного сумбурно. Но он хочет знать все эти важные мелочи, которые делают человека человеком, а не просто коллегой или любовницей. Потому, что Дора важна ему. И Сол хочет быть с ней. По-настоящему. Не просто секс и поцелуи, а всё остальное тоже — завтраки, ужины, дни рождения, любимые блюда, раздражающие рубашки, сонное утро.

[indent] — Я хочу знать всё это, понимаешь? — говорит Сол тише, серьёзнее, и усмешка исчезает с лица, пока он проводит большим пальцем по щеке Доры. — Только не знаю, насколько рано об этом говорить. Может, слишком рано. Может, надо подождать недельку-другую. Но я хочу быть твоим близким человеком. Правда.

[indent] Потому что это важно. Потому что для него она не просто увлечение на пару недель. Потому что любит её, без всякой надежды на отступление. [Потому что не знает, как через десять лет она перестанет считать его своим самым близким человеком].