— история —
• Сир: Персиваль Олдридж
• Дитя: —
”для тех, кто не любит много букв”
[indent] Кабул, детство: рождённая в семье без сыновей, Ясмин стала бача-пош — девочкой, воспитанной как мальчик для сохранения чести семьи. Это дало ей некоторую свободу, зачатки образования, самоуважение и первые уроки власти. Но половое созревание и рождение брата вернули ее в женскую роль, отобрав всё завоеванное.
[indent] Побег в Цивилизацию: мать, видя отчаяние дочери, организовала побег через старую подругу (выпускницу Мастурат), ICW и Красный Полумесяц. Ясмин попала под опеку леди Элеоноры Честертон-Бейли — британской аристократки-суфражистки, видевшей в ней трофей своей борьбы с восточным варварством.
[indent] Лондон: Элеонора дала образование и британский паспорт, но цивилизовала с колониальным высокомерием. Ясмин выучилась безупречному английскому и светским нормам в закрытых школах для девушек из колониальных земель, надев маску благодарной дикарки, чтобы выжить и адаптироваться.
[indent] Колледж, археология и музей: по воле Элеоноры и при её щедром финансировании поступила в колледж, выбрав историю Древнего Мира. Нашла отдушину в археологических экспедициях (Месопотамия, Египет, Иран), где её знания ценились, но доступ к реальной работе ограничивали. Её прорыв — расшифровка важной стелы — открыл двери в Музей Виктории и Альберта. Также чтобы получить доступ к музейным артефактам, заключила фиктивный брак с гомосексуальным куратором — взаимовыгодный фасад.
[indent] Встреча с Вечностью: её страсть к древностям и ярость в споре с коллегой привлекли внимание Персиваля Олдриджа — тореадора, коллекционера прекрасного. Он сделал Ясмин своей помощницей, компаньонкой, любовницей и гулём. Она стала его исполнителем в мире аукционов, салонов, богемы и современного Лондона. Но роль вечного источника тепла для его остывающей души стала новой золотой клеткой.
[indent] Требование бессмертия: устав быть второстепенной, Ясмин потребовала обращения как награду за заслуги и уникальность. Персиваль, видя в ней свой шедевр, согласился. Её смерть была инсценирована на раскопках в Луксоре.
[indent] Вечная Игра и миф (Лондон -> Париж -> Сиэтл): став сородичем, училась у Персиваля не только Дисциплинам, но и интригам Камарильи. Однако после его провала в политической игре в Лондоне, они бежали в Париж. Чтобы защитить друг друга и дать Ясмин статус равной, Персиваль представил её как свою сестру, Ясмин Хафар, от общего сира, обращённую в 1930-х. В Европе она отточила эту легенду. Позже, ища новые возможности, они перебрались в Сиэтл (~2010), где Ясмин, используя миф о старейшине, свой интеллект, Дисциплины и безупречный вкус как оружие, через несколько лет заняла пост Гарпии.
[indent] С чего же начать?.. Я начну с пыли. Не с той романтичной, позолоченной закатом пыли из восточных сказок, что продают туристам. Нет. С тяжёлой, удушливой пыли летних улиц, въевшейся в кожу, скрипящей на зубах. С пыли, смешанной с запахом жареного бараньего жира, пряностей, человеческого пота и навоза. Это был мой воздух. Мой мир.
[indent] Я появилась на свет в сорок седьмому году, старшая дочь перед тремя младшими. И в этом — вся суть, вся моя первая трагедия и моя первая свобода. В семье не было сыновей. Никаких. А сын — это опора, это лицо семьи, это будущее, без сына отец был уязвим, обесчещен, хоть и не говорили этого вслух. И вот решение: я стала бача-пош. Ты знаешь этот обычай? Девочка — на время, до полового созревания или рождения брата — становится мальчиком. Ей стригут волосы под мальчишечью стрижку, надевают на неё шаровары и рубаху. И вот она — сын, наследник, лицо семьи на улице.
[indent] Это была свобода, какой я больше никогда не знала. Не знала до Вечности. Я бегала по базару, гоняла птиц на крышах, могла громко смеяться, не прикрывая рот. Я училась! Не вышивать, а читать, писать и считать, слушать споры мужчин о политике, о племенных делах. Отец брал меня с собой, гордо представляя: «Мой сын». Я чувствовала его любовь, его одобрение — не как к дочери, которой суждено быть обузой и чужим имуществом, а как к продолжению себя. Я училась смотреть в глаза, говорить твёрдо, требовать уважения. Это был мой первый урок эстетики власти — как костюм, поза, взгляд формируют реальность вокруг тебя. У меня был маленький кинжал — джамбия. Отец подарил. «Носи как мужчина и защищай честь семьи», — сказал он. Это был символ моей силы, моей ценности, моей видимости.
[indent] А потом природа совершила своё предательство. Тело изменилось. Грудь. Кровь. И — о, чудо из чудес! — вскоре родился мой брат. Настоящий сын, маленький, крикливый мальчик, затмивший всё. А его старший брат умер. Принесли длинные, закрывающие всё платья и платок. Мой кинжал забрали. Пространство сжалось до стен женской половины дома. Взгляды мужчин, которые раньше видели во мне равного (ну, почти), теперь скользили с оценкой, с похотью, с презрением. Мои знания, моя смелость, моя способность думать стали не просто ненужными, а неприличными, неуместными, неправильными.
[indent] Представляешь этот контраст? Вчера ты бежишь по крышам, ветер свистит в ушах, солнце жжёт лицо, ты чувствуешь власть над своей жизнью. Сегодня ты сидишь в полумраке, слушая, как твою судьбу решают чужие дяди за чашкой чая, а твой единственный выход — стать украшением чужого дома и родить ему сыновей. Моя женская роль была тюрьмой. И я знала — я не выживу в ней. Либо сломаюсь, стану пустой оболочкой, либо меня раздавят.
[indent] Ты спрашиваешь, как афганская девочка, запертая в четырёх стенах, смогла оказаться в Британии? Через щель в решётке, прикрытую показной покорностью
[indent] Моя мать... Эта тихая тень в женской половине дома. Она видела, как гас свет в моих глазах, как стены душили дух. И в ней, несмотря на груз вековых устоев, проснулась ярость львицы, видящей, как её детёныша закапывают заживо. Она рискнула всем. Связалась с... скажем так, с подругой юности из Мастурат. Той самой школы для девочек, где когда-то мелькнул призрак иного мира. А та женщина уже знала пути.
[indent] Дороги вели через Международный Совет Женщин. Благородные дамы из Лондона, кивавшие над отчётами о «просвещении отсталых сестёр». Через Красный Полумесяц — их фургоны с медикаментами были идеальным щитом от любопытных глаз и пограничных вопросов. Бумаги, печати, рекомендации — машина благотворительности, запущенная из кабинетов, о которых я и понятия не имела. И вот — ключевая шестерёнка в этой машине.
[indent] Леди Элеонора Честертон-Бейли, бездетная вдова благородного английского лорда и герцогиня по происхождению, а ещё яростная суфражистка. Вообрази: седина, уложенная как корона, твидовый костюм, стоивший больше, чем годовой доход моего отца, взгляд, пронзающий насквозь сквозь пенсне. Для неё я была Делом Всей Её Жизни. Живым трофеем в её крестовом походе против «варварских цепей мужского Востока». Моё прошлое бача-пош было для неё экзотикой, моё стремление к знаниям — триумфом её доктрин. А ещё она щедро заплатила моей семье, чтобы забрать меня как редкого пустынного зверька. Элеонора часто решала все проблемы деньгами.
[indent] Прощание с матерью... Она не плакала. Помню её глаза — огромные, тёмные, но сухие. Её шёпот, обжигающий как уголь: «Улетай, моя птица. Улетай далеко. И не возвращайся». Я прижалась к ней — впервые за годы не как узник к тюремщику, а как дитя к матери.
[indent] И вот он — Лондон. Туман, серое небо, вечный траур по солнцу, холод и чужой мир. «Добро пожаловать в цивилизацию, дитя. Теперь мы сделаем из тебя Человека». Взгляд Элеоноры изучал меня как неодушевлённый предмет. Мои одежды — последнее дыхание дома, запах матери — исчезли в печи как «рассадник болезней и суеверий». Меня одели в грубую шерсть приличного английского платья.
[indent] Была ли Элеонора моим ангелом-хранителем? Да. Без неё я сгнила бы в Кабуле. Была ли она доброй? Иногда. В своём высокомерном, колониальном понимании доброты. Видела ли она меня? Нет. Она видела пустой сосуд, который нужно наполнить правильным содержанием. Ее феминизм был мечом, но мечом, отрубающим мои корни, чтобы я лучше вписалась в её сад. Она дала мне свободу от одной тюрьмы, чтобы поместить в другую — тюрьму её ожиданий, её представлений о том, какой я должна стать. И я надела маску благодарной, жаждущей знаний дикарки. Маску, которая позволила мне проглотить унижение. Выучить её язык так, что джентльмены позже спорили о моём происхождении. Понять её правила и ждать своего часа.
[indent] Лондонский туман стал моей новой пылью. А холодная благотворительность леди Честертон-Бейли — первой лекцией о том, что даже добро в этом мире редко бывает бескорыстным. Это знание позже сослужило мне неоценимую службу.
[indent] Сначала — школа Святой Женевьевы для девочек из заморских территорий. Место, куда свозили дочерей колониальных чиновников, индийских раджей, африканских вождей и прочих «туземных элит», которых требовалось цивилизовать. Я — без рода и племени, но с могущественной, богатой и благороднейшей покровительницей — попала в этот зверинец. Представь: завтраки овсянкой, гимн «Боже, храни Королеву» каждое утро, уроки английской конституции и презрительные взгляды девочек из Калькутты или Найроби, считавших меня дикаркой. Я наблюдала. Я запоминала. Я копировала акценты, манеры, моду — как когда-то копировала мужскую походку.
[indent] Леди Элеонора была довольна прогрессом. Через два года я говорила без акцента, писала безупречные эссе о славе Британии и могла поддержать разговор о погоде с викарием. Достаточно для следующего этапа — закрытого женского пансиона «Леди Этельбурга» в Челтнеме. Это был ад в кружевах. Тотальная стерилизация мысли, чувства, индивидуальности во имя безжизненной формы. Я стала не хуже белых учениц. Приз за безупречные манеры. Похвала учителей. Гордость леди Честертон-Бейли. Её «проект» блистал, она получала свои дивиденды от Союза Женщин. Внутри же я презирала эту выхолощенную эстетику, их «красота» была мертва как музейный экспонат под стеклом. Но я научилась использовать её правила. Безупречность манер стала моим щитом, холодная вежливость — моим кинжалом-джамбией.
[indent] И вот — университет. Идея леди Элеоноры, конечно. Ее суфражистский долг — дать «дикарке» высшее европейское и светское образование. Её тщеславие — блеснуть успехами своего социального эксперимента. «Выбирай, дитя, — сказала она, великодушно махнув рукой. — Математика? Литература? Естественные науки?» Я смотрела на полки её библиотеки, на тяжёлые тома в кожаном переплете. Взгляд упал на иллюстрацию: строгие лики фараонов, клинопись на обожжённой глине, крылатые быки Ассирии. Египет. Шумер. Аккад. Вавилон. Персия. Леди Элеонора слегка удивилась моему выбору истории Древнего Мира. «Экзотика», — процедила она. «Но приемлемо. Персидские древности в моде».
[indent] Шестьдесят восьмой или шестьдесят девятой год? Не помню, не важно. Один из немногих женских колледжей, островок в море мужского высокомерия. Протеже леди Честертон-Бейли — девушка с Востока (даже если этот Восток был для них неразличимым монолитом от Кабула до Каира). Девушка с Востока — изучает «их» древности? Наглость! Моя покровительница внесла очень щедрую плату за моё обучение — настолько щедрую, что моё происхождение не стало официальной помехой. Но внутри колледжа я осталась одна. Взгляды профессоров: снисходительные, скептические, иногда — откровенно похабные. Библиотечные книги, которые «случайно» оказывались на верхних полках, куда я не могла дотянуться. Семинары, где моё мнение игнорировали, пока его же не озвучивал кто-нибудь другой. «Ваш оригинальный взгляд на культуру Шумера, конечно, трогателен. Но не смешивайте мифы с наукой. Это типичная ошибка восточного ума». «О, расскажи нам что-нибудь экзотическое! Ты же была в гареме султана?». «Вы читаете греческую поэзию? Какая неожиданность».
[indent] Но я была подготовлена. Школа Святой Женевьевы научила меня выживать в джунглях предрассудков. «Леди Этельбурга» дала мне доспехи безупречных манер и холодной вежливости. Я работала как одержимая. Ночные бдения в библиотеке. Безупречные переводы с аккадского. Точные аргументы в эссе, заставлявшие даже снобов-профессоров замолкать. Я не просила уважения. Я требовала его своим знанием.
[indent] Моим спасением стали раскопки, куда нас отправляли с профессорами. Полевые сезоны в Месопотамии, Египте, Иране. Пыль пустыни вместо пыли библиотек. Солнце, выжигающее память о лондонском тумане. Но и здесь меня ждали свои клетки. Мне милостиво разрешили камеральную работу: щёточки, пинцеты, каталогизация черепков. Ответственные работы, интересные находки — это мужчинам. Мои протесты встречали снисходительными улыбками: «Дорогая, это тяжело, грязно и опасно для вас». Мои знания? Игнорировались, пока их не озвучивал бородатый аспирант. Я работала ночами, когда лагерь засыпал. Изучала стратиграфию по отчётам. Анализировала керамику до тошноты. Порой всё плыло перед глазами после долгих бессонных ночей, но я ни о чём не жалела.
[indent] Были и триумфы. Один сезон... Потрёпанная стела. Надпись под слоем грязи и солевых отложений казалась безнадёжной. Мне поручили очистку, но я видела знакомые графемы. Я работала ночами. Химия, свет, лупа. И я расшифровала её! Утраченный фрагмент царской хроники. Небольшой, но значимый. Это стало сенсацией в узком кругу. Моя статья, написанная под мужским псевдонимом в журнале, открыла двери... нет, не к полевым работам мечты и не в Британский Музей, но в Музей Виктории и Альберта.
[indent] Ладно, ладно, ключей было два. Первый — моя находка, второй — Джонатан Обри. Милый, умный, красивый и абсолютно гомосексуальный куратор отдела Древнего Востока. Нам нужен был фасад. Ему — чтобы скрыть свою личную жизнь от чопорного начальства и семьи. Мне — чтобы получить пропуск в святая святых музея. Лавандовый брак, удобный, без любви, но с искренней дружбой и взаимным уважением. И в браке с ним я научилась подавлять не только слухи, но и саму себя. На приёмах, в театрах, на вернисажах мой взгляд иногда задерживался чуть дольше положенного на том, на чём было нельзя — на гордой линию шеи модели, на сильных руках женщины-скульптора, на ясном взгляде поэтессы. Но я не могла позволить себе такую роскошь, как чувства или уязвимость. Я слишком много заплатила за право войти в академические двери, чтобы кто-то мог захлопнуть их перед моим носом из-за жалких чувств. Моей единственной возлюбленной стало знание, моей единственной страстью — работа.
[indent] А Джонатан так яростно боролся за моё место как работницы музея. И я получила его. С оговоркой.
[indent] Каталоги. Архивы. Помощь «настоящим» учёным мужам. Древности Месопотамии или Египта? Нет, дорогая, вам — бумаги. Работа с артефактами? Только в перчатках и под надзором. Они боялись, что моя нежная рука дрогнет? Не важно. Даже здесь я находила отдушину. Иероглифы... Я не просто читала их. Я чувствовала их. Стремилась услышать звук древней речи, реконструировала фонетику не по сухим правилам, а по ритму текстов, по музыке языка, жившего в моей душе. Я часами просиживала над папирусами, думая на этом языке. Я даже вела дневник. Не на английском — на кемете и арабском. Мои тайные мысли, наблюдения, мечты — всё в шифре. Мой мост через тысячелетия. Я говорила с духами прошлого, а мои коллеги не могли прочесть отчёт на соседнем столе. Ирония.
[indent] А потом всё изменилось.
[indent] Его звали Персиваль Олдридж. Аристократ крови и духа, коллекционер прекрасного во всех его формах — от этрусских ваз до человеческих драм. Высокий, безупречно одетый, с манерами столь изящными, что даже директор музея рядом с ним казался дикарём. Он подошёл ко мне в тот самый момент, когда я спорила с куратором о датировке недавно привезённого амулета из Абидоса. Я была вся в огне спора, в ярости от невежества, в страстной защите истины артефакта. И Персиваль увидел тот огонь. Увидел страсть к красоте, которая сжигала меня изнутри. Он увидел не сотрудницу архива. Он увидел редкость с уникальным провенансом. И его коллекционерская душа воспылала желанием.
[indent] Сначала он предложил возможность консультации. Потом — доступ к своей личной коллекции египетских древностей, о которой ходили легенды. Дальше — место помощницы, компаньонки в его изысканиях и экспедициях. После — сделал своей любовницей. Не по моему желанию — я никогда не испытывала к нему ничего кроме благодарности и уважения. Он лишь воспользовался тем, что давала ему кровь. Но много ли я тогда понимала, путая рабство с любовью? Я думала, что любила Персиваля, и Джонатан, мой самый близкий друг, видел это. Наше соглашение выполнило свою роль. Он отпустил меня с лёгким сердцем. А я... Я шагнула в новый круг ада? Или рая?
[indent] Я стала тенью при луне. Днём — глазами Персиваля и его руками в мире смертных. Я вела переписку с университетами, договаривалась о раскопках, сопровождала Персиваля на аукционах, где он скупал шедевры. Я была его проводником в современный Лондон — в клубы, галереи, к богеме семидесятых. Моя история — Кабул, бегство, Элеонора, Лондон, учёба, работа, брак без любви — стала его сказкой «Тысячи и одной ночи». Он слушал, кивал, его глаза горели интересом коллекционера, добавляющего деталь к экспонату.
[indent] Моё пламя жизни согревало его холодную вечность так же, как и тепло моего тела грело его руки, напоминая о том, что он когда-то потерял. Но я не хотела быть вечным источником тепла для его остывающей души. Я устала — устала быть вечной второй скрипкой. Помощницей. Протеже. Любовницей. Гулём. Устала от страха, что моя нестареющая внешность вызовет вопросы. Моя жизнь снова стала подобно тюрьме. Вечность гуля — не свобода. Это продлённая каторга.
[indent] И я попросила о другой Вечности. «Ты забрал меня из мира, где я всегда была на вторых ролях, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, не опуская головы. — Ты показал мне силу и красоту вечности. Но оставил меня слугой у её порога. Я не умоляю о милости. Я заслужила своё место рядом с тобой. Не как гуля, а как твой потомок. Подари мне Становление. Или отпусти в пыль смертной жизни, но знай — это будет твоей величайшей потерей».
[indent] Он смотрел на меня долго. Молча. В его глазах мелькали тени веков, сомнения и гордость. Гордость за шедевр, который он распознал и который теперь требовал своего места среди бессмертных. «Ты права, — произнес он наконец. – Ты не слуга. Ты — творение. И творения достойны вечности». Была ли это любовь? Да. А вместе с ней и глубокая привязанность господина к верному гулю. Было уважение мастера к материалу, превзошедшему ожидания.
[indent] Персиваль дал мне не просто бессмертие. Он дал свободу сжечь все старые имена и маски. Свободу творить свою вечность как произведение искусств. Он назвал меня своим величайшим приобретением. Я же знала, что была его величайшим даром самому себе — тщеславным доказательством того, насколько его вкус безупречен.
[indent] Моя вечность началась с искусной лжи — с моей смерти. Несчастный случай на раскопках в Луксоре, обвал в шахте. Тело погребено под тоннами песка и камня, найти невозможно. Трагическая потеря для науки. Для Джонатана — горькая, но ожидаемая развязка нашей договорённости (он прожил счастливую и долгую жизнь, кстати). Для леди Честертон-Бейли — крах её «проекта», последняя капля, сломившая её колониальную гордыню. Для мира смертных — закрытая глава. Для меня — открытая дверь в ночной мир.
[indent] Большую часть времени мы проводили в экспедициях, сотрудничая со смертными историками и редкими сородичами, которым не были интересны политические войны — дикими гангрелами, одинокими каитиффами, зловещими сетитами, благородными ассамитами, бродяжными равносами. В Лондоне Персиваль не спешил вводить меня в высший свет, как и не спешил представлять Князю на моём Восхождении — он хотел сперва заслужить место под софитами и упрочить своё положение, а только потом пригласить меня в свои игры и представить как своё дитя, усвоившее уроки и Традиции. Но он был хорошим наставником в других искусствах — Дисциплины, манипуляции, лесть, ложь, тонкие угрозы. Они не раз пригодились мне в наших многомесячных экспедициях на Восток, когда мы имели дело с независимыми сородичами и обычными людьми.
[indent] Но вот в чём же его трагедия тщеславия... Персиваль всегда был коллекционером — сокровищ и древностей, чужих чувств, собственных рискованных авантюр. Мы не пробыли в Лондоне долго, не стали особо известны (меня он и вовсе держал в тени как будущий актив), а Персиваль так жаждал славы — и ввязался в игру слишком высоких ставок. Хлипкий заговор против могущественного старейшины, попытка сместить баланс сил в пользу своей котерии. Только вот он недооценил коварство оппонента, и его репутацию быстро подточили грязными слухами и изящным компроматом, а ключевые союзники «внезапно» вспомнили о старых обидах. Финансовые активы смертных агентов таяли, кто-то кидал косые взгляды, подозрения росли. Окончательная смерть в сети интриг была лишь вопросом времени.
[indent] Из-за его ошибки мы бежали в Париж, в город света, ставший нашим убежищем во тьме. Но французская Камарилья — змеиное гнездо не менее опасное. О, это был театр теней, где маски были изощрённее египетских погребальных масок! И там нам нужен был новый миф. И Персиваль создал его. За ужином в прокуренном салоне на Монмартре, среди шепота сородичей, он представил меня под новым именем: «Поприветствуйте мою сестру, Ясмин Хафар. Моя дорогая сестрица предпочла всей политической суете уединённые исследования в Анатолии, пока недавние потрясения не вынудили нас воссоединиться». Не юное дитя, которое наконец заслужило миг Восхождения — а дорогая сестра, которая давно прошла этот момент славы где-то в Стамбуле. И в Париже он стал учить меня языку камарильских интриг, учитывая те ошибки, которые стоили ему Лондона. Как читать смыслы между строк в речах Князя. Как улавливать малейшую дрожь, выдававшую страх, в политическом сопернике. Как превращать комплимент в кинжал, а улыбку — в ловушку. Я была его талантливой ученицей. Голодной. Быстрой. Я впитывала его уроки как иссушённая земля впитывает кровь. Мои собственные горькие уроки выживания нашли здесь применение.
[indent] Зачем всё это? У Персиваля были причины так поступить. Если бы нас считали сиром и дитя, это делало меня его ключевой уязвимостью. Враги могли использовать меня против него, а его падение гарантированно потянуло бы меня в бездну. Как потомки от одного сира, мы были равны по статусу (хотя он и был старше) и обретали стратегическую автономию. Да и молоденькая птенчик — пешка, а вот сородич, обращённая в тридцатые — сила, с которой начинают считаться. Это давало мне вес в обществе, доступ к кругам, куда птенца не пустили бы. И Персиваль… Он чувствовал вину. Он втянул меня в свою опасную игру и чуть не погубил в Лондоне. Этот миф был его даром — броней и оружием для моей независимой вечности.
[indent] Париж научил меня мастерству иллюзии. Я оттачивала легенду: манеры fin de siècle, лёгкая ностальгия по довоенной Европе, знание археологических тенденций тридцатых как «современных». Я ссылалась на «уединение» в экспедициях, чтобы объяснить пробелы в знании новейшей истории Камарильи. Персиваль был моим неустанным поручителем. Его слово, как старейшины, имело вес. А наша общая сир, леди Д`Арси, которая славилась как особа загадочная и таинственная? Её следы давно исчезли в хаосе Второй Мировой. Истину знали только мы двое.
[indent] Но Европа стала тесной. Старые обиды, сплетённые сети интриг. Мы жаждали нового мира. Америка. Нью-Йорк конца двухтысячных — кипящий котёл амбиций, идеальное место для авантюристов. Мы играли в высокие ставки, строили сети влияния. Но Нью-Йорк… он был слишком большим, слишком контролируемым старыми сородичами. Поэтому мы долго подбирали место, где наш опыт и маски дадут максимум власти. И наконец-то нашли. Сиэтл две тысячи десятого года. Почему?
[indent] Он был достаточно далеко от Лондона и Парижа, чтобы старые враги не были активной угрозой, а мы сохраняли европейский шик. К тому же, вспомните тот технологический бум и влиятельных смертных, управляющих рынком. Да и эта атмосфера дождей, вечных сумерек, не сравнится с кричащим гламуром Лос-Анджелеса или неоном Нью-Йорка — Сиэтл идеальный город для сородичей. Князь Лу была амбициозна, но не всесильна, и вот её сместил мистер Кросс, а старейшины погрязли в локальных распрях.
[indent] Здесь я расцвела. Моя страсть к древностям осталась — коллекция редких клинописных табличек тому доказательство. Но новая страсть поглотила меня: игра. Политика. Интриги. Восхождение к посту Гарпии. Я использовала всё: легенду о старейшине, придающую вес; дары крови для устрашения или чтения настроения; безупречный вкус, судящий оплошности в манерах как смертный грех; молодых сородичей, которые так желали выслужиться под старейшиной. А Персиваль… Он наблюдал. Гордился. Иногда намекал, что его творение превзошло мастера. Он — мой союзник, мой «брат» по крови и легенде.
[indent] Вот же ирония… Моя леди Элеонора выдернула меня из Кабула, прикрываясь благотворительностью. Теперь я сама дёргаю за ниточки похожего механизма. Мой фонд формально занимается тем же: продвигает женщин в истории, литературе, музыке. Прекрасная вывеска. Идеальный пропуск на вернисажи, премьеры, в салоны смертных кураторов — туда, где циркулируют влиятельные люди. Возглавляет его милая Далия Морган, моя нынешняя гуль. Умна, харизматична, общительна, вежлива, с блестящим образованием. Но через пару лет у неё случится нервное истощение или она уедет в Европу продолжать дело. Ей на смену придет другая Далия. Ротация активов — ключ к вечной игре. Я знаю эту кухню изнутри — где вздохи благотворительниц превращаются в отчёты для спонсоров, а энтузиазм — в карьерный лифт. Я просто оптимизирую процесс. Без сантиментов.
[indent] А эти юные вампирши-птенцы с горящими глазами? Они ещё не осознали, что сородичам плевать на твой пол, твой цвет, твою страну — в нашем мире важны только кровь и сила. Но грех не воспользоваться их наивностью и ещё не изжившими себя человеческими предрассудками — и вот они приходят ко мне, видя в «старейшине Хафар» символ успеха. Некоторые европейки подмечают, как Князь Афин отказывает в становлении и аудиенции женщинам, американки же с досадой вспоминают Барона Нью-Йорка и то, что он вёл себя подобно сварливому деду из викторианского романа. Боже, да Князья Камарильи и Архиепископы Шабаша — сплошь мужской клуб старой закалки с очень редкими исключениями. Молодые дамы чувствуют дисбаланс, хотя и неверно толкуют его корень. И я позволяю им чувствовать эту несправедливость рядом со мной. Я слушаю их жалкие жалобы на старых вампиров с материнским участием. Их недовольство, их жажда власти, подпитываемая обманутыми ожиданиями — всё это ресурс. Потенциальные союзницы, глаза и уши, они — ещё один инструмент. Пусть думают, что мы — сёстры по несчастью в этом аду вечности. Это создает такое тёплое чувство единства. Исключительно полезное чувство.
[indent] А нам пора прощаться, дорогуша. Что, дать тебе добрый совет или поделиться клановой мудростью? Что же, хорошо. Запомни, моя милая Роза: истинная красота — это сила. И сила заслуживает вечности.
Несколько фактов:
Фактически возглавляет женский благотворительный фонд «Ars Feminae». занимающийся повышением видимости женщин в культуре (история, музыка, литература и т.д.). Никаких сантиментов — просто бизнес и доступ к галереями, выставкам, мероприятиям и прочим культурным событиям. Публичное и официальное лицо фонда сейчас — гуль Далия Морган. Ротация главы происходит каждые три-четыре года под предлогом «усталости» или «новых проектов» — стандартная процедура.
Регулярно устраивает Балы для тореадоров города, куда за услугу или по личной дружбе может быть приглашён член другого клана. Частая гостья салонов и клановых событий.
Посещает камарильские развлекательные и культурные салоны, поддерживает тесные и крепкие отношения с сиром-«братом», не выражает никому из сородичей однозначного предпочтения, всегда старается оставить себе место для манёвра.
