[indent] Хорошо. Лежать на спине, обнимая Долорес, ощущая её тёплый вес у себя на груди и размеренное дыхание, что выровнялось наконец и теперь щекочет ему ключицу, и её сердце, бьющееся где-то совсем рядом с его собственным — вот так Солу хорошо до неправдоподобия, что рука почти тянется ущипнуть себя за бок и удостовериться, что это не один из тех снов, за которые утром неловко перед самим собой. Он перебирает память придирчиво, но так и не находит ответа на простой вопрос: когда в последний раз в его душе стоял такой штиль? Не обманчивое затишье перед бурей, от которого сводит нутро в недобром предчувствии, и не маслянистая гладь, под которой ходят кругами тёмные тени акул, а именно настоящий штиль, когда Соломону тепло до самых кончиков пальцев, а в голове ясно и пусто, и эта пустота не зловещая, а блаженная. Когда в его голове, где обыкновенно суетятся все тревоги, долги и расчёты, сейчас не осталось ничего мрачного — там теперь лишь чувства, и все они тёплые, мягкие, неспешные и светлые как вечернее солнце, разлитое по спокойной воде.

[indent] И если закрыть глаза на одно прискорбное, но упрямое обстоятельство — а именно ту тяжесть в паху, которая никуда не делась, — то Соломон сейчас самый безмятежный человек не то что в Карибском море, а во всём мировом океане. Он спокойнее монаха-затворника, замуровавшего себя в келье. Спокойнее утопленника, мирно спящего вечным сном на самом дне среди водорослей. И до чего же диковинное это для него состояние — чудеса в этом скверном мире ещё случаются, просто выглядят они не как разверзшиеся в сиянии небеса, а как женщина, обнимающего его и прижавшаяся всем телом.

[indent] Сол скользит ладонью по плечу Доры, лениво и бездумно, без всякой цели, кроме самой ласки ради ласки, и её кожа под его ладонью кажется Солу чем-то незаконно нежным, контрабандой нежности, чудом провезённой в этот грубый мир под самым носом у бдительной таможни судьбы. Они целуются влюблённо, смакующие близость теплом и улыбками, и до Сола в какой-то момент всё же доходит вся головокружительная случайность того, что с ним приключилось.

[indent] Ведь всё это — она рядом с тобой, этот штиль на душе, ваше общее тепло — всё оно произошло из единственного факта: твой корабль в одно прескучное утро повстречал  немецкое торговое судно. Слепая случайность перекроила всю твою жизнь, и отчего-то, вопреки всякому здравому смыслу, ты счастлив так, когда не был никогда. А ведь могло и не быть вовсе. Что, если бы вам сообщили не про немецкий корабль, а про испанца под всеми парусами? Или про богатого француза? Про голландца с его сырными головами и луковицами тюльпанов? Где была бы тогда она — и была бы она вообще хоть где-нибудь, или плыла бы сейчас, в эту самую минуту, покорной невестой навстречу своему ямайскому жениху и к расписанному по часам угасанию в позолоченной клетке с видом на чужие плантации? И где был бы ты сам?..

[indent] Нет, это всё мысли, ведущие в никуда.

[indent] Сол отгоняет все размышления мягко, но непреклонно. Не сейчас. Он не желает сейчас засорять эту редкостную голову-чувства своей неугомонной головой-мыслями  — Сол наоборот хочет растянуть мгновение подольше, удержав его в сердце как самый последний тёплый день уходящего лета.

[indent] — Ммм… я ничего не поняла… Так всегда будет?

[indent] Соломон лениво приоткрывает один глаз, потому что на оба в нём сейчас не найти сил, и чуть поводит плечом, на котором не покоится голова Доры.

[indent] — Я постараюсь, чтобы да, — отвечает он честно. — Каждый раз, когда тебе захочется.

[indent] И даже сам себе верит — а это для Сола событие столь же редкое и противоестественное, как трезвый кок в день получки или попутный ветер строго по заказу. Собственные обещания для Сола — материя летучая, почти эфемерная, испаряющаяся под первым же лучом солнца выгоды. Но вот этому — верит и будет стараться, потому что Сол хочет снова увидеть и услышать вот Долорес такой: как она выгибается и стонет, теряя на блаженную минуту-другую свой острый ум и свою колючую броню, как отдаётся ласке безоглядно — и пусть даже всё у самого края, у запретной черты, но Сол хочет, чтобы она была счастливой.

[indent] И пусть все боги пучины хранят того восточного умельца, который в незапамятные времена и в неведомых землях вывел тонкой кистью на рисовой бумаге все эти премудрости — наглядно и обстоятельно, во всех пикантных подробностях знания предмета. Тот художник, чьи бесстыжие шёлковые труды пылятся ныне у тебя на полке — он-то и есть главный твой нынешний союзник, тайный покровитель и благодетель этой ночи, хоть и не подозревает о том, давно истлевший где-то под чужим небом. Будет испанское золото — отсыпь ему долю не скупясь посмертно, брось горсть монет в воду, поставь толстую свечку чужому раскосому идолу — как угодно, лишь бы до него дошла твоя благодарность.

[indent] А потом на Сола обрушивается шквал вопросов Доры, налетающий без всякого предупреждения:

[indent] — Во мне как будто взрыв случился!.. Ради этого этим занимаются? И с тобой так же? А что же происходит, когда мужчина оказывается внутри? Милостивые боги, как же все странно и непонятно! Мы завтра повторим обязательно еще.

[indent] Сол перекатывается на бок поудобнее, подложив согнутый локоть под голову и уткнувшись щёкой в раскрытую ладонь, и разглядывает тараторящую без умолку Долорес с такой улыбкой, в которой намешано всё разом: и сытое довольство разомлевшего на солнцепёке кота, и лисья прищуренная хитреца, и нежность такой непозволительной концентрации, что приходится всерьёз напрячься, лишь бы не расплыться в телячьем умилении и не расхохотаться ей в макушку. Потому что Дора сейчас как искра, вспыхнувшая из прогоревшего костра высоко в чёрное ночное небо — вспыхнувшая, шальная, мечущаяся, любопытная до вопиющего неприличия и фонтанирующая вопросами без передышки. И, кажется, ей понравилось. Хотя «кажется» здесь столь же уместно и осторожно, как «возможно, в океане местами встречается вода». Сол приподнимает обе брови в притворном возмущении и присвистывает чуть-чуть насмешливо:

[indent] — Так-так, стало быть, ты уже не только казначей и переводчик, но ещё и секретарь, раз уж самолично взялась расписывать наш с тобой распорядок на дни вперёд.

[indent] Соломон делает вид, будто всерьёз сверяется мысленно с некими незримыми внутренними записями, листает воображаемый гроссбух и хмурится излишне драматично, но для Доры он хочет быть смешным и нелепым.

[indent] — Впрочем, вечером я, как нарочно, свободен. Можем и повторить, — и после, вернувшись наконец до того из вопросов Доры, повиснувшим в воздухе самым невинным и оттого самым предательски коварным образом, добавляет, слегка понизив голос: — И да, мужчине точно так же приятно. Особенно, когда внутри — очень приятно, можешь не сомневаться.

[indent] И как, скажите на милость, как тут не думать о собственном напряжении, как игнорировать, когда Дора задаёт такие вопросы с распахнутыми штормовыми глазами и лицом натуралиста, дорвавшегося до запретных знаний и чудес человеческого тела? Морская ведьма, сирены с их гибельными песнями, Дэйви Джонс со своим бездонным сундуком, весь тот языческий пантеон — если вы где-то там и вправду есть, сжальтесь хоть раз и ниспошлите человеку хоть немного выдержки, чтобы пережить ближайшие минуты.

[indent] — Раздеваться ты не планируешь?

[indent] И никто молитвы Сола не слышит — потому что именно сейчас рука Доры скользит вниз под одеялом и сквозь ткань штанов находит то, чего явно не искала, но что обнаружилось само, во всей своей бесстыдной неоспоримой очевидности — выдающий всё его вождение член, стоящий под тканью штанов. Из груди Сола вырывается сдавленный выдох, и он на секунду крепко зажмуривает как от внезапного фонаря, поднесённого к самому лицу в кромешной темноте трюма. И ведь Долорес не убирает руку, наоборот касающаяся снова — и при этом, не теряя времени, ещё говорит:

[indent] — Эт-то что такое…

[indent] А Сол глядит на неё с опьянённой улыбкой, хотя за весь вечер не пригубил ни единой капли, и вообще не знает, что ответить — в несчастной голове у него сейчас не мысли роятся, а стоит сплошной оглушительный звон: пульс бьёт в висках тяжело и часто точно корабельная рында.

[indent] — О, прекрати! Ты делал только что непозволительное со своим языком, неужели мне нельзя просто потрогать?

[indent] И вот тут Соломон уже не выдерживает и сам хохочет в открытую, запрокинув голову на подушку, вторя за смехом Доры, и они оба покатываются вдвоём на безнадёжно смятых и перекрученных простынях в обнимку, ухахатываясь в полный голос — и этот ничем не сдерживаемый освобождающий хохот выходит едва ли не интимнее и обнажённее всего, что было между ними до этой самой минуты, ведь общий смех раздевает почище любой наготы.

[indent] — Это, так сказать, наглядное доказательство степени моего к тебе… неравнодушия, — выговаривает Сол, пытаясь отдышаться и утирая тыльной стороной запястья выступившую от хохота слезу в уголке глаз. — И если ты намерена и дальше меня так трогать, то увидишь моё самое дурацкое лицо из всех. Правда, должен предупредить, будет немного… липко. Так что подумай, готова ли ты к подобному зрелищу и его последствиям.

[indent] Но вот замечание Доры о том, что одежду всё же стоит снять уже Сол принимает — и с искренним сожалением выпутывается из тёплого кокона одеяла, на короткий продувной миг прощаясь и с теплом, и с Долорес. Довольно с него на сегодня грубой ткани, что трёт и царапает именно там, где всякое лишнее трение сейчас в высшей степени нежелательно, и довольно уже глупо притворяться, будто капитан почивает при полном параде. Но вот перед Соломоном обнаруживается та ещё задачка.

[indent] Она не будет против, если ты разденешься? Не ужаснётся? Не поморщится, не отведёт глаза в брезгливом смятении? Мужской член, как всем доподлинно и давно известно, отнюдь не то отрадное зрелище, каким благородные дамы привыкли тешить свой нежный взор. И даже если некоторые из них и видели подобное хоть единожды в жизни, то разве что в холодном мраморе, где целомудренный скульптор из угодливости заказчику до обиды поскромничал в пропорциях. Ты ведь наслушался историй, будто там, в их непорочной и надушенной розовой водой Европе, некоторые особо богобоязненные супруги предаются плотскому делу не иначе как через холщовую простыню с единственной скромной прорехой, чтобы, упаси милостивый Создатель, не увидеть ненароком лишнего и не запятнать бессмертную душу греховным созерцанием тела. Того самого тела, которое тот же самый Создатель собственноручно и вылепил из глины. Вот до чего затягивает людей не в меру усердная святость.

[indent] Хотя тут, в Новом Свете, на островах и колониях, на просмоленной палубе, далеко не сады Эдема и уж точно не храм добродетели, но хоть лицемерия будет явно поменьше. Плоть и близость дают радость, честную и простую, а если тело сотворено богом, то с какой такой стати считать его за грех?.. Но хватит об этом — если Сол сейчас всёрьез ударится в богословские диспуты с самим собою и будет мысленно спорить с отцами церкви, то к утру у него неминуемо разболится голова, а у Сола, на минуточку, уже тяжко совсем в другом, куда более насущном месте, и одно это здравое соображение должно бы вернуть все его мысленные споры к делам земным. Например, к Долорес, лежащей в постели и ждущей, пока он вернётся обратно в тепло.

[indent] Так что Сол стоит к Доре вполоборота — ровно настолько, чтобы не выставлять все прелести анатомии разом, но и не отворачиваясь трусливо к переборке, и если Дора пожелает взглянуть, то он не станет прятаться, потому что между ними уже есть честность близости, так что нет смысла как-то изворачиваться, скрываясь. Сол сбрасывает штаны в ту же кучу одежды на полу, где уже бесславно валяется окровавленный камзол и рубашки — пусть лежат рядышком, побратимы по бесчестью. И он наконец ныряет обратно под спасительное покрывало, теперь уже прижимаясь к Долорес голым бедром, и от этого бесхитростного касания по всей спине пробегает блаженная лёгкая дрожь.

[indent] Сол смотрит Доре прямо в лицо, выискивая в ней тень смущения или проступающий стыдливый румянец.

[indent] — Поосторожнее, пожалуйста, — произносит он негромко, глядя на Дору со смеющимися искрами-чертями в синих глазах. — У меня там в трюме завелась змея. И реагирует она на твои прикосновения очень бурно. Так что решай сама, дразнить её или оставить в покое. Я, как честный человек, предупредил.

[indent] Соломон притягивает Дору поближе к себе, обхватывает рукой её через талию, и целует вновь в обнажённое плечо, в шею и во влажный висок, и смеется тихонько:

[indent] — Утром можем помыться вместе, если пожелаешь… и если я не утону спросонья прямиком в бадье. К слову, ты вечно вскакиваешь в такую рань? Нормальные люди ведь до полудня спят и видят десятый сон.

[indent] И тут Сол осекается, а улыбка из озорной становится чуть мягче и тише, чуть серьёзнее, но всё такой же бережной и тёплой, идущей из самой душой. Сол тянется к Доре, прижимаясь лбом к её лбу, и на миг прикрывает глаза, и между ними двумя не остаётся уже ничего — ни расстояния, ни слов, ни масок, — только общее, смешавшееся дыхание.

[indent] — Я ведь хочу знать о тебе всё. И ещё малость сверх того, — говорит он тихо, гладя Долорес по плечу и выдыхая долго в ее шею. — Тебя настоящую. Вот, например, скажи для начала одну вещь, — и огонёк возвращается в его глаза, но теперь не чертовский, а скорее ласково-тёплый. — Вообрази: корабль твой. Команда — твоя, все эти мужчины и одна Тёрнер впридачу. Море тоже твоё, делай что хочешь. Каким будет твой первый приказ как капитана? Только, прошу, не «всем мыться», иначе народ взбунтуется быстрее, чем при мне.

[indent] Сол целует Дору в уголок губ почти невесомо, улыбаясь сквозь поцелуй, и добавляет с бархатистой игривостью:

[indent] — И что бы капитан Долорес повелела лично мне? Как ты распорядились мной? Только честно, моя королева, без ложной скромности.

[indent] Ночь над Карибским морем опускается не так, как над сушей. На земле тьма приходит цепляясь за углы домов и кроны деревьев, а здесь, посреди воды, она нависает сразу иссиня-чёрным пологом, расшитым звёздами от горизонта до горизонта, и Млечный Путь перекинут через небо туманным мостом. Корабль покачивается на тихих волнах, поскрипывая деревянным нутром, а в каюте стоит полумрак, разгоняемый единственной свечой, оплывшей до половины.

[indent] — Я бы заставила вас всех научиться читать. А тебя, мой милый, считать.

[indent] — Вот не надо драматизма, я умею, — бурчит Сол после поцелуя в макушку Доры, уже натянув одеяло повыше и уже устроившись поудобнее. — Складывать, вычитать, делить добычу на сорок пять долей и не обсчитываться. Просто иногда цифры… как бы так сказать… объявляют мне войну.

[indent] Он зарывается носом в волосы Доры, ещё хранящие тепло минувшего дня, и усмехается в темноту.

[indent] — Но теперь у меня имеется фельдмаршал.

[indent] И целует Долорес в щёку нежно, обнимая крепче и подтягивая к себе, пока её спина не вжимается в его грудь.

[indent] — Добрых снов, моя луна.

[indent] Сол слушает, как постепенно дыхание Доры выравнивается, а сама она начинает потихоньку сонно сопеть — она ведь дитя рассвета и засыпает с закатом, без долгих сумерек на зыбкой границе сна и яви, где Сол привык блуждать ночами. А он — проклятая ночная птица, обречённая бодрствовать, когда весь честный мир спит, — лежит и слушает её сердцебиение и дыхание у самой своей груди. Чувствует тепло Доры вдоль всего своего тела, от плеча до самой щиколотки, поглаживая легонько её кожу ладонью, и наслаждается весом её руки, перекинутой через него во сне.

[indent] Не верится, в который раз за вечер — не верится. И сколько бы ни накатывало это чувство, оно не может пройти. Потому что слишком хорошо. Так не бывает у таких, как ты, так просто быть не должно. И страх копошится в твоём сердце, что стоит сомкнуть веки сейчас — и ты не уснёшь вовсе, а наоборот очнёшься. И будешь один, понимая со всей беспощадной ясностью пробуждения, что весь этот день — её губы, что целовали тебя шрамам, её стоны, её жар под твоими руками — всё это лишь приснилось тебе, задремавшему лицом в несошедшиеся столбцы цифр. Сон во сне, утягивающий обратно в одиночество.

[indent] Но усталость берёт-таки своё. Веки тяжелеют, и Соломон, вопреки всем опасениям, не просыпается, а проваливается глубоко и мягко в сон, в тёплую беспросветную темноту. И утром он не вспомнит, что ему снилось, кроме одного-единственного воспоминания: смеющихся карих глаз, бесконечно красивых, что глядели на него из самой глубины сна с любовью и не отпускали до первого света.

~

[indent] Рассвет, по своему скверному и неизменному обыкновению, приходит непозволительно рано и обходится с Солом как всегда — то есть как с заклятым врагом, но зато где-то на зыбкой и размытой границе между сном и пробуждением Сол слышит голос и получает в подарок поцелуй:

[indent] — Любовь моя, пора вставать. Или ты не хочешь развлечься новым днем, когда приходится притворяться?

[indent]  И Сол, не открывая глаз, отзывается на всё чем-то средним между ворчанием и предсмертным вздохом кашалота, выбросившегося на отмель в час отлива.

[indent] — Нет, — стонет он наконец, всё ещё не открывая глаз, и его руки сами находят Долорес, затягивая её обратно под одеяло, в тепло и к себе под бок, а Сол прячет лицо в её волосах и бормочет Доре куда-то в затылок: — Пощади.

[indent] Капитуляция, полная и безоговорочная. Гроза испанских вод, барон берегового братства, пират, при чьём имени бледнеютя торговые шкиперы — всё это утром перестаёт существовать перед одной тёплой женщиной и собственной сладкой беспомощностью. И тебе не стыдно ни на медный грош.

[indent] Они ещё валяются в нагретой за ночь постели, обнявшись, и Сол тянет это блаженство до последнего, не желая выпускать Дору из объятий.

[indent] — Ещё пять минут, — стонет он, отворачиваясь от солнца. — И вот, держи, — Сол не глядя, нашаривает на крюке у изголовья свою шляпу, и торжественно нахлобучивает Долорес на голову. — Назначаю тебя исполняющей обязанности капитана. Ступай, командуй, вели ставить паруса и наводи ужас на все моря, моя королева.

[indent] И только потом, с трудом и боем с против рассветного солнца, Сол приоткрывает один глаз, а после, поразмыслив и собравшись с духом, и второй — и смотрит на Долорес сквозь утренний морок, застилающий зрение. И Дора рядом с ним такая довольная, до неприличия свежая и живая, а розоватый карибский рассвет из кормового окна ложится на неё так, что она словно светится изнутри. Сол, ещё не вполне вернувшийся в сознание, пару секунд просто смотрит на неё, забыв и про сон, и про ворчание, и про всякие там дела.

[indent] — Это преступление, — хрипло сообщает он. — Быть такой красивой в такую рань. Хуже пиратства и измены короне… но я, так и быть, тебя помилую — исключительно по причине личной заинтересованности.

[indent] И вот наконец, со всей гаммой утреннего страдания на лице и разминая затёкшее за ночь перевязанное плечо, Соломон выползает из тёплой постели — и начинается утро.

[indent] Юнга, не изменяя традиции, уже заранее приволок к двери каюты два котла горячей воды с камбуза — морской, разумеется, пресную на корабле берегут силнее пороха или рома, и Сол переливает воду в бадью. Она, конечно, немного липковата от соли и оставляет на коже стянутость, зато горячая, а для ополаскивания припасён кувшин с пресной водой, собранной в последний тропический ливень. И ещё есть кусочек лавандового мыла, купленного в Нассау в последний туда причал — и упаси боже, кто-то из команды узнает, что их капитан любит душистое мыло как какая-нибудь благородная дама. Зато наконец-то можно помыться вдвоём — и это отдельная близость, не такая жаркая как ночная, а тихая и неспешная, почти супружеская в своей обыкновенности. Вода смывает остатки минувшего днея, пока Сол водит мочалкой по спине Долорес, а потом льёт ей на голову пресную воду из кувшин, любуясь, как ручьи стекают по её лицу и по шее, и, посмеиваясь беззлобно, плещется в Дору мыльной пеной, и весь тяжёлый вчерашний день окончательно тает, а остаётся только пар, запах лаванды и смех двоих в тесной каюте.

[indent] После утренних банных процедур переодеваются в чистое, что ещё одна неоценимая привилегия капитанской каюты — собственный платяной сундук, набитый одеждой, частью награбленной у других капитанов — и Сол не без некоторого тщеславия отмечает периодически, что одевается порой лучше всякого торговца шёлком и пряностями. На завтрак идёт то, что осталось со вчерашнего вечера на столе, а ещё кофе, который Сол варит на медной жаровне, и тесная каюта наполняется тёмным ароматом, под который Соломон окончательно превращается из сонного недоразумения обратно в человека, а после второй кружки — и в капитана, не сводящего очарованного взгляда с Долорес.

[indent] Согретые кофе, горячей водой и друг другом, чистые и непривычно умиротворённые, они выходят на палубу, встречая новый день.

~

[indent] Проходит около недели, и эти несколько дней, краденых и золотых, заполнены делами, вахтами, распоряжениями и привычками.

[indent] Сол просит Дору о деле, для которого она на борту незаменима — натаскать в испанском людей, что пойдут на захваченном военном корабле изображать королевский эскорт Его Католического Величества. Матросам нужно вызубрить хоть несколько фраз, которые могут выручить при перекличке с галеоном, когда два корабля уже будут на расстояние человеческого голоса, а словарный запас кастильского у некоторых оставляет желать лучшего. Сол уверен в Доре абсолютно, когда просит её об этом, и со спокойной душой идёт заниматься своей головной болью: курсом, расчётами, схемой подхода и дележом ещё не взятых долей.

[indent] Вечерами продолжаются тренировки с клинком, всё так же каюте, только вдвоём и без чужих взглядов, и вечная качка добавляет полезного усложнения. А после, отложив затупленные для упражнений клинки, они переходят к иному искусству, чьим единственным наставником служат всё те же восточные книги. И это искусство Сол с Дорой изучают прилежно и обстоятельно, страница за страницей, фигура за фигурой с их поэтичными названиями: «парящий журавль», «лотос, склонённый над тихой водой», «спящий тигр, что видит сны о весне». И вся близость не переступая черты — Сол держит данное слово твёрже, чем держал когда-либо в своей жизни любую клятву, — но даже в пределах дозволенного оба оказываются на удивление талантливыми любовниками. И Солу никогда, ни единого дня и ночи за всю жизнь, не было так хорошо, как когда он видит дрожь Долорес, чувствует, как она выгибается под его руками, и слышит её стон, на который он отвечает собственным.

[indent] Долорес с испанского значит «скорбь» и «боль», Богоматерь Семи Скорбей, La Dolorosa. Её назвали Болью — родители выбрал дочери имя страдания, и в этом есть жестокая, но безупречная точность. Потому что тебе и впрямь немного больно под всем этим счастьем — тонкая боль того, что ваше будущее под вопросом. Если оно вообще есть, это будущее. Но ты не позволяешь себе упиваться болью того, что ещё не наступило. Глупо оплакивать корабль, который ещё не утонул. Глупо горевать о потере, которой ещё не случилось. Пей сегодняшнее, впитывай эти дни и эти ночи отчаянно до самого дна, даже если это счастье потом разобьёт тебе сердце — но сегодня ты будешь любить и быть любимым.

[indent] Иногда же, когда дневная работа переделана, а солнце окрашивает весь западный край неба в цвета спелого персика, остывающих углей и запёкшейся крови, они выбираются на самый нос корабля и курят одну сигару на двоих, передавая её из рук в руки и не говоря ни слова, потому что слова тут лишние, и смотрят, как догорает день над водой и как зажигаются первые робкие звёзды. Дым тонкой струйкой тает в солёном вечернем воздухе, оранжевый огонёк сигары тлеет в руках, и Солу в такие минуты их с Дорой уютная тишина кажется чудом таким же, чем всё то, что творится по ночам в постели.

[indent] И к слову о постели: стена-переборка — конструкция тонкая, и команда, само собой, слышит всё, что происходит в капитанской каюте, и вряд ли хоть один человек на корабле всерьёз тешит себя мыслью, будто капитан с казначеем ночи напролёт усердно спрягают испанские глаголы.

[indent] Иными словами, Сол и Дора теперь мужеложцы.

[indent] — Знаешь, что забавнее всего? — шепчет Сол как-то ночью Доре на ушко, целуя её в шею и ведя губами по горячей коже от виска к ключице, а потом ещё ниже к груди. — Это же правда. Ты ведь преспокойно делишь постель с мужчиной, и как иначе такое назвать? — он усмехается между поцелуями, уходящими всё ниже и ниже, и устраивается между бедёр Доры, отчаянно пытаясь не засмеяться в самый неподходящий момент. — Хотя я никогда не думал, что буду мателотом в таком ключе… Ну что ж, всякое в жизни бывает. А теперь иди ко мне.

[indent] Мателотаж — институция древняя, освящённая обычаем, над которой никто в братстве не смеётся, потому что половина так и живёт. Двое мужчин делят добычу до последнего реала, кров и койку, а иногда и жену, выхаживают друг друга после пьянок и ранений, а в случае смерти одного другому отходит всё нажитое. И иногда отношения становятся чуть ближе, чем предполагает боевое товарищество… Те, кто бежал в пираты от мира, где за подобное вздёргивают или жгут на площади под святые песнопения, выстроили себе на воде иной мир, где перед таким только пожимают плечами. Так что капитан, обзаведшийся мателотом — не самая интересная тема для сплетен, а скорее повод для разве что хмыканья: значит, у человека есть спина, которую прикроют в бою, и есть спина, которую прикроет он сам.

[indent] И Сол таким положением дел пользуется по полной, садясь за стол и подписывая отдельный договор по всей строгой форме мателотажа, которую соблюдают на островах от Тортуги до Нью-Провиденса: что мистер Дориан Крюгер — его мателот во всём и навеки: в дележе добычи, в совместном владении каютой, в болезни и здравии, и что в случае гибели Соломона всё его имущество, доля в общей казне и его песо барона берегового братства отходят Долорес — всё, кроме капитанского поста, который не наследуется, а только избирается командой. Заверяют документ Марк и Грэй, старпом и боцман, чьим закорючкам-подписям веры куда больше, чем гербовой печати какого-нибудь колониального губернатора. И всё подписывается без Рида, которого не пригласили.

[indent] Потому что с ним что-то неладно. Господин квартирмейстер переменился за эти дни, и перемена эта тревожит тебя куда сильнее, чем тревожила бы открытая грызня у всех на виду. Он притих — меньше спорит, критикует твои решения на советах, меньше скалится и точит при всей команде свой нож недовольства. И такой затаившийся Рид — это не угомонившийся и не смирившийся Рид, а что-то задумавший. Ты чуешь это нутром, но не знаешь, что именно зреет в его недобром молчании. И это незнание зудит и ноет как заноза под ногтем, до которой никак не добраться.

[indent] И вот уже неизбежно приходит вечер, когда испанский галеон уже близко. Завтра или самое позднее послезавтра, дозорный увидит «Санта-Каталину», ради которой всё это и затевалось — и будет конец долгой охоты.

[indent] И Солу тревожно весь этот вечер.

[indent] Море за окном чёрное и масляно-гладкое, недоброе в своём спокойствии, лишь кое-где тронутое серебром лунного света и россыпью звёздных отражений. Свеча на столе горит ровно, освещая разложенные на столе карты: линии курса, отметки глубин, расчёты времени перехвата, схемы, по которым два волка в овечьих шкурах подкрадутся к добыче. Всё готово, трижды выверенное и перепроверенное. И Сол сидит над этими плодами недельных трудов — и не видит ни цифр, ни линий, ни схем.

[indent] Тебя потряхивает от страха. Тихо, изнутри, незримо для постороннего глаза, но потряхивает, и ты сам с трудом узнаёшь это чувство — тревогу. Раньше, перед всяким делом, ты был собран и расчётлив, а иногда и азартен, но страха не было. А теперь страшно впервые за многие годы. Две неопределённости грызут тебя изнутри. Первая: завтра — бой, и она может умереть от шальной картечи или случайного, не ей предназначенного клинка в общей слепой свалке — и ты не успеешь оказаться рядом, чтобы заслонить её. Вторая страшнее первой, потому что наступит неотвратимо, даже если первая помилует: ты обещал, что после золота она сойдёт на берег инкогнито, с полным кошельком и в безопасности, и будет жить дальше. И теперь эта клятва стоит у тебя поперёк горла. И обе эти неизвестности — её жизнь и ваше «после», которого, быть может, не будет вовсе — сводят тебя с ума.

[indent] Сол откладывает перо и сворачивает карты, оттягивая каждым движением то мгновение, когда работа кончится и останется лишь ждать рассвета. Он гасит лишнюю свечу, встаёт из-за стола, подходя к Долорес, и обнимает её со спины, прижавшись грудью к её спине и уткнувшись лицом в её волосы. Целует в макушку долго, не отрываясь, и говорит тихо:

[indent] — Что бы ни случилось завтра, знай — я люблю тебя больше жизни.

[indent] Останься со мной. Не сходи на свой берег, к своей расписанной жизни. Будь моей — только моей, и ничьей больше: ни того безликого жениха с Ямайки, которого я придумал себе на муку, ни другого достойного супруга из будущего, ни единой живой души под этим равнодушным небом. Будь моей не на эти краденые ночи — навсегда.

[indent] Слова не звучат. Сол держит их за зубами, как держит вообще всё, что может обойтись непомерно дорого, будучи неосторожно выпущенным на волю. Он смотрит на Долорес в тесном кольце своих рук и улыбается ей той самой улыбкой, в которой прощания куда больше, чем радости. Проводит ладонью по её щеке к виску, бесконечно бережным жестом заправляя за ухо непокорную кудрявую прядь, которая всё норовит выбиться и упасть обратно, но не говорит ни единого слова из того, что мечется сейчас в мыслях, не находя выхода.

[indent] Однако Дора же напротив говорит:

[indent] — Давай сбежим отовсюду. Давай бросим все и спрячемся.

[indent] И Сол слегка удивлённо приподнимает брови — потому что он не ждал, сам попросту не додумавшийся до этого дерзкого до наглости варианта, безрассудного до головокружения. Просто сбежать. Не каперство, не штурман-наставник на старость лет, не те хитроумные полумеры, которыми Сол жонглировал в уме битую неделю как ярмарочный фокусник тремя ножами, пытаясь понять, как удержать обе жизни разом — и свору голодных волков, и свою серебряную луну. А ведь можно же просто взять и сгинуть, растворившись без следа и исчезнув с горизонта прочь.

[indent] Взвесь всё и подумай не об одном лишь том, что будет — но и о том, чем придётся платить, ведь за свободу платят всегда. Она больше никогда не увидит Европы, не вернётся в свой Гамбург к серой воде каналов и к снегу, которого ты сам никогда не видел. Не обнимет сестру и не пошлёт ей весточки. Не примет благословения — или, что вернее, проклятия — от своих отца и матери, давших ей имя Скорби. Путь на Ямайку к нелюбимому жениху, к выторгованной чужими руками достойной участи, захлопнется навеки и наглухо. А ты оставишь за кормой десять лет. Десять лет моря, отсчитанных штормами и штилями. Корабль, который знаешь до последнего гвоздя. Команду, что выкормил и выпестовал себе на погибель. Всю пролитую кровь и все бессонные ночи, который ты провёл, размышляя, как не дать собственным же людям вскрыть тебе глотку — и снова, и снова, и снова, год за годом и так без конца. Змея, грызущая собственный хвост, пока не останется одна только тупая голова, бессмысленно лязгающая челюстями в пустоте.

[indent] Сол смотрит на Долорес, и в её тёмных и сверкающих в свечном огне глазах дробится и множится крошечный язычок пламени, и Сол сейчас словно в каком-то странном, но ясном и до режущей рези свете видит всё, что до этого не видел — или не желал вижеть. Ведь если Дора и правда его луна, как он сам её назвал, то вот и её свет, разлитый сейчас по всей проклятой одиночеством душе и затекающий в самые дальние её закоулки. Лунный свет, в котором ночь видится не привычным серым сумраком с багряными сполохами далёких пожаров и ещё тёплой крови, а до болезненного чётко, до последней чёрточки и последней притаившейся в углу тени. И в этом беспощадном серебре Сол наконец различает то, от чего так упрямо отворачивался и отводил глаза — что последние годы не принесли ему ни покоя, ни счастья. Только тревогу и вечное, сосущее под ложечкой ожидание беды с каждым новым голосованием или новой наводкой на чужой борт. И разве что гордыню щекотали порой приятно, почёсывая её по холке — тщеславие лисицы, которая водит за нос целую стаю матёрых волков, стравливая их между собой, держа в кулаке одним лукавством против их клыков и голодной злобы. Сладко, конечно, и греет изнутри приятным теплом самомнения, но что дальше? Что ждёт в самом конце этой дороги у последней её отметки? Даже если случится невозможное — что Соломон ни единого раза не попадётся королевскому флоту, но что с того? Волков не пасут вечно, они переменчивы как бури, и достаточно лишь блеснуть золоту в любой другой  протянутой горсти, чтобы их лояльность переменилась. Рано или поздно лисица состарится, замешкается и недоглядит, оступившись — и свора с радостным рыком припомнит ей разом, что была она им вовсе не вожаком, а добычей, просто на удивление долго и ловко избегавшей их зубов.

[indent] И в этом серебряном безжалостном свете вся картина, которую Сол так старательно и умело прятал от самого себя, проступает наконец с беспощадной чёткостью. «Para Bellum», «Готовься к войне» — хорошее имя для корабля, гордое и хлёсткое, пока есть за что воевать и пока у войны мерещится где-то впереди желанный финал: победа, покой и заслуженная награда. Но что, если война бесконечна по самой своей сути? Что, если она не предусматривает вовсе никакой победы — только новую битву за битвой, кровь за кровью по нескончаемому кругу, пока однажды не упадёшь и не встанешь больше?

[indent] А бегство это ведь вовсе не трусость, что бы там ни нашёптывала тебе въевшаяся под кожу спесь. Бегство — это грамотное отступление. Увести потрёпанный корабль из-под губительного залпа, пока есть что спасать. Уйти, пока не стало поздно и ещё осталось, что терять, а судьба не отняла выбор. А терять теперь есть что — её. Первое по-настоящему единственное, чего ты и взаправду не желаешь лишиться ни за какие галеоны с золотом. И тот красноречивый факт, что ты ещё недавно всерьёз размышлял над каперством, уже значит одно-единственное — как близко ты подошёл к самому краю.

[indent] Потому что свобода — настоящая свобода — ведь в том, чтобы поступать так, как велит душа и требует сердце, а не в том, чтобы потрошить корабль за кораблём по той же проклятой сужающейся спирали до тех пора, пока круг не сомкнётся петлёй на шее или трупом на дне океана. И выходит — вот она, едкая соль всего, разъедающая хуже морской, — что Соломон несвободен ни меньше Долорес. Просто у неё клетка из шёлка и золота, из приличий, тугих корсетов и брачных контрактов с восковыми печатями, а у него из соли и пороха, страха и чужой неусыпной ненависти. Две клетки и два узника, заточённые каждый в своей тюрьме. И страшно ступить из своей клетки прочь, потому что столько лет Сол именно её, эту качающуюся на волнах деревянную тюрьму, и называл вольной жизнью, единственной своей отрадой и предметом гордости, тем самым заветным, за что не жаль резать королевский флот и подставляться самому под холодную сталь.

[indent] Может, Долорес права? Она за краткий месяц разглядела в Соломоне и в его бескрайнем море больше горькой правды, чем он сам сумел — или, вернее, отчаянно не захотел — разглядеть за десять долгих слепых лет?

[indent] — Ты всегда была мудрее меня, — говорит Сол тихо эту малую горсть слов из всей той ревущей бури, что проносится сейчас сквозь него.

[indent] — Соломон, мы завтра можем умереть. Я не собираюсь встречать смерть одинокой. Если умру, то только твоей.

[indent] И Сол видит, как блестят тёмно-штормовые глаза Доры, насколько отчаянно и любовно она смотрит на него со смелостью, какая бывает лишь у законченных безумцев да у влюблённых. И он хочет видеть это лицо так близко до самого конца своих дней — сколько бы их ни осталось, десятки долгих лет или одна-единственная завтрашняя ночь, выкупленная свежей кровью у жадного моря. Хочет целовать Дору вот так, когда она тянется первой, не дожидаясь дозволения и не прося позволения, а просто беря своё. И губы у Долорес горячие, хотя пару ударов сердца назад эти самые губы говорили о смерти, за которой ведь уже не будет ничего — ни тепла, ни поцелуев, один лишь сырой холод и непроглядная давящая тьма. И, может быть, именно наперекор этому подступающему холоду, поцелуй выходит таким обжигающим, исступлённо-жадным, будто оба разом, не сговариваясь, решили отдать друг другу до капли всё тепло, какое только отпущено им и пока оно ещё есть.

[indent] Сол обнимает Дору крепче, притягивая за талию и прижимая к себя так, словно всерьёз намерен спрятать у себя под кожей или унести с собою туда, куда не дотянутся ни жадное море, ни злопамятная корона, ни завтрашняя слепая картечь. И, оторвавшись наконец от её губ, говорит, глядя Долорес прямо в глаза, в эти два бездонных чёрных омута, в которых тонет без сопротивления:

[indent] — Я не оставлю тебя одну. Ни в смерти, если она придёт за нами завтра, ни в жизни, если нас пощадит. Мы сбежим. Возьмём золото и отчалим прочь, и у нас будет всё, чтобы быть вместе так, как сами захотим.

[indent] И снова целует Долорес жадно, пока левая рука уже скользит с её плеча к вороту рубахи, и пальцы ловко и нежно находят пуговицу, расстёгивая её, и тянут ткань прочь, обнажая тёплую кожу, что когда-то, в иной жизни, знала лишь прохладный бархат и струящийся шёлк. Сол делает вслепую шаг назад, к постели, увлекая Дору за собой, на ходу стягивая с неё рубаху через плечи и отбрасывая в сторону, куда-то в темноту каюты, где ей и место. Он опускается на смятое одеяло, усаживая Долорес себе на колени, и целует её в обнажённую шею и плечо, в нежную впадинку у самой ключицы, в грудь, а между поцелуями рваным движением избавляет себя тоже от рубашки, и прижимается разгорячённой кожей к её гибкому стройному телу, жар к жару, торопливое сердце к такому же торопливому сердцу. Соломон притягивает Дору ближе, так, чтобы она оказалась у него на коленях выше его, повелевая им, и целует глубоко и жадно, голоднее, чем во все их прежние осторожные ночи, вместе взятые и помноженные надвое.

[indent] Поцеловать её так, чтобы сделать своей — и отдать ей себя в тот же самый удар колотящегося сердца. Ведь твоё сердце ей уже и так принадлежит, так пусть же забирает и всё прочее, что есть. Тело. Жизнь. Имя. То немногое, что есть у безземельного барона без короны и без короля. Потому что завтра всё может закончиться. Но это — завтра. И в этот завтрашний день, что легко может стать последним для вас обоих разом или для одного из двоих — в него ты не желаешь сейчас ступить без неё.

[indent] — Хочу быть только твоим, — шепчет он Долорес между поцелуями прямо в горячую кожу, и сам подставляется под её жадные губы, отдавая ровно столько же, сколько берёт, потому что в этом — поцелуй за поцелуй, вдох за выдох, удар сердца за удар — и есть весь он сейчас.

[indent] Его ладонь зарывается в волосы Доры у самого затылка, пальцы тонут в тугих тёмных кудрях, а другая рука скользит между её бёдер, и после чуть выше, за последнюю преграду ткани, ощущая её жар и влажную отзывчивую готовность, и пальцы проникают в неё осторожно даже сейчас, в этом разгоревшемся добела пожаре — и Сол ловит стон Доры собственными губами, впитывая его жадно всем своим существом. Они оба безумны, безнадёжно и восхитительно сумасшедшие, но смерть, дышащая в затылок своим могильным холодом, и жажда свободы, давно копившаяся в них обоих, и это отчаянное и всепоглощающее, не знающее меры желание быть вместе — всё это толкает за ту грань, которую они так бережно и одновременно мучительно обходили все эти ночи напролёт, балансируя на самом её краю. И теперь всё, что копилось под гнётом данного слова, вырывается на волю жгучим пламенем и опаляет дочиста обоих, и нет ни сил тушить этот пожар, ни, если говорить начистоту, ни малейшего желания как-то сдерживаться.

[indent] И Сол слышит, чувствует в каждом поцелуе доверие и любовь Доры к нему. Она отдаёт себя так же безоглядно и бесстрашно, как он отдаёт ей всего себя, и собственное его желание уже и не спрятать — уж явно не тогда, когда Долорес так близко к нему и когда Сол сам прижимает её к себе, распаляя в поцелуях. Он убирает руку лишь затем, чтобы стянуть с Долорес бриджи окончательно, освобождая её от последней преграды, что ещё связывает её с тем оставленным миром приличий и брачных контрактов. А следом, не мешкая, Сол избавляется и от собственных, сбрасывая их прочь вместе с сапогами на пол в общую беспорядочную кучу. И вот они вместе, в постели, без преград и брони — просто двое влюблённых в дрожащем и тёплом золоте догорающей свечи. И Сол смотрит на Дору снизу вверх, не в силах оторвать взгляда от неё, сидящую у него на бёдрах, возвышающуюся над ним, царственную, тёмноволосую и тёмноглазую, прекрасную и вольную сделать сейчас всё так, как пожелает она сама — своей волей и своей властью.

[indent] Сол кладёт ладонь на грудь Долорес, где торопливыми ударами колотится живое сердце, и выдыхает, любуясь ею:

[indent] — Никому тебя не отдам.

[indent] Если бы ровно месяц назад какой-нибудь странствующий пророк — из тех потрёпанных проповедников, которые по пристаням Тортуги размахивают засаленной библией одной рукой и собирают подаяние помятой шляпой в другой, — если бы такой человек завёл с Соломоном разговор о грядущем, Сол выслушал бы с любезным интересом, кивал бы в положенных местах из вежливости и сделал бы из услышанного простой вывод: либо проповедник перебрал своего же причастного вина, либо же он просто сумасшедший. А если бы пророк всё же успел договорить, что Сол через тридцать дней будет, во-первых, влюблён, во-вторых, счастлив, в-третьих, что особенно невероятно, любим в ответ, и в-четвёртых, будет раздевать самую красивую женщину Старого и Нового Света, и она ему не просто позволит, но и сама попросит — Сол бы расхохотался ему прямо в богобоязненное лицо.

[indent] Но вот всё же подобное происходит сейчас, в этой самой каюте при свете свечи, чей фитиль уже клонится в горячий воск. На самом деле и наяву Сол обнимает Дору за плечи, на которых золотом лежит дрожь пламени, и гладит её обнажённую кожу, чуть влажную от испарины, и под ладонью ощущается каждый позвонок и каждая мышца. Он целует её в ключицы, и в нежную ложбинку между, и в грудь, медленно обводя языком тёмный сосок, чувствуя, как Долорес реагирует на поцелуи, и целует другую грудь так же неторопливо и с таким сосредоточенным благоговением, с каким моряки целуют образа перед штормом. Пальцы Сола же перебирают её дикие ведьмовские кудри, что не желают подчиняться ни одному гребню и пахнут чистой дождевой водой, лавандовым мылом и ею самой. И Сол смотрит в чёрные глаза-бездны Доры — прекраснее всех тёмных морей, в которых ему когда-либо доводилось тонуть, — и целует её искусанные от волнения губы, которые ощущаются жарче раскалённого белого солнца

[indent] И сердце у Соломона колотится сейчас так, словно в его груди невидимый барабанщик выбивает боевую тревогу, и Сол слышит собственный пульс между их сбившимся дыханием, тихими вздохами и стонами — потому что ничего во всей его предыдущей жизни к этому не готовило, не было ничего о том, как обращаться с собственным счастьем, когда оно вдруг оказывается в руках и объятиях. Он целует Долорес в плечо, прижимаясь губами к тёплой коже, и обхватывает её за талию обеими руками, чувствуя под ладонями изящные линии рёбер, мягкое углубление пупка и бархатистость живота, тёплое скольжение её бёдер, что обхватывают его собственные бёдра — и Сол перебирает в уме эту географию тела Доры с новообретённой жадностью, с какой он как штурман запоминал бы только что открытый, ещё никем не нанесённый на карты остров. И ощущает, насколько непривычно Доре быть сверху над ним: что-то идёт не так, как ей бы хотелось. И вот наконец его настигает запоздалое прозрение — что не близость как таковая ей не нравится, а именно эта поза, незнакомая и непривычная её девственному телу.

[indent] — Нет, я не могу. Больно, милый. Сделай это. Сам.

[indent] Сол кивает без всяких пререканий, потому что её «больно» сейчас перевешивает все его собственные доводы и желания, вместе взятые.

[indent] — Понял. Тогда иди сюда, поближе ко мне.

[indent] И одним движением, бережно поддерживая её за бёдра, Сол перекатывается в постели и оказывается сверху прямо над Долорес, упираясь в смятую простыню по обе стороны от её головы, и любуется, как тёмные кудри разметаны по подушке ореолом, а свеча на столе бросает на её ключицы, грудь и впалый живот дрожащие золотые отблески, и кожа её в этом неровном пламени переливается от молочно-белого до тёплого медового. Сол смотрит на Дору сверху одно долгое молчаливое мгновение — просто смотрит, потому что глупо отворачиваться от чуда, выставленного перед ним, и после наклоняется ближе, целуя её уже без той торопливости, мгновение назад владевшей ими обоими.

[indent] — Впускать в себя мужчину довольно неприятно.

[indent] Соломон только беззлобно смеётся в ответ, отвечая на её улыбку своими губами:

[indent] — Что же, я постараюсь во всём остальном быть напротив особенно приятным.

[indent] Он целует Дору в уголок губ, в подбородок и даже в кончик носа игриво, чтобы согнать с её лица ту тень неудобства, мелькнувшую минуту назад.

[indent] — Реабилитирую весь скверный род мужской одним отдельно взятым представителем.

[indent] И между короткими игривыми поцелуями его ладонь медленно сползает с её щеки к ключице и ниже, подушечкой пальцев обводя грудь, и Сол усмехается Доре в губы, скользя ладонью ещё ниже, прочерчивая дорожку по её рёбрам и животу, по которой следом пройдут его губы. Но тут Дора чуть отстраняется и смотрит на него как-то… странно? Сол не может понять, что её взгляд означает, и угадать, что Долорес ему сейчас скажет, тоже не успевает. И не угадает, как бы ни пытался, ведь в этом и есть вся её суть — в её непредсказуемости, шторм и гроза во плоти, и именно в это он и влюбился — в невозможность Доры быть ему всегда понятной и покорной.

[indent] — Я могу назвать тебя своим мужем, Сол?

[indent] Соломон замирает на пару оглушительно тихих секунд, просто переставая двигаться и, кажется, даже дышать — только смотрит на Дору сверху вниз со смесью изумления и тихого благоговения во взгляде. И в эти две секунды Сол успевает рассмотреть Дору всю — растрёпанную, лежащую под ним и чуть запыхавшуюся после их поцелуев, с горящим румянцем на щеках, который видно даже в этом свечном полумраке — всё в Соле тает изнутри. Может, им и не нужен тот несуществующий благоустроенный другой мир, где они могли бы открыто называть друг друга мужем и женой? Может, они могут быть ими — мужем и женой, фрау и герром Вайс или Крюгер, как лучше звучит — здесь и сейчас? Без венчания и алтаря, без священника в облачении, без свидетелей и бумаги с гербовой печатью, а просто потому, что она это сказала и он согласился? Брак, заключённый словом в среди поцелуев и объятий — разве он менее настоящий, чем те, что заключают в каменных соборах под пение латинских хоров? В иной раз такой союз даже более настоящий, потому что лжи в нём меньше.

[indent] И Солу нравится до болезненно-сладкого незнакомого тепла в сердце, как звучит «муж» из уст Доры. Когда-то он не очень понимал всю прелесть этого скромного, почти мещанского титула, мысленно причислял его принадлежностью оседлой жизни, чуждой ему и, чего таить, слегка презренной в своей несвободе — а сейчас хотел бы услышать снова. И ещё раз. И ещё. И через год. И через десять.

[indent] Сол целует Долорес в щёку, а потом трётся с ней носами смешно и по-детски, безо всякого достоинства, словно забывший про взрослость и про то, что они оба, между прочим, обнажённые и в шаге от настоящей близости.

[indent] — Это вы сейчас, фройляйн, делаете мне предложение? — шепчет Сол, не в силах перестать улыбаться. — Нарушаете все традиции и приличия одним махом? Но я в восторге, фрау Вайс, и я согласен, сотню раз согласен, даже тысячу, сколько угодно раз.

[indent] И приподнимает ладонь Доры, целуя её запястье, и потом добавляет всё же чуть серьёзнее, без такой озорной улыбки, но с нежностью, для которой не находится ни одного слова во всех известных ему языках:

[indent] — Да, можешь. Я этого хочу. И сам, в свою очередь, хочу звать тебя женой.

[indent] Завтра вы оба можете стать вдовцами. Не двое счастливых возлюбленных, а один из двоих, оставшийся жить с памятью о том, как накануне в темноте обменялся клятвой. Или, может быть, и оба разом, в одну и ту же минуту. Брачные клятвы, заключённые накануне боя, имеют скверную привычку оплачиваться вдовством на следующее же утро. Подумай об этом, и…

[indent] Сол насильно гонит эту тёмную гадкую мысль прочь. Не здесь и не сейчас, не в эту единственную ночь, когда они только вдвоём, отгороженные от всего мира и от всего завтра собственным сладким безумием.

[indent] Он целует Долорес снова, глубоко и медленно, не отрываясь и не размыкая губ, и коленом мягко разводит её бёдра шире, устраиваясь между них. Ладонь скользит по внутренней стороне её бедра, и пальцы находят её тёплую, влажную и готовую, и Сол гладит, не торопясь, давая телу довести себя до той черты, за которой будет уже не больно, а сладко. Только когда Долорес сама подаётся бёдрами навстречу, он одной рукой направляет себя к ней и входит медленно — и всё его самообладание проходит сейчас, пожалуй, главное своё испытание во всей жизни. И Соломон не может сдержать собственного стона, потому что чувство такой яркости и обжигающей остроты, что застилает на миг и каюту, и свечу, и тревогу за завтра, и всё-всё-всё на свете. Жарко. Тесно. Невыносимо хорошо, когда Дора вокруг него такая горячая и стонущая в ответ — Сол ловит её стон поцелуем, пряча и забирая себе, а его ладонь снова в её кудрях, у самого затылка, держа её бережно как самую дорогую и хрупкую вещь, способную разбиться от любого неосторожного движения. И он замирает, не двигаясь и давая Долорес привыкнуть, лишь опирается на локоть, лбом касаясь её лба и дыша с ней одним воздухом.

[indent] — Ты такая красивая, — выдыхает Сол на ушко Доре, прижавшись губами.

[indent] И вскоре двигается едва, чуть-чуть, медленно и аккуратно, ловя дыхание Долорес и её отклик, наблюдая, как чуть приоткрывается её рот, как испарина выступает у неё на коже и маленькая капля катится по её шее в ложбинку между ключиц — чтобы самому поцеловать следом там же, и потом целует Дору в шею, подбородок, в висок и линию челюсти, прокладывая хаотичную дорожку нежности, а сам подставляется под её руки, давая ей вцепиться в его волосы, в плечи, в спину, куда она только захочет, как захочет и сколько захочет. И постепенно Сол начинает двигаться чуть ровнее и смелее, чтобы Долорес узнала: у них с ним есть общий ритм и можно отвечать, можно подхватывать его движение своим — и тогда получается не «терпеть», а танцевать вместе. Сол стонет ей на ухо что-то бессвязное, бесконечное влюблённое обломками фраз — «моя», «люблю», «Дора», «боже», — но слова отказывают, и слава всем морским ведьмам разом, что отказывают, потому что они сейчас были бы лишним балластом. Он притягивает Долорес к себе за бёдра и плечи, обеими руками, всем собой, и вжимает в смятую постель, впитывая её жар своей кожей и своими губами, пока обнажённые тела движутся вместе, скользя друг по другу влажные от испарины, и Сол чувствует, как грудь Доры приподнимается и опускается под ним с каждым вздохом, как её бёдра обхватывают его, а живот напрягается каждый раз, когда он движется глубже — и каждое из этих ощущений Сол записывает себе куда-то под сердце, в ту неприкосновенную часть памяти, куда складывают самое важное и драгоценное, что только было в жизни.

[indent] А когда чувствует, что Долорес привыкла — что её дыхание выровнялось в общий с его дыханием ритм и что в её отклике появилось то знакомое, родное уже нетерпение, которое он узнавал по ночам всю прошлую неделю, — Сол приподнимается, вставая на колени и продолжая, но теперь подхватывает Дору под бедро, притягивая ближе и теснее, под удобный для них обоих угол. И его свободная ладонь — та самая, что знает её тело наизусть, что вела её через первое в её жизни блаженство в первый их вечер, — накрывает её там, где уже умеет, в такт собственным движениям. И Соломон смотрит на Долорес сверху — растрёпанную и разрумянившуюся, влажную, разметавшуюся по простыне, всю только его — и думает, что красивее этого зрелища в его жизни ничего не было и не будет.

[indent] Только бы она не пожалел ни о чём. Ни о словах, ни о клятве, ни о том, что переступила сегодня черту, которую так берегла как единственное сокровище. Только бы её тело пело, а не молчало и не терпело, стиснув зубы. Только бы она вышла из этой ночи богаче, чем вошла, а не наоборот, как выходят из этих ночей многие женщины, не имевшие счастья встретить кого-то, кому есть до них дело и кто любит их всем сердцем.

[indent] И когда дыхание Долорес срывается всё чаще, а стоны становятся всё громче и бесстыднее в самом прекрасном смысле этого слова, Сол улыбается ей сквозь свой стон и просит лишь об одном:

[indent] — Не прячься.

[indent] Сол смотрит на Дору, смотрит жадно, как она выгибает под ним дугой, перестав наконец прятаться даже от собственного удовольствия, зажимать стоны, будто они чем-то её выдадут, и как Долорес сдаётся, отпуская себя, и её голос из стыдливого делается свободным, впитывающим удовольствие на каждом стоне и выдохе.

[indent] И вот что ты видишь — не просто тело, извивающееся в твоих руках, а редчайшее: как эта женщина, что держит в кулаке всё — свой ум, свой страх, свою маску, свою судьбу, — на единый краткий миг разжимает пальцы и отдаётся течению. Она, которая не доверяет никому и ничему, которая просчитывает мир на три хода вперёд, сейчас не просчитывает ничего, а просто тонет в тебе. И нет на свете чести большей, чем эта — быть тем омутом, в котором она позволяет себе утонуть.

[indent] Её кожа под его губами — солёная от испарины, горячая и живая до дрожи. Сол ведёт поцелуями по горлу Доры, ниже, к ключице и груди, и чувствует губами каждый её вздох и каждую волну, что прокатывается по ней. Сол знает теперь тело Доры лучше любых штурманских карт — где замедлиться, где остаться, где касание рождает стон, а где ту сладкую судорогу, от которой её пальцы впиваются ему в плечи и спину, в старые шрамы, оставляя новые отметины поверх прежних. И когда Долорес накрывает по-настоящему, до того, что бёдра перестают слушаться, а с её губ рвётся уже не стон, а что-то более яркое, Сол ловит этот крик поцелуем, и этот единственный звук, её удовольствие — последнее, что удерживает его самого на самом краю, у той черты, за которой рассудок сгорает дотла, а потом отзывается своим, только в самый последний миг одна из мыслей выживает и берёт своё, холодная и трезвая посреди всего пожара. И Сол успевает отстраниться, изливаясь мимо, на смятое покрывало, себе на живот, куда угодно, лишь бы не туда, где это обернулось бы бедой.

[indent] И потом наступает нежная тишина, тёплая и блаженная после бури, когда море ещё дышит зыбью, но шторм уже ушёл за горизонт. Сол дотягивается до тряпицы и  кувшина с водой, убирая следы, и цепляет с пола флягу, висящую на поясе одежды, и они пьют по очереди тёплую воду, которая после всего кажется слаще любого вина, и переговариваются, шепчутся и нежничают, пока дрёма не берёт своё.

[indent] — Люблю тебя, — шепчет Сол, притягивая Дору ещё ближе, и целуя её в ключицу, не переставая улыбаться счастливо.

[indent] Долорес устраивается у него на груди, мляя сонно, и Сол натягивает на них обоих одеяло, обнимая её покрепче, и слушает, как её дыхание замедляется и выравнивается, как она доверчиво засыпает на нём, отдав ему даже свой сон.

[indent] А Сол спит дурно.

[indent] Завтра давит на грудь тяжелее, чем её тёплая голова. Завтра — галеон, бой, кровь, чёрный флаг, и она будет снова в крови. Вы решились бежать, и это дерзкое решение единственно верное, но оно теперь ворочается в тебе как гремучая змея, не дающая покоя шелестом своей чешуи и ядом, отравляющим всякую спокойную мысль. Но нужно поспать хотя бы немного. Ей понадобятся силы, как и тебе завтра.

[indent] Но сон не идёт — вернее, идёт урывками, когда Соломон проваливается в темноту — и выныривает, дремлет — и вздрагивает, засыпает — и через четверть часа лежит, глядя в темный потолок каюты и слушая, как поскрипывает корабль. В эти краткие промежутки бодрости он обнимает Дору крепче, гладящий её по волосам и распутывающий пальцами тёмные кудри, целует её в голое плечо тихо, чтобы не разбудить, и снова его затягивает полудрёма, и снова через некоторое время — взгляд в потолок. И всё это хуже честной бессонницы, и когда небо за кормовым окном едва начинает сереть безрадостным часом, когда ночь уже сдалась, но день ещё не вступил в права, Сол сдаётся первым — тем более что Дора как раз только-только по-настоящему уснула. Он выбирается из-под одеяла осторожно, чтобы её не потревожить, и одевается в полутьме, через плечо глядя на неё спящую — на разметавшиеся по подушке кудри, на грудь, поднимающуюся и опадающую в мерном ритме, и приоткрытые губы, с которых слетают сонные вдохи-выдохи. И целует Дору в лоб, на секунду нежно прижавшись к её коже своими губами, а потом выходит из каюты — капитанский долг гонит на палубу в такую рань: в день большого дела всё нужно проверить самому — курс, дистанцию до цели, готовность людей, маскировку, и когда на кону всё, Сол будет проверять трижды, не щадя ни себя, ни других.

[indent] Палуба встречает его стянутым тучами небом и тяжёлым воздухом с мёртвым безветрием, которое суеверные матросы зовут дурным предзнаменованием. И сегодня Соломон, пожалуй, даже может с ними согласиться.

[indent] И на этой палубе один, невыспавшийся и разморенной яркой ночью, отделённый от Долорес, от единственной своей опоры, он и ступает в западню — потому что там стоит господин квартирмейстер. И не один, а с людьми, держащимися у Рида полукругом — и Сол понимает всё за долю секунды до первого слова: слишком поздно, чтобы что-нибудь исправить, но вовремя, чтобы осознать всю глубину падения, которую он проглядел.

[indent] — А подите-ка сюда! — голос Рида раскатывается по палубе, поднимая на ноги спящих и вахтенных с их постов. — Все! Есть у меня для вас утренняя байка — про нашего доброго капитана. Про то, чем он потчует команду за нашими спинами.

[indent] Заспанные и хмурые матросы стекаются на палубу, любопытствующие, чем сейчас порадует их квартирмейстер — а порадует тот мятежом и сменой власти.

[indent] — Наш капитан, — Рид цедит это слово как прокисшее вино, — держит на борту бабу. Да-да, вы не ослышались. «Мистер Дориан Крюгер» — наш казначей, переводчик и капитанский, блядь, мателот — никакой не мистер, а мисс. Девка, которую он укрывает от нас всех вопреки кодексу!

[indent] Ропот проносит волной от края до другого края палубы, кто-то из команды оборачивается к соседу, перешёптываясь, кто-то сплёвывает презрительно, кто-то тянет шею.

[indent] — Девка на корабле! — Рид повышает голос, играя на публику ещё хлеще. — А наш капитан её не просто прячет — он её ещё и трахает, а мы-то думали, они там глаголы спрягают, ага! Он лгал! Каждую ночь лгал вам в лицо! Вот вам её писульки, если моему слову веры нет!

[indent] Квартирмейстер потрясает дневником над головой, и этого достаточно, хотя Сол и пытается возразить — он не был бы собой, если бы не попытался:

[indent] — И давно ты шаришь по чужим сундукам как крыса? — бросает он, с трудом перекрывая ропот. — Вот кому вы верить надумали — тому, кто месяц таил краденое?  А ваши доли — это ведь её счёт, её рука их вам удвоила! Много ли Рид вам насчитал за все годы, кроме собственных обид?

[indent] Кого-то этот аргумент цепляет, Сол видит, как двое-трое матросов переглядываются и мнутся, в глазах у них читается сомнение, но таких мало против дневника в поднятой руке, прибитого к мачте кодекса и древнего, въевшегося в кость страха перед женщиной на корабле, с которой капитан делит постель в обход всех правил. И где Марк, кстати? Где старпом и тот единственный, кто встал бы сейчас плечом к плечу? Сол пробегает взглядом по толпе — и не находит его лица, нет Марка, и это очень дурно, хотя размышлять некогда, потому что Рид коротко кивает. И на Сола наваливаются, выкручивая руки и вырывая саблю из ножен прежде, чем он успевает её обнажить, и вжимают лицом в холодные доски.

[indent] Рид наклоняется близко, к самому лицу, чтобы слышал только Сол, и говорит с тягучей ласковостью:

[indent] — Я ведь чту кодекс, в отличие от тебя. Оттого тебя и казнят по всем правилам — суд и приговор, как подобает при честном капитане. При мне, — улыбка уже не-квартирмейстера растягивается в волчьем оскале. — Но сперва ты поглядишь, как твою девку пустят по кругу, она на борту — общее добро, таков закон. А зачин — за мной. Я начну, а ты смотри.

[indent] Что-то тяжёлое обрушивается Солу на затылок — и мир гаснет как задутая свеча.

~

[indent] Соломон приходит в себя от двойной боли — в раскалывающейся голове и в вывернутых, стянутых за спиной верёвкой руках. Вокруг — темнота трюма, вонь какой-то жижи, гнили и смолы. Сол связан, приваленный к сырой переборке, и не сразу понимает, что не один — а поняв, замирает, когда видит Марка. Друг лежит в шаге-двух в потёмках, и Сол сперва не может разглядеть его толком, но потом тянется всем телом, зовя хрипло — и обрывается на полуслове, заметив, как кровь чернеет на его рубахи, и крови слишком много, натёкшей лужей под ним. Явно скрутили и всадили нож ещё до бунта, убрав единственного, кто наверняка встал бы за капитана, и теперь Марк едва дышит, выдыхая с булькающим и влажным присвистом сквозь кровавую пену на губах.

[indent] Он уходит, и ты бессилен. Связан, безоружен и беспомощен как дитя, а твой друг истекает кровью в шаге от тебя, во тьме затапливаемого трюма, и не очнётся, не скажет последнего слова и не услышит твоего. Никакая не геройская гибель с прощальной речью, а просто смерть в темноте, как большинство смертей — как скоро наступит и твоя.

[indent] Но что с Долорес?..

[indent] И тут внезапно сверху раздаётся грохот. Сол лежит в темноте и слушает, как рушится весь привычный ему мир, улавливая по обрывкам и клочьям крики, просачивающиеся сквозь палубный настил вместе с сочащейся водой:

[indent] — …право руля! ПРАВО РУЛЯ, мать вашу!..

[indent] Взрывается тяжёлая канонада выстрелов, причём как своих, так и чужих — пушки явно испанские. Сол считает залпы сквозь боль, складывая картину вслепую: Рид повёл корабль на «Санта-Каталину», чтобы взять золото самому, и напоролся на открытый бой, пренебрёгший перекличкой на испанском, и вот вся спланированная маскировка рухнула в одночасье, а «Para Bellum» оказывается под огнём.

[indent] — …испанцы с наветра!..

[indent] — …заряжай! чего встал, заряжа…

[indent] Треск, грохот, чей-то обрывающийся крик — и другой удар, но уже пушечный, а какой-то иной. Корабль сотрясается весь, словно исполинская ладонь хватает его и мутузит как кот крысу. Доски скрипят страшно, где-то с треском вскрывается обшивка, и в трюм начинает заливаться чёрная ледяная вода. Сол рвётся из верёвок, до крови на натирая запястья, до хруста в плечах, но тщетно — узел держит намертво.

[indent] — …ЧТО ЭТО?! Матерь божья, что это тако…

[indent] — …в воде! В ВОДЕ ЧТО-ТО! Оно жив…

[indent] И сквозь грохот, сквозь плеск прибывающей воды, боль и тьму, Сол слышит голос — голос Доры:

[indent] — Соломон! Соломон!!! Ты жив?! Рид все знает! Тернер мертва! Корабль скоро пойдет на дно! Какое-то чудовище нас всех убьет!

[indent] — Здесь! — рвёт себе горло Сол, запрокидывая голову. — Я здесь!

[indent] Сол видит, как Долорес возникает из мрака — вся растрёпанная и в крови, с рассечённой щекой, — и Сол уже разворачивается к Доре спиной, подставляя стянутые верёвкой руки:

[indent] — У тебя есть нож? Режь, быстро режь.

[indent] Сталь пилит путы, и те наконец лопаются, а кровь возвращается в занемевшие руки тысячей раскалённых игл, и Сол хватает Дору, на один краткий миг сжимая её в объятиях, вопреки всему живую, и целует коротко сквозь гарь и кровь, а потом отпускает, потому что времени нет ни на что, кроме бегства. Он оборачивается к Марку в последний раз, слыша, что даже присвиста в дыхании больше нет. И горевать тоже некогда — вода прибывает, тварь наверху беснуется, а рядом Дора, и им вдвоём нужно как-то выбраться с корабля. Мёртвым — море, живым — бегство.

[indent] — Наверх, — выдыхает Сол, стискивая ладонь Доры в своей. — Спина к спине.

[indent] Они выбираются из трюма по скользкому трапу в воде уже по колено и вываливаются на палубу, похожую на само чрево преисподней, где испанцы и пираты, минуту назад рубившие друг друга в мясо, забывают о вражде перед лицом общего ужаса, поднявшегося из моря.

[indent] Из воды восстаёт не корабль и не зверь, а скорее уж и то, и другое разом, слитое в единую мерзкую плоть — исполинская туша, обросшая раковиной как коростой и панцирем из досок сожранных кораблей, которых почти сотни разбитых корпусов, переломанных мачт и треснувших килей, спаянных чёрной слизью и водорослями в одно ползущее тело, с которого водопадами рушится вода. Галеоны, бриги, шлюпы, каравеллы — всё, что оно сожрало за века, торчит из его боков гнилыми зубами из чёрной десны, и из провалов этого костяного нутра, из зияющих пробоин мёртвых кораблей, тянутся щупальца толщиной с грот-мачту, унизанные присосками с зазубренным роговым краем. Одно из них уже обвивает испанский фрегат, и корабль переламывается как тростинка, а люди летят с него в воду горстью.

[indent] А самого чрева сожранных кораблей лезут мертвецы.

[indent] Байка не соврала — байка недоврала из скромности. Утопленники прошлых команд, которых сожрали прежде — они все обглоданные до кости и обвитые водорослями, с раздутой плотью, свисающей лоскутами, и пустыми глазницами, в которых копошатся морские черви. Они лезут через борт кто на четвереньках ползком, а кто на переломанных конечностях, и они все голодны до плоти живых. Один из мертвецов впивается гнилыми зубами в горло испанскому матросу, терзая и пожирая того заживо, кровь хлещет во все стороны, а матрос вопит, дёргаясь и пытаясь вырваться из мёртвой хватки. А тот, кого утопленники уже загрызли, внезапно шевелится, вставая на ноги, и поворачивает разорванное лицо, открывая мёртвый рот. Вот та смерть, что бродит под здешним водами. Живые, мёртвые, восстающие, испанцы, пираты, тварь и её щупальца — всё смешивается в единую вопящую и жрущую саму себя кашу под свинцовым небом, а вокруг пахнет порохом, кровью, солью и сладковатой гнилью морской могилы.

[indent] И посреди этой кровавой бойни — Рид.

[indent] Сол выхватывает его взглядом на палубе — квартирмейстер, самозваный капитан на корабле, которому осталось жить считанные минуты, стоит над телом какого-то пирата не из их команды, а чужой, в добротном камзоле, и торопливо срывает с его шеи что-то на кожаном шнурке. Соломон щурится сквозь дым и солёные брызги, пытаясь разглядеть лучше того, кого добивает Рид, и узнаёт тело. Сол видел его однажды в Тортуге — это Абрахам Кроу, один из баронов, каким-то хреном занесённый в эту мясорубку. Не иначе как испанцы везли его пленным на галеоне, на казнь или на торг, а в этой бойне он перебрался или его перебросило волной на чужую палубу. И нашёл Абрахам вместо спасения — Рида, который срывает с него песо и право голоса в совете баронов, амбициозный даже когда корабль уходит под воду у него под ногами, а мертвецы жрут живых в паре шагов рядом.

[indent] Их взгляды скрещиваются через всю палубу, поверх голов живых и мёртвых, и Рид усмехается, делая шаг навстречу и зажав чужое песо в кулаке. И теперь уже среди всего творящегося хаоса вспыхивает грязная драка, в которой Рид, пользуясь весом, роняет Сола на скользкие от крови и морской воды доски, наваливаясь сверху, а его рука, держащая кортик, тянется к горлу Сола. Но маленькая злая заточка не зря прячется в сапоге, хранимая специально для тех случаев, когда всё пошло наперекосяк и о каких-либо правилах боя и речи быть не может. Левая рука Сола находит рукоять за голенищем сапога, и пока Рид давит сверху, оскалившись и уже торжествуя, уверенный в своей победе, Сол бьёт заточкой в живот — раз, и ещё раз, и ещё, проворачивая как следует.

[indent] За те слова про неё на рассвете. За мёртвого друга. За эти несколько лет. Хватит с тебя — пора наконец покончить с этой змеёй. Но добивать наверняка некогда, время течёт сквозь пальцы вместе с водой. Пырни, отшвырни, забери своё и беги.

[indent] Рид застывает, глядя на Сола сверху вниз, и хватка слабеет, с губ срывается не проклятие, а сдавленный выдох. Сол сбрасывает с себя скрюченное тело и выдирает из ослабевшей руки песо, а заодно и подхватывая и кошель, болтающийся у Рида на поясе и полный золота — всего, что успели схватить в этой резне, прежде чем резня обернулась концом света. Сол поднимается на ноги и оборачивается к Доре — и вкладывает песо ей в ладонь, сжимая её пальцы в кулак вокруг холодной монеты.

[indent] — Держи — и не выпускай.

[indent] Он не успевает толком объяснить, что это за монета и какую власть она даёт. Не успевает ничего, потому что тварь выныривает снова, вздымаясь из бездны костяной горой выше мачты, заслоняя серое небо и роняя солёные водопады, и обрушивается на то, что ещё осталось от кораблей.

[indent] Вот и всё, конец охоте. Конец годам крови и бессонных ночей, конец всему. Оно забирает всё — корабли, живых, мёртвых, золото, испанцев, пиратов, без разбора, — и тянет на дно к прочим сожранным, чтобы обрасти добычей, став ещё больше, голоднее и чудовищнее. И ты боишься за себя — и за неё. Так держи её, держи и не отпускай. Если идти на дно — то вместе, вцепившись намертво, так, чтобы даже бездна, даже эта тварь, даже сама смерть не сумели вас разнять.

[indent] Палуба уходит из-под ног, а мир кренится, и всепоглощающая вода обрушивается сверху всей своей тяжестью. «Para Bellum» разламывается пополам с протяжным деревянным воплем, и всё, что было кораблём, опрокидывается разом, кувыркаясь в бездну. Сол хватает Дору обеими руками, прижимаясь к ней всем телом — и чёрная вода смыкается над их головами. И последнее, что он чувствует, уходя под воду вместе с тонущими кораблями, с мёртвыми и живыми, золотом и костями — это её тело в своих руках.

[indent] Вместе, как и обещали.