Судовой журнал капитана Соломона Вайса, корабль «Para Bellum»

[indent] Сол закрывает дневник и ставит на полку между навигационным справочником, который устарел на два года и врёт про глубины у Багам, и бутылкой, в которой осталось на три глотка кофе. Встаёт из-за стола, потягиваясь всем телом, накидывает на плечи камзол — тёмный, поношенный, с медными пуговицами, потускневшими от соли, и с манжетами, побелевшими от солнца, и с пистолем, заткнутым за пояс рядом с кортиком — и выходит из каюты.

[indent] Тридцать семь человек на палубе — загорелых и обветренных, в засаленных рубахах и штопаных штанах, с ножами на поясах и пистолетами за кушаками — готовятся к бою. Точат клинки, проверяют замки мушкетов, кремни, пороховницы, наматывают абордажные кошки. Перетаскивают ядра к пушкам — к настоящим чугунным, старым и проверенным, к тем, что были задолго до бронзовой авантюры и которые, в отличие от прусских чудо-орудий, стреляют. Боцман Грэй — валлиец ростом Солу по плечо и громогласным голосом — орёт команды, и народ суетится, готовясь разбогатеть наконец-то после месяцев неудач.

[indent] Считай. Тридцать семь человек на палубе. Двадцать два, по твоим подсчётам, на стороне Рида. Девять — на твоей, включая Марка, Грэя и ещё семерых, которые помнят, как ты вывел корабль из шторма у Багам, когда всем казалось, что дно будет ближе, чем берег. Пятеро пока не определились и болтаются между лагерями, ждут, откуда дует ветер удачи. И прямо сейчас ветер дует в сторону Рида. Но если «Миротворец» окажется удачной добычей, ветер изменится.

[indent] Сол поднимается на квартердек, вставая у штурвала, и смотрит на горизонт, где между морем и небом, в мареве тропического полудня, размывающего контуры, белеет парус и виднеются три мачты. «Миротворец», тёмный корпус с медной полосой по ватерлинии, со флагом в виде птицы на жёлтом поле, Священная Римская империя германской нации, Ост-Индийская торговая компания.

[indent] — Флаг, — бросает приказ Сол.

[indent] Грэй повторяет громче, уже на всю палубу, и матрос у мачты — мальчишка лет так семнадцати лет, ловкий как обезьяна и такой же бесстрашный — тянет флаг, поднимая чёрное полотнище: череп, кости, сердце, всё белое на чёрном.

[indent] Чёрный флаг. Не красный.

[indent] И Сол знает по разговорам, которые передавал Марк, и по взглядам, которые ловил на палубе краем глаза, по ропоту за переборкой, слышимому ночью, когда корабль скрипит и люди думают, что капитан спит — Сол знает, что Рид хочет красный, и та часть команды, слушающая Рида и Тёрнера, после месяцев пустых трюмов и бракованных пушек, солонины и дешёвых налётов — она тоже хочет красный. Никого не оставлять в живых, резать всех, а после делить добычу, включая портки с трупов. Экипаж хочет выпустить пар, который копился месяцами и которому нужен выход.

[indent] А Сол не хочет. Не из милосердия, а расчёта: красный флаг означает сопротивление до последнего, потому что сдаваться будет бессмысленно. Загнанная в угол крыса кусает сильнее волка, и люди, которым нечего терять, убивают больше, чем люди, которые верят в пощаду. Чёрный флаг даёт шанс на капитуляцию, быструю сдачу и на добычу без потерь. Красный же превращает грабёж в мясорубку, и в этой мясорубке Сол может потерять пять-десять-пятнадцать людей, которых и так не хватает и которые нужны ему живыми, а ещё желательно целыми и невредимыми.

[indent] «Para Bellum» набирает ход, паруса наполняются ветром — ткань хлопает, натягиваясь, и корабль кренится на правый борт, нос врезается в волну, разбивая её на два белых крыла брызг, палуба скрипит, канаты стонут, и всё приходит в движение. «Миротворец» становится всё ближе — уже виден корпус и фигуры на палубе, маленькие и суетящиеся, мечущиеся от борта к борту. Они увидели флаг, поняли, что это значит, и решают, как лучше поступить: пытаться отбиться или сдаться, уповая на пощаду.

[indent] — Орудия к бою, — говорит Сол.

[indent] Пушки выкатываются из портов, пока канониры вокруг суетятся, заряжая и забивая пыжи, запаливая фитили. Абордажная команда выстраивается вдоль борта с кошками и верёвками, с пистолетами и тесаками, с ножами, зажатыми в зубах. Рид стоит среди них с мясницким тесаком в руке и выражением на лице, которое Сол читает мгновенно: не ненависть — ожидание. Расчётливое ожидание мясника, стоящего у скотобойни с точёным ножом и ждущего, когда приведут мясо на убой. Тёрнер держится рядом как тень, и они оба смотрят на Сола. Оба ждут, как и двадцать два голоса за их спинами. И в этом ожидании — приговор, отсроченный до финала этого дня.

[indent] Раздаётся первый залп — «Para Bellum» бьёт по «Миротворцу» с двухсот ярдов, пушки ревут так, что палуба вибрирует, а чёрный густой дым вырывается из портов и заволакивает борт. Чугунные ядра, летящие с тем низким гулом, врезаются в борт «Миротворца», и дерево торгового судна трещит, ломаясь и взрываясь щепками, пыль и обломки поднимаются облаком. «Миротворец» даёт ответный огонь — слабый,  ведь торговое судно это вам не военный корабль, а его пушки скорее для отпугивания пиратов, но не для боя с ними, как зонт спасает лишь для дождя, но совсем бессилен перед ураганом.  Одно единственное отчаянное ядро «Миротворца» пролетает над палубой «Para Bellum», срезая верхушку грот-мачты, и обломок падает на палубу — Соломон пригибается, когда обломок проходит в футе от его головы, а ветер вслед за ним проходит по волосам, и Сол думает, насколько это было близко и в следующий раз может так не повезти.

[indent] — Кошки!

[indent] Абордажные крюки летят на борт торгового корабля, через полосу воды между бортами, через дым и брызги, и железные лапы вцепляются в планширь «Миротворца», верёвки натягиваются, и корабли сходятся.

[indent] Сол первый залетает на чужую палубу — потому что не может быть иначе, его положение не позволяет стоять позади. Квартирмейстер смотрит, боцман, старпом, двадцать два голоса — все они смотрят. И если капитан будет не первым на чужой палубе, то он вовсе не капитан, а просто пассажир. И пассажиру место не на мостике, а в трюме или, что ещё лучше, за бортом. Сол прыгает через планширь, и его ноги скользят по мокрой палубе.

[indent] Бой завязывается короткий — как всегда, когда чёрный флаг делает свою работу: половина экипажа «Миротворца» бросает оружие после первого столкновения и первой пролитой крови, после крика «ложись!» на немецком. Люди сдаются, падая на колени, поднимая руки и отбрасывают мушкеты, и это мудрое решение: жизнь дороже груза. Хотя некоторые всё же сопротивляются. Кто-то даже хорошо сражается, с выучкой, которая выдаёт не матроса, а солдата или наёмного охранника, нанятого компанией для защиты ценного груза. Кто-то же бьётся отчаянно без навыка, но с яростью, защищающая себя и кого за своей спиной — один из матросов «Миротворца» до последнего стоит у двери в каюту капитана как цепной пёс и не отступает, сражаясь, пока Марк не оглушает его рукоятью пистолета по затылку.

[indent] Обе стороны несут потери. У Сола — Джеймс Брауэр, казначей, словивший мушкетную пулю в грудь — и ещё двое мертвы, трое ранены. У «Миротворца» погибших и раненых больше, но Сол не считает чужих мертвецов: его больше интересуют свои трупы. Особенно казначей, считавший деньги, которых в последние недели не было, и вёдший книги, в которых каждая страница кричала «убытки». И вот теперь Брауэр мёртв, и Сол понятия не имеет, кто будет пересчитывать казну.

[indent] Дым рассеивается, бой окончен. Палуба «Миротворца» вся обломках, щепках и крови, тела живых и мёртвых перемешаны как карты в колоде. Экипаж судна обыскивают, вяжут и сгоняют к грот-мачте. Рид командует так, словно он здесь хозяин, и это тревожно, но сейчас не время. А ты стоишь посреди чужого корабля и смотришь на людей, которых только что ограбил. Пленных человек двадцать, может двадцать пять, согнанных к мачте и сидящих на палубе, руки за головами. Матросы, офицеры, кто-то из пассажиров в партикулярном платье, все окровавленные и перепуганные. Люди, которые утром пили кофе и смотрели на горизонт, не зная, что горизонт смотрит в ответ.

[indent] Сол стоит перед пленными, пистолет уже снова за поясом, а кортик лежит в ножнах. Руки  же демонстративно свободны, потому что капитан, стоящий перед побеждёнными с оружием в руках, должен внушать страх. Сол не боится экипаж «Миротворца» — потому что у него есть проблема посерьёзнее, чем два десятка пленных торговцев. Сол смотрит на лица одно за другим, замечая их ответные взгляды: страх, злость, покорность, ненависть, равнодушие, надежда.

[indent] — Меня зовут Соломон Вайс, капитан «Para Bellum», — представляется он, даже снимая шляпу для приличия, потому что налёт на судно не отменяет хорошие манеры. — Вам повезло и у вас есть варианты, что будет дальше. Вариант первый: примкнуть к моей команде. Работа, доля в добыче, место на корабле. Вариант второй: остров. Вода, провиант на неделю и шанс на спасение. Решайте, у вас пять минут. Когда вернусь — жду ответов.

[indent] Сол разворачивается и кивает Марку — коротко, одним движением подбородка, означающим: «Присмотри за ними. И за Ридом» Марк кивает в ответ — таким же коротким, таким же беззвучным кивком: «Понял. Иди».

[indent] Осмотр корабля — рутина, которую Сол выполняет после каждого абордажа. Трюм — Рид уже там, считает бочки и ящики, и по выражению его лица Сол читает: неплохо. Не сокровища Кортеса, не галеон с золотом ацтеков, но неплохо: ткани, специи, что-то в запечатанных ящиках с маркировкой на немецком, которую Сол не может прочитать, потому что его немецкий — это «aufgeben», «sprich englisch», «sind sie der kapitän?» и «ja» с «nein», и этого словарного запаса хватает, чтобы грабить немцев, но не хватает, чтобы читать их проклятые этикетки. Между палубами — каюты для пассажиров, некоторые — заперты, некоторые — распахнуты и уже обысканы его людьми, всё знакомо, и ничего нового или удивительного...

[indent] …до капитанской каюты за тяжёлой дубовой дверью. Сол кладёт ладонь на ручку — левую, потому что проклятый, дьявольская метка и да пошли вы все — и толкает. Дверь открывается со скрипом, медленно и тяжело, Сол делает шаг внутрь — и видит дуло пистолета, которое смотрит на него в упор. Расстояние фута три, промахнуться невозможно, пуля войдёт в переносицу и выйдет из затылка, и Соломон просто перестанет существовать.

[indent] А за пистолетным дулом — женщина. Не матрос, не офицер, не пассажир в модном камзоле — женщина. Тёмные волосы, карие глаза и хороший такой пистоль в руках, чтобы вышибить ему мозги, размазав их по стене с картиной — и отличная картина, кстати, чудесный пасторальный пейзаж с овечками, пастушками и лугами. Сол не двигается, не поднимает рук и не хватается за пистолет за поясом — потому что любое резкое движение при наведённом на него дуле будет самоубийством с характеристикой «глупое». Стоит на пороге, одна нога в каюте, другая — в коридоре, между «жив» и «не очень жив».

[indent] И смотрит.

[indent] — Добрый день, — начинает он тоном, которым обычно здороваются на светских приёмах, на которых Сол никогда не был и, вероятно, не будет, потому что его обычно не приглашают, а когда он приходит без приглашения — это называется «абордаж». — Прекрасная погода для переговоров, не находите? Хотя пистолет в лицо, пожалуй, затрудняет дипломатию.

[indent] Она не выстрелит. Пока — не выстрелит. Потому что если бы хотела — выстрелила бы, когда ты открыл дверь. Не выстрелила — значит, хочет чего-то другого. Не убить — а что? Поговорить? Торговаться? Выжить?

[indent] — Я так понимаю, — продолжает Сол, не двигаясь и не отводя взгляда от дула, от глаз за ним, от рук, которые держат пистолет, — вы не из экипажа. Давайте так. Я — Соломон Вайс, капитан этого маленького предприятия, очень рад знакомству. А вы либо выстрелите в меня и проживёте ещё ровно столько, сколько моим людям понадобится, чтобы добежать до вас, либо мы поговорим как цивилизованные люди. Насколько это слово применимо к пирату и даме с пистолетом.

[indent] Сол чуть наклоняет голову и улыбается уголками губ, глядя на женщину.

[indent] — Или вы, может быть, парламентёр?

[indent] Сол представлял себе этот момент по-разному.

[indent] За сутки между дневниковой записью и абордажем — за те двадцать четыре часа, в которые он не спал толком, ел мало, пил кофе медленнее обычного и смотрел на горизонт, ожидая либо спасения, либо казни — в голове Соломона прокрутились все мыслимые и немыслимые вариации предстоящего дня.

[indent] Вариант первый — триумфальный. С фанфарами, которых на «Para Bellum» нет, потому что единственный музыкальный инструмент на борту — губная гармошка Грэя, на которой он играет одну и ту же мелодию каждый вечер, и мелодия эта — валлийская похоронная песня, что, по мнению Грэя, является весёлой жигой. В этом варианте Сол поднимается на палубу чужого корабля, и ветер — попутный, разумеется, потому что в фантазиях ветер всегда попутный — развевает полы его камзола с той живописной элегантностью, которой камзол Сола не обладал и в лучшие свои дни. Солнце сияет за его спиной контражурем как на портретах адмиралов в позолоченных рамах, подбородок задран, взгляд устремлён в вечность, и Сол не выглядит так, будто двадцать два человека из тридцати семи хотят его убить. Экипаж «Миротворца» падает на колени, поражённый величием момента, капитан чужого судна протягивает шпагу эфесом вперёд, склонив голову и признавая поражение, а Сол берёт шпагу и говорит что-нибудь остроумное, что-нибудь такое, что войдёт в легенды и будет повторяться в тавернах от Нассау до Тортуги, от Порт-Ройала до Маракайбо. Только вот этот вариант не случился по весьма прозаичной и некрасивой причине: капитан «Миротворца» погиб в первые минуты боя, мушкетная пуля нашла его на шканцах, Соломон видел это издалека — кто-то из матросов «Para Bellum» шальной пулей пришил капитана «Миротворца», вот и вся история. Впрочем, к лучшему, экипаж без капитана сдаётся быстрее — меньше крови, меньше потерь и меньше вдов, которые никогда не узнают, где и как.

[indent] Вариант второй — героический. Дуэль на саблях, два капитана на нагретой солнцем палубе, лязг металла о металл, искры во все стороны, пот и кровь, и каждый выпад красивый, каждый парирование точное, и зрители с обеих сторон смотрят, затаив дыхание. Красиво, благородно, романтично — и совершенно не для Соломона, потому что он никогда не был честным бойцом. Сол был умным бойцом, и разница между «честным» и «умным» измеряется количеством лет, проведённых в вертикальном положении, а не в горизонтальном с дыркой в груди. Если бы капитан «Миротворца» предложил дуэль, Сол бы согласился, достал пистолет и пристрелил его, пока тот занимал боевую стойку. Нечестно? Безусловно. Подло? Вне всякого сомнения. Некрасиво? Да, есть такое. Но Сол жив, чего нельзя сказать о честных дуэлянтах.

[indent] Вариант третий — фатальный. Пушечное ядро летит-свистит-гудит и сносит ему голову. Вот так вот без фанфар и всяких хитрых фантазий, просто голова — отдельно, тело — отдельно, а капитанская шляпа слетает на палубу, где её подбирает Рид, примеряя и красуясь перед всеми. Этот вариант Сол рассматривал с тем спокойствием, с которым глядит порой шторм на горизонте: не «хочу», не «боюсь», а «возможно и такое, бывает, что поделать, от судьбы не убежишь».

[indent] Но вот то, что в капитанской каюте «Миротворца» очаровательная юная леди будет целиться ему в переносицу из кавалерийского пистолета — нет, такого в планах Сола не значилось, ни в одном из вариантов не выпадала комбинация: «Дуло пистолета. Тёмные глаза. Немецкий акцент. Бархат, шёлк и ярость».

[indent] — Stehen bleiben, nicht bewegen! Sind Sie allein?!

[indent] Немецкий язык, по глубокому убеждению Соломона, сформированному за годы столкновений с немецкоговорящими моряками, торговцами, солдатами и оружейниками-мошенниками, чтобы им крабов собой кормить, был создан людьми исключительно для двух целей: первая — отдавать команды, вторая — ругаться. Всё остальное — поэзия, философия, признания в любви — являлось побочным продуктом, незапланированным и нежелательным, примерно как наличие этих самых немцев в море, которое бывает порой впечатляющим, но в целом не должно было случиться. «Стоять на месте, не двигаться» — и Соломон стоит и не двигается, ведь тут даже без знания немецкого всё ясно: дуло пистолета, направленное в лицо, является универсальным переводчиком, не требующим словаря и не допускающим разночтений.

[indent] — Ja, — кивает Сол, выдавая одно из тех немецких слов, составляющих его словарный запас. И, между прочим, пополнять свои знания Сол пытается как может по мере разговоров с матросами, рыбаками, торговцами и пленными, потому что для его профессии полезно иметь что-то кроме «ja», «nein», «bier», «geld», «kapitän», «ergeben sie sich» и «scheiße» — последнее вовсе не требует перевода, потому что интернационально.

[indent] Девушка тем временем переходит на английский с чудовищным немецким акцентом и по буквам спрашивает, один ли он.

[indent] — Один.

[indent] Ненадолго, ты один — ненадолго. Потому что каждая секунда, которую ты проводишь здесь, в капитанской каюте с дулом пистолета в лицо и немецким акцентом в ушах, ты не на палубе. Там Рид, стоящий перед командой, раздающий указания, организующий погрузку добычи и улыбающийся твоим людям в момент триумфа и победы. В тот единственный момент, когда лица капитана достаточно, чтобы команда вспомнила, зачем она за ним идёт — в этот момент твоего лица нет, но есть лицо твоего квартирмейстера.

[indent] Поэтому нужно как можно скорее обыскать каюту, забрать судовые журналы, прихватить всё, что можно прочитать или продать, и бегом наверх. Гордо, с добычей и лицом победителя.

[indent] — «Цивилизованные люди»? Цивилизованный люди! Вы взять корабль на абордаж и говорить цивилизация!

[indent] Сол очень выразительно поднимает брови на такое рычание девушки в свою сторону. Медленно так приподнимает, с тем выражением, которое английские лорды используют, когда им подают чай неправильной температуры, а пираты — когда им предъявляют претензии на только что ими захваченном корабле. Потому что серьёзно, она сейчас будет читать ему лекцию про цивилизованность? С пистолетом в руке и бархатом на плечах, на корабле Ост-Индийской компании, которая несёт цивилизацию народам так же, как чума несёт просвещение — то есть насильно, повсеместно и с летальным исходом.

[indent] Леди Ост-Индийской торговой компании, торгующей специями, серебром и людьми, чьи корабли ходят по маршрутам, проложенным поверх костей и пепла, а «цивилизация» измеряется не книгами, а тоннами золота, вывезенного из колоний, и количеством языков, которые перестали звучать, потому что их носители перестали дышать — леди этой компании стоит перед тобой и обвиняет тебя в нецивилизованности. Потому что ты пришёл на её корабль с оружием, а не с хартией и печатью. Потому что ты грабишь открыто и под честным чёрным флагом, не притворяясь, что делаешь одолжение, в то время как компания грабит с бумагами, лицензиями, подписью короля и молитвой перед каждым рейсом.

[indent] В картине мира Соломона абордаж и цивилизация нисколько не противоречат друг другу. Более того — абордаж являлся прямым следствием цивилизации. Потому что цивилизация, если снять с неё бархат и пудру, если содрать позолоту и заглянуть под неё, есть не что иное, как подчинение слабого сильным. Пирамида, иерархия зубов, где кто выше — тот жрёт, а кто ниже — того жрут. И абордаж слабого торгового судна сильным пиратским кораблём — это не нарушение цивилизационного порядка, а его проявление, просто в той форме, которую снобы-европейцы предпочитают не признавать. Быстрый корабль, порох, пушки, навигация, командование — всё это изобретено цивилизацией для цивилизованных целей, а Сол просто использует не по инструкции. Пираты не антитеза цивилизации, а её побочный продукт, как плесень побочный продукт сыроварения, и пиратство процветает именно там, где условия благоприятны, то есть везде, где есть торговля, деньги и корабли слишком медленные, чтобы убежать. Впрочем, объяснять это юной леди с пистолетом, которая, судя по её интонации, считает Сола варваром, дикарём, исчадием ада и оскорблением всего хорошего, что создало человечество, будет пустой тратой времени, которого у Сола отнюдь не в избытке.

[indent] — Я знать важное. Маршрут. Испанский корабль. Вы стать после этого богатый человек. Очень богатый. Но… вы даете мне защита. Безопасность.

[indent] И вот тут Сол уже слушает её крайне внимательно. Испанский богатый корабль — те три волшебных слова, которые, произнесённые в правильном порядке, стоят дороже, чем весь груз «Миротворца», и намного дороже, чем жизнь самого Соломона, которая, по текущему курсу, котируется невысоко, что немного грустно. Да, возможно девица блефует, сочиняющая на ходу и сочиняющая причём хорошо, выдумывает легенду, чтобы отсрочить то, что может случиться с молодой леди на борту, захваченном пиратами. Но что, если нет? Что, если это не отчаянная импровизация перепуганной девушки? Испанские галеоны с золотом, которое течёт по морским маршрутам рекой из дублонов и пиастров и кормит Испанскую корону, от которой кормятся все остальные, включая тех, кто не был приглашён к столу. «Урка де Лима» затонула у берегов Флориды в июле этого года, унесшая на дно столько золота и серебра, сколько хватило бы на то, чтобы купить «Para Bellum» сто раз, перекупить Рида двести раз и накормить команду золотыми слитками вместо солонины на триста лет вперёд. И не досталась она никому — ни испанцам, ни англичанам, ни французам, ни немцам, ни пиратам. Легла на дно и лежит себе там преспокойно вместо со всем золотом и мертвецами.

[indent] Но что, если перед тобой прямо сейчас, в бархате и шёлке, стоит твоя собственная «Урка де Лима»? Что, если маршрут, который она знает, настоящий, а ты будешь самым жалким и непростительным идиотом в истории пиратства, если примешь её слова за бредни и пройдёшь мимо?

[indent] — Ну как? Мы договориться? Как парле… парлали… парла…

[indent] — По рукам, — кивает Сол деловито. Справедливый обмен, а по пиратским меркам даже великодушный. — Но сперва…

[indent] Он обводит взглядом каюту, оценивая каждый угол захваченного помещения. Дубовый письменный с резными ножками, прикрученный к полу и стоящий, вероятно, больше, чем весь пиратский корабль. Свёрнутые и развёрнутые карты, некоторые  с пометками и чернильными линиями маршрутов, с крестиками и кружками, значение которых Соломон не может прочитать, потому что подписи сделаны на немецком. Книжная полка с томами в кожаных переплётах, на корешках которых выведены названия готическим шрифтом, который Сол не может разобрать даже на расстоянии вытянутой руки, потому что готический немецкий шрифт — та ещё система шифрования, созданная германским народом для того, чтобы остальное человечество никогда не узнало, о чём они пишут. И платяной шкаф из вишнёвого дерева, с медными петлями и резными створками, стоящий у переборки, внутри которого капитанская одежда: камзол, рубашки, штаны, чулки, может быть даже шляпа с павлиньим пером. Одежда мёртвого капитана, которая теперь никому не принадлежит, а значит принадлежит всем.

[indent] — Переоденьтесь в мужское, — кивает Сол на шкаф. — Если хотите безопасности на моём корабле, вам придётся соблюдать маскарад. Леди среди мужчин, не видевших женщины последние четыре месяца — сами понимаете, какие это риски. Я бы хотел сказать, что мои люди — благородные рыцари моря, но увы, вершина их манер — не трогать чужую флягу без спроса. Я отвернусь, чтобы вас не смущать. Но оружие положите на стол.

[indent] И Сол отворачивается, встав спиной к девушке и лицом к двери, и это стоит ему больше, чем он готов признать. Потому что стоять спиной к человеку, который секунду назад целился тебе в лицо, это ставка всей жизни. Она может выстрелить ему в затылок прямо сейчас, и Сол всё равно поворачивается спиной. Потому что если бы девица хотела стрелять — стреляла бы, когда он открыл дверь. Но раз не выстрелила тогда, то и не выстрелит сейчас. Сол разве что осторожно прикрывает дверь перед собой, оставляя только щель в толщиной ладонь, достаточную, чтобы видеть коридор: силуэты и мелькающие тени его людей, обыскивающих каюты, таскающих сундуки и ящики, чертыхающихся на всех языках, гремящих посудой на камбузе и ругающихся с кем-то из пленных.

[indent] И думает про судовой журнал. Где-то здесь есть судовой журнал, в котором будут записи, даты, координаты, маршрут «Миротворца» и, может быть, если повезёт, если капитан был достаточно дотошен, найдётся упоминание об испанцах. Хотя бы вскользь, мимоходом: «Видели на горизонте испанский вымпел», «по сведениям, испанский торговый маршрут проходит через...» — что-нибудь, что подтвердит или опровергнет слова этой леди. Но если журнал окажется на сведения скуп и немецкий капитан был сосредоточен на собственном пути, а проклятых испанцев упомянул двумя строчками среди ста страниц или не упомянул вовсе — тогда придётся работать иначе. Сол умеет быть обаятельным, когда это необходимо. Например, самая благожелательная улыбка, бутылочка вина вечером, тёплый свет свечи и разговор ни о чём, который медленно, но верно становится разговором обо всём. Девушке, возможно, захочется выпить — её хрупкая девичья душа явно переволновалась после абордажа и ей потребуется забыть хотя бы на час, что её мир только что рухнул под рёв пушек.

[indent] Сол стоит, скрестив руки за спиной, и слушает шорохи за спиной.

[indent] — Как мне к вам обращаться? — спрашивает он, не оборачиваясь и всё так же глядя в щель прикрытой двери. — Мне нужно что-то короче, чем «леди с пистолетом». И ещё, — добавляет Сол, — какими языками вы владеете? Помимо немецкого и, как я имел удовольствие убедиться, воинственного английского.

[indent] И тут — запах, горячий, едкий, жгучий. Не дерево, которое горит иначе, тяжело и густо, с чёрным дымом и треском, а что-то совсем другое. Запах горящей бумаги — документов, писем, карт и журналов. Сол поворачивается мгновенно, потому что приличия идёт к чёрту, когда в каюте, набитой бумагой, пахнет гарью, видит — и замирает на секунду, а потом восклицает:

[indent] — Чёрт бы вас побрал!

[indent] Так-так-так, что там Сол представлял себе в той далёкой эпохе, когда он ещё стоял спиной к этой женщине и воображал, как опоит её вином и вызнает всё необходимое? Испанское золото? Галеон, набитый от киля до клотика сокровищами Нового Света — золотыми слитками, кошельками песо, изумрудами размером с перепелиное яйцо и молочным жемчугом? Его персональная «Урка де Лима», записанная чёрным по белому в судовом журнале, с координатами, датами, предполагаемым курсом и, возможно, даже с пожеланием удачи на полях? Ну-ну, вот теперь с этим всем можно попрощаться. С мечтами, с золотом и координатами — со всем, потому что прямо сейчас мечты Соломона пылают. Не метафорически так и не фигурально — нет, физически пылают, с треском и жаром пламени, жадно пожирающим страницы судового журнала, скручивая бумагу в чёрные трубочки. Каждая страница, строчка и заметка — это золото, но сейчас золото превращается дым и пепел.

[indent] Сол кидается к столу, стягивающий поспешно шляпу с головы, и бьёт по пламени, пытаясь хоть как-то потушить его. Шляпа хлопает по столу — и искры летят во все стороны, пепел разлетается, а кромка шляпы уже тлеет, но Соломон бьёт ещё и ещё, пытаясь спасти хотя бы жалкие ошмётки записей. Начало — несколько страниц, которые пламя не успело доесть: «…мая 1715 года, ветер попутный, пассажиры размещены, груз закреплён». Конец — последние записи, обгоревшие по краям, с расплывшимися от жара чернилами: «...координаты предположительного прибытия в Порт-Ройал...» И между ними лишь пепел, превративший в ничто надежду на богатую жизнь.

[indent] Были записи — и сплыли. Сгорели, точнее, а если уж совсем начать придираться к словам, то были преднамеренно сожжены.

[indent] Будь она проклята, эта девица, эта чертовка, эта — стой, какое слово подходит? «Леди» — нет, леди не поджигают судовые журналы. «Дама» — нет, дамы не прикуривают сигары от пылающих документов. «Ведьма»? Ближе, но не точно, ты в них не веришь. Эта — кем бы она ни была — сожгла твоё единственное доказательство на то, правду ли она говорит. И сделала это, пока ты стоял спиной, изображая благочестивца, чтобы не смущать юную леди своим мужским взором. И теперь ты как привязан к ней как мотылёк к пламени. И пламя горит прямо перед тобой, и оно — красивое.

[indent] Да, будь она проклята.

[indent] Не зря говорят, что женщина на борту к беде. Правду говорят, в которую Сол не верил ровно до сегодняшнего дня. Не верил, потому что считал суеверием, но вот теперь верит. Женщина на борту — к беде. И отнюдь не потому, что звёзды смещаются и ветер меняется, а потому что эта конкретная женщина сущая дьяволица. Не с рогами и копытами, пахнущая серой, но в бархате и шёлке, с тёмными кудрями и каре-кофейными глазами, дьяволица, прикуривающая сигару от пламени, в котором рассыпается план Соломона.

[indent] — Меня можно называть Долорес, — выдыхает она дым Солу в лицо.

[indent] Ароматный бархатный дым заставляет Соломона жмуриться — не от слабости духа, а просто чёртов смог жжёт глаза, как бы ему ни хотелось смотреть прямо. Но потом всё же открывает и смотрит прямо в эти чёрные, тлеющие углями глаза, в которых отражаются языки догорающего пламени, — и Сол смотрит, не отводя, как не отводит и она. Акцент у Долорес исчезает, словно его никогда не было, и перед Солом сейчас стоит не перепуганная иностранка с ломаным английским, а совершенно другая девица, разыгравшая его и выбившая из него сделку, уничтожив единственное доказательство и тем самым превратив себя из просительницы в союзницу, из пассажирки чужого корабля в ту, без кого испанское золото останется недостижимой мечтой, дымом и пеплом на обгоревшем столе.

[indent] — Одежда капитана Фосса слишком чистая.

[indent] Сол подносит сигару к губам, вдыхая глубоко и медленно, впуская в лёгкие табачный дым, который оказывается поразительно хорош: сухой и выдержанный, с многослойным вкусом достойного табака. Ныне покойный капитан «Миротворца» однако знал толк в табаке. И в роме, судя по янтарным графинам на полке, и в хрустальных бокалах, и одежде, и во всём том, что делает каюту богатой. А значит, в трюме «Миротворца» точно есть чем поживиться, потому что богатый капитан — богатый корабль: ткани — тюки, перетянутые верёвками, с клеймом Ост-Индийской компани и стоящие вдвое дороже, чем в Европе, потому что Карибское море добавляет к цене любого товара надбавку за риск; ящики специй, запечатанных воском — перец, корица, мускатный орех, шафран, куркума, и все они ценятся на вес серебра, а некоторые и на вес золота; личные вещи капитана: табак, алкоголь, одежда с серебряной нитью, хрусталь, серебряные приборы, книги, навигационные инструменты — всё, что можно продать, обменять и использовать. И это если не говорить о таких прозаических вещах, как оружие — мушкеты, пистолеты, порох, свинец — и провиант на месяцы вперёд. Всё, что можно снять с корабля и перенести на «Para Bellum». Хватит? Вполне хватит. Не испанское золото, конечно, но хватит на несколько месяцев без бунта и на то, чтобы весы качнулись в сторону капитана, а чёрт-квартирмейстер заткнулся, не сумев ничем возразить.

[indent] И Сол практически видит перед глазами, как чаши этих самых весов в его воображении наконец-то склоняются — нехотя, со скрипом, но всё склоняются в его сторону. И команда помянет капитана Вайса добрым словом, неопределившиеся определятся со своей стороной, а чёрная туча на горизонте Сола рассеется. Не полностью, конечно, и не навсегда, но на достаточное время, чтобы удалось подумать хорошенько, как быть дальше.

[indent] Долорес тем временем же не теряет ни секунды, распахивая дверь каюты и с деловитостью портового грузчика затаскивая из коридора свежий труп — и начинает раздевать мёртвого. А Сол курит в сторонке, привалившись плечом к переборке, и смотрит на сию дивную картину. Потому что… Ну, смотреть — это всё, что ему остаётся, после того как журнал сгорел, шляпа прожглась, а достоинство отправилось вслед за журналом и шляпой, обратившись в пепел. Соломон смотрит, как Долорес стягивает с трупа камзол без всякой брезгливости, без тех манерных «ах» и «ох», которые, по представлениям Сола, должны сопровождать каждое действие аристократки, соприкоснувшейся с чем-то ниже её достоинства. Но нет, пуговицы погибшего уже расстёгнуты, ремень снят, а сапоги стянуты. Мёртвый оказывается раздет за минуты — быстрее, чем большинство живых мужчин раздеваются сами, и вот что интересно: она уже делала раньше? Нет, не раздевала мертвецов, но просто — раздевала кого-то? Расстёгивала чьи-то пуговицы, сдёргивала прочь чьи-то штаны?.. До чего же странная мысль, лучше не думать сейчас.

[indent] И она переодевается тут же, прямо при Соле в каюте, не прячась за ширмой или шкафом, не «отвернитесь, пожалуйста», а вот так: платье соскальзывает с плеч, шёлк струится вниз по телу как вода, и Сол видит тонкие аккуратные щиколотки в нежных чулках, белеющих в сером свете каюты. И как Долорес наклоняется, поправляя ремень, переобуваясь в сапоги мертвеца, а вырез платья, оседающего на талии, открывает на мгновение, на полвдоха, грудь — и Сол не отводит взгляда, не стесняясь, не извиняясь и не опуская глаз с ханжеским «прошу прощения». Нет, он смотрит — так сказать, в качестве компенсации за утраченные координаты испанского маршрута Соломон имеет полное право смотреть на девичьи прелести столько, сколько сочтёт нужным, раз уж на записи об испанцах он больше не посмотрит.

[indent] — Я говорю на немецком, английском, испанском, читаю латынь и знаю ругательства на французском, — говорит Долорес, перевязывая тёмные кудри красной лентой. — И я умею читать карты. Но вы, надеюсь, это уже заметили.

[indent] Четыре языка и ругательства на пятом — достойный арсенал для леди, будет полезной, а не мёртвым грузом на шее и лишним ром, который нужно кормить, как-то оправдывая свои порции у ворчливого кока. Будет переводчиком, и никто слова против не скажет, даже Рид — тот владеет английским и голландским, и голландский у него на уровне портовых проклятий, не более. Никто не будет возражать, уж точно не после сегодняшнего дня, не когда трюм «Миротворца» полон добычи, а команда довольна налётом.

[indent] Зато улыбка у Долорес — само очарование, но гаденькое такое, как яд в бокале хорошего вина — сладко и смертельно. Напоминает, почему Солу вино никогда не нравилось — кружит голову и пьянит незаметно, забирая контроль над мыслями и телом. Поэтому никакого вина — и никакого яда в нём.

[indent] Долорес обмакивает руки в кровь бездыханного тела, делая это без колебаний, словно привычная к подобному, и размазывает её по лицу, мешая с золой и пелом, плещет алкоголем из разбитого графина — и запах рома смешивается с запахом крови и сажи, пряча нежную кожу и ту мягкость, которая не должна существовать на лице матроса. И Сол всё равно чувствует, под всеми этими слоями маскировки, лёгкий аромат чего-то свежего и нежного. Апельсин? Лимон? Бергамот? Что-то из другого мира, где есть парфюмерные лавки и хрустальные флаконы, а ещё женщины, пахнущие цветами и фруктами, а не порохом и мертвецами. Цитрус, определённо. И Сол любит цитрусы, что очень некстати — любить запах цитрусов, когда стоишь в каюте мёртвого капитана рядом с женщиной, которая только что сожгла твою надежду и пахнет апельсинами. Но ведь все пираты любят цитрусы, те спасают зубы от цинги, так что нет в этом ничего особенного. Но вот её работа по маскировке — грубая, но недостаточно, слишком равномерно грязь ложится на лицо, почти как пудра на щёки аристократки, а не как пепел и кровь на лицо матроса, побывавшего в бою. Грязь на лице солдата должна быть хаотична, случайна и асимметрична: полоса копоти от стёртого пота, там — брызги крови, здесь — ожог пороховых газов, и всё это хаос, написанный на лице. Нужно подправить, но потом.

[indent] — Вы хорошо справились, мой капитан.

[indent] Она издевается, глядя тебе в глаза и улыбаясь как кошка улыбается мыши прежде, чем впиться в неё когтями. «Мой капитан», сказанное с тем уважением, с которым лезвие топора «уважает» шею: формально — контакт есть, по существу — приговор уже приведён в исполнение. Но ведь слова, произнесённые достаточно часто, меняют смысл, а имя, которое произносишь с насмешкой, однажды становится настоящим. «Мой капитан» — сегодня это издёвка, но завтра — через неделю — через месяц — через сто повторений — оно перестанет быть ироничным. Нужно только дождаться.

[indent] А ещё Соломон пытается вспомнить, пробегает мысленно по галерее женских лиц, которые он встречал за всю жизнь, в колонии и в метрополии, в портах и тавернах, на палубах и в тюрьмах — пробегает и ищет: была ли хоть одна настолько дерзкая и настолько храбрая одновременно, чтобы стоять перед пиратским капитаном, только что захватившим её корабль, и называть его «мой капитан» голосом, в котором столько же насмешки, сколько искр-чертят в чёрных глазах? Была ли хоть одна, кто сожгла бы журнал, прикурила от пожара, раздела мертвеца и намазала себя его кровью, и всё это не моргнув и глазом?

[indent] Не было. Ни одной.

[indent] Сол делает шаг к ней, переступая через обломки бокалов и пепел журнала, и останавливается рядом настолько, чтобы видеть пятнышко сажи на скуле, капельку рома на подбородке и тёмный завиток волос, выбившийся из-под красной ленты, и чувствовать цитрус, пробивающийся через кровь и пепел Соломон выдыхает дым сигары в сторону, не в лицо Долорес, потому что Сол, в отличие от некоторых присутствующих в этой каюте, обладает если не манерами (ха, ему ли говорить о них), то хотя бы здравым смыслом, который подсказывает: выдохнуть дым в лицо женщине, которая только что сожгла твой единственный козырь — значит провоцировать существо, способности которого ты ещё не до конца оценил. И гасит сигару о хрустальную пепельницу на столе, ту самую, которую он заберёт себе — не пропадать же такому красивому трофею, верно?

[indent] И тянет левую руку к ней лицу Долорес.

[indent] Два пальца касаются её подбородка, приподнимая мягко, но с тем нажимом, что не просит разрешения, а устанавливает правило — чтобы она смотрела ему в глаза и не отводила взгляда. Раз ты такая храбрая — выдыхаешь дым мне лицо, поджигаешь бумаги и называешь «мой капитан» с интонацией, от которой молоко скисает — так смотри прямо в глаза и не смей быть испуганной ланью. Её кожа под его пальцами тёплая, горячая даже, почти как пламя, которое она зажгла.

[indent] — «Мой капитан» — хорошо звучит из ваших уст. Мне нравится, — тянет Сол тихо, улыбаясь Долорес в ответ. — Повторяйте почаще — и со временем вам тоже понравится.

[indent] Он проводит пальцем по её щеке, от подбородка вверх, по линии скулы, размазывая кровь и пепел более хаотично, превращая ровный слой в случайность настоящего боя. Его палец — на её коже, и под кровью и пеплом — мягкость, и тепло, и цитрус, и —

[indent] Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

[indent] — И постарайтесь меня не разочаровать, — убирает он руку, отступая на шаг, чтобы оценить работу на лице, теперь выглядящем более убедительно.

[indent] Кивает удовлетворённо, а после окидывает придирчивым взглядом весь наряд — камзол чуть мешковатый, но терпимо, штаны подвёрнуты у щиколоток, сапоги впору, а волосы убраны под красной лентой. Сойдёт за юнгу, безбородого юнца, только-только ступившего на палубу, не нюхавшего пороха и не целовавшего ни разу в жизни девицу. И тут мысль приходит следом как приходит волна за волной: Долорес вряд ли знала мужчины. Аристократка, дочь какого-нибудь компанейского чиновника, запертая в золотой клетке как птичка, которая видела мир через прутья. Селить её в трюм, заставляя спать в гамаке среди тридцати семи мужчин, которые последнюю женщину видели — где и когда? В Тортуге? Пару месяцев назад? Нет, исключено, невозможно. Стоят ли её слова, которые, возможно, ложь и блеф, всех этих трудностей? Укрывать женщину на своём корабле, пряча её маленькую грязную тайну — очаровательные лодыжки, мягкую грудь, запах цитрусов — от тридцати семи пар глаз, от Рида, от Тёрнера, от всех, кто будет смотреть и, возможно, видеть — стоят ли?

[indent] Чутьё говорит: да. Но то же чутьё уже однажды сказало: «купи бронзовые пушки у немца, это будет прекрасная идея, что может пойти не так?»

[indent] Впрочем… К чёрту. Сол уже решил, а он не меняет решений, потому что это слабость, а слабость — это Рид, а Рид — это бунт, бунт — акулы, и акулы — нет, спасибо, не хочу.

[indent] Сол подходит к столу, забирая обгорелый журнал — вернее то, что осталось от него: жалкие страницы начала и конца, обугленные по краям, с потёками воска и расплывшимися чернилами, и прячет за пояс под камзол, прижимая к телу. Потом подходит деловито к книжной полке, осматривая корешки: навигационные справочники, лоции, какие-то записные книжки, свёрнутые в рулоны карты. На полке рядом возвышаются графины, полные чего-то янтарного, рома или виски — определить на глаз невозможно, но вот определить на вкус попозже обязательно. Одежда, книги, журналы, алкоголь, табак, письма, личные вещи из каюты, хрустальная пепельница — всё, что не приколочено, передать Марку, пусть вынесет.

[indent] Сол оборачивается к Долорес, смерив её оценивающим взглядом.

[indent] — Будете моим переводчиком, — утверждает Сол её новую роль тоном, не подлежащим обсуждению или пререканиям. — Оплата — доля в добыче, как у всех. Проживание обсудим позже. А сейчас…

[indent] Он кивает на безжизненное тело, раздетое до самых портков, и на ножны с саблей, поблёскивающей латунным эфесом.

[indent] — Захватите оружие для солидности. И пойдёмте, познакомлю вас с командой…

[indent] Соломон смотрит на Долорес долгим ровным взглядом, в котором смешиваются расчёт, настороженность, интерес и что-то ещё, что-то, чему он запрещает себе давать имя.

[indent] — ...мистер Дориан.

[indent] Они выходят из каюты, двигаясь прямо коридору мимо открытых дверей и обысканных кают, среди суетящихся матросов, которые тащат ящик и тюки с энтузиазмом муравьёв, обнаруживших сахарницу. Выходят на палубу, поднявшись по трапу, и дневной свет тропического солнца бьёт в глаза, а потом озаряет палубу «Миротворца», всю в дыму и обломках, но живую, шумная и принёсшую пиратам победу. И первое, что видит Сол — лица своих людей. Перепачканные копотью и кровью, обветренные и загорелые, но самое главное то, что этих лицах сияет радость, даже довольство, сытость, которая бывает после удачной охоты, когда риск оправдался, а смерть прошла мимо. Лица у всех мужчин точь-в-точь как у котов, сожравших по канарейке каждый и не испытывающих ни малейших угрызений совести. Матрос у грот-мачты кивает Солу, улыбаясь щербатой улыбкой, в которой не хватает двух зубов, но зато энтузиазма хоть убавляй. Канонир на юте салютует двумя пальцами от виска, Грэй кричит что-то одобрительное, нечто вроде «капитан, хороший день, хороший день!» — и Сол чувствует, как в груди у него чуть теплеет и дышать становится легче.

[indent] Добыча богатая, казна наполнится, а команда помянет капитана добрым словом. Будем жить, пока не накроет новая волна.

[indent] Пленные «Миротворца» всё так же грот-мачты сидят на коленях, руки за головами, и все они понурые как побитые собаки, которым предложили выбор между двором и лесом, и которые выберут двор, потому что лес страшнее. Выберут остров, они почти все выберут остров — Сол видит по лицам, по тому, как опущены плечи и как не поднимаются глаза. Чёрный флаг не для них, пополнения на борту не будет. Что ж, их право.

[indent] Зато Рид уже приближается, и настроение Сола портится мгновенно. Квартирмейстер идёт по палубе «Миротворца» широким шагом, и рядом следует Тёрнер, буквально в местре от своего товарища, и Рид смотрит отнюдь не на Соломона, а на Долорес.

[indent] — Это что за пащенок? — бросает он, не утруждая себя формальностями приветствия.

[indent] Сол не меняется в лице, капитанская маска сидит на месте плотно, лучезарно и очень-очень довольно жизнью.

[indent] — Наш новый переводчик, — представляет Долорес Сол. — Четыре языка, не считая ругательств на пятом. Нашёл среди пленных — прятался от абордажа, но оказался полезнее большинства тех, кто не прятался.

[indent] Он поворачивается к Долорес, глядя на неё с безвольным приказом: не подведи, играй свою роль — как играла в каюте, с акцентом, пистолетом и наивными глазами. Играй — и я буду играть свою, а потом мы посмотрим, кто из нас лучший актёр.

[indent] — Мистер Дориан, поприветствуйте нашего квартирмейстера, мистера Джейсона Рида.

[indent] Сол стоит на палубе «Миротворца» и наблюдает, как Рид обходит «Дориана» по кругу, а Долорес кивает квартирмейстеру в ответ, одним жестом обозначая и «здравствуйте», «пошёл к чёрту» и «я вас не боюсь», что просто не может не взывать у Сола довольной полуулыбки.

[indent] — Hay hombres que preguntan mucho y escuchan poco. No es una virtud.

[indent] Испанский у Долорес чистый, без акцента, и Рид на одно маленькое восхитительное мгновение теряет лицо — и Сол видит и улыбается уголком рта, развлекаясь от души. Потому что важна не только добыча, не только ящики и бочки, но и человеческий ресурс. Штурманы, плотники, хирурги, переводчики, даже музыканты, чтобы развлекать команду, уставшую от одной и той же мелодии на губной гармошке. И человек, владеющий четырьмя языками и умеющий стоять перед пиратским квартирмейстером, не опуская глаз, стоит порой дороже, чем бочка специй или камзол с серебряными пуговицами. Но только при условии, что не лжёт, не предаст и не подожжёт ещё что-нибудь — и вот тут у Соломона просто тьма сомнений, но выбирать, как говорится, не приходится.

[indent] — Для тебя найдётся работа. За мной.

[indent] И Рид забирает «Дориана» себе, на секунду помедлив, бросая на Сола косой недовольный взгляд, который тот ловит в ответ. Да, можно было бы возмутиться, что это его, Сола, переводчик, что он его нашёл, назначил и сейчас выдаст работу, но сейчас не время и не место для открытой конфронтации — ставить на место квартирмейстера, который начал путать берега и лезть в бутылку, будет потом, с глазу на глаз. Потому что палуба полна людей, и каждое слово, на повышенных тонах сказанное капитаном квартирмейстеру при свидетелях, это камень на чаше весов, и Сол не знает, в какую сторону качнутся весы, если камней станет слишком много. Одно хорошо: Долорес будет занята, под присмотром не доставляя проблем — по крайней мере, тех проблем, которые связаны с огнём и уничтожением документов, здесь хуже уже не будет. Хотя Сол предпочёл бы держать Долорес в поле зрения и знать, что она переводит,  что читает и какие записи проходят через неё, потому что, судя по увиденному, эта юная леди из тех людей, что оставляют себе информацию как скряга оставляет себе монеты: по одной, тихо и незаметно, пока карман не наполнится.

[indent] Но дела зовут, а копятся они подобно воде в пробитом трюме: если не откачивать, то рано или поздно затопит. А такое в планы Соломона не входит, уж точно не после того, как ему впервые за столько месяцев повезло.

[indent] И хотелось бы сказать, что день после абордажа это как продолжение праздника, но нет. День после абордажа — это похмелье, только вместо головной боли — сплошная работа, и вместо стакана воды ещё больше работы, и вместо обещания «больше никогда» — понимание, что завтра будет то же самое.

[indent] Двадцать три пленных матроса «Миротворца», семь офицеров и десять слуг, ни один из которых не ответил согласием на вопрос «кто хочет к нам?» Ни один из сорока человек не захотел стать пиратом, променяв кандалы компанейского матроса на свободу, которая живее любой респектабельности. Не захотели, все выбрали остров, и это говорит либо о несгибаемости их принципов, либо о качестве его репутации — варианты не взаимоисключающие. Потому две тяжёлые шлюпки спускаются на воду, скромно снабжённые бочонком воды и мешком сухарей, а Соломон даёт указание, куда плыть без компаса, и пожелание удачи помощнику погибшего капитана, принимающему напутствия и милостыню молча, ненавидя себя за неё. Люди садятся, шлюпки отталкиваются от борта «Миротворца», и Сол смотрит им вслед, а потом отворачивается: дальше уже не его забота, этих людей через неделю подберут… или не подберут, или подберут другие пираты, поднимающие красный флаг. Тут уже как повезёт, а сейчас его забота — вот она, вокруг: палуба, мачты, тридцать восемь душ, одна из которых теперь в мужском костюме.

[indent] «Миротворец» не бросают болтаться среди моря, ведь корабль, даже побитый абордажем, с пробоиной в борту и обломанной верхушкой грот-мачты, стоит немалых денег. Стоит корпусом, мачтами, парусами, пушками, снастями, всем тем, что можно продать в порту по частям или целиком. Или даже можно оставить себе, предварительно приведя в порядок, и будет уже флот. Хотя флот из двух кораблей — это громко сказано, примерно как называть «армией» двух одноногих пехотинцев и собаку. Соломон выделяет десяток матросов, ставя над ними старшим Грэя, и боцман кивает, оставаясь на «Миротворце», а его голос, громче девятифунтового орудия, разносится над палубой, разгоняя людей по вантам и реям — «Миротворец» пойдёт следом за «Para Bellum» до самого порта, где уже превратится в настоящие деньги. Вот она суть, сердцевина, вокруг которой вращается всё: деньги. Добыча — есть, и она хороша: ткани, специи, табак, сахар, украшения, алкоголь, оружие, провиант, личные вещи офицеров — добыча заполняет трюм, ценная и осязаемая, можно потрогать, понюхать, развернуть и пощупать шёлк между пальцами. Но вот в чем беда — её нельзя есть, пропить, трахнуть, нарядиться или просадить в кости на столе таверны под хохот и проклятия. Добычу нужно перевести в монеты, в реалы, пиастры и гинеи, которые можно взвесить на ладони и пересчитать по одной. Людям нужны не тюки и сундуки, а деньги. Нужно почувствовать себя богатыми кожей, пальцами, желудком. Напиться, наесться, проиграться в карты или выиграть, подраться с французами — или с голландцами, или друг с другом, не важно, главное подраться. А ещё купить новую рубашку, да хоть из шёлка, чтобы надеть один раз, испачкать ромом и забыть в комнате у портовой девки, но самое главное тут купить. Или отправить долю семье — жене в Нассау, пожилым матери и отцу в Бостон, детям, о которых некоторые из них помнят, но в основном всё же предпочитают не вспоминать. На худой конец просто шлюхе, а потом доктору, чтобы наконец почувствовать себя человеком с деньгами, имеющим право на всё: на шёлк, на ром, на девицу, рубашку и всё прочее, что делает жизнь — жизнью.

[indent] И когда монеты пройдут через их руки, карманы наполнятся и опустеют, а потом наполнятся снова, когда ром потечёт по усам — тогда они поверят и скажут: «Капитан ведёт правильно» — и ты сможешь выдохнуть, зная, что завтра тебе не перережет горло свой же экипаж.

[indent] Значит, нужно попасть в порт как можно скорее. Тортуга ближайшая и знакомая, там есть контакты скупщиков, а ещё таверны и бордели, чтобы людям было чем заняться. Жан-Пьер, одноглазый бретонец, берёт ткани и специи, и пускай он платит меньше, чем стоит, но платит сразу и не задаёт ненужных вопросов. Контрабандисты — голландцы из Кюрасао, перепродающие пиратский товар на материк с наценкой в триста процентов, тоже те ещё мерзавцы, но мерзавцы с деньгами, что лучше, чем честные люди без них. И стоит, пожалуй, понабрать новых людей на места погибших и раненых — последних же нужно залечить и выплатить им компенсации. Портовые матросы, дезертиры, авантюристы и пьяницы, которых вербуют в тавернах, когда они уже не помнят собственного имени — не идеальные кандидаты, конечно, но идеальных кандидатов не бывает, тут уж только доступные. И это если ещё не говорить о том, как починить борт, пополнить запасы и сколько денег уйдёт на всё про всё и что в итоге останется от добычи: список расходов длинный как мачта, и каждый пункт стоит денег, которые ещё не получены, нужно попасть в порт и желательно не умереть по пути туда. Вся работа подобна змее, кусающей собственный хвост, причудливый карибский уроборос, но Соломону всегда нравились змеи.

[indent] Дележка добычи проходит вместе с Ридом — они вдвоём сидят за одним столом в каюте покойного капитана Фосса, и между ними горы бумаги с цифрами, списками и обоюдная неприязнь, висящей в воздухе так плотно, что её почти что можно потрогать, нарезать на ломтики и подавать к столу — но работа требует запихнуть куда подальше все склоки и считать, пока от долей не начнёт тошнить: капитану — две части, квартирмейстеру — одна и три четверти, офицерам — по одной с четвертью, матросам — по одной. Стандартная пиратская арифметика, записанная в корабельном уставе, и вот уже добыча распределена, цифры согласованы. Рид кивает, закрывая журналы, и Сол кивает в ответ, закуривая одну из сигар, и на выяснения отношений ни у кого нет уже сил.

[indent] Солнце к вечеру садится за горизонт, огромное и кроваво-красное, расплавленное как золото в тигле ювелира, и Сол стоит на носу корабля наконец-то один, впервые за весь день без тридцати семи пар глаз, следящих за каждым его движением с пристальным оценивающим вниманием. Короткая минута тишины, когда есть только ветер и горизонт, и никто не смотрит. Сол облокачивается предплечьями на планширь, скрестив руки и свесившись чуть вперёд над чернеющей поверхностью моря, и думает о порте и о ценах, о том, как поиметь больше благ для команды за меньшую цену, как пристроить Долорес на корабле, у кого продать ткани и специи, о голландцах и испанцах…

[indent] — Мой капитан, — слышит он голос за спиной.

[indent] И Сол оборачивается, видя Долорес, и первое, что считывает, это цвет её лица — слишком бледный под копотью и пеплом.

[indent] — Помогите. Я… я не могу… я не могу дышать…

[indent] И она падает.

[indent] Думать времени нет — Соломон просто  хватает Долорес за талию, за камзол, за ткань, что первое попадается под руку, и дёргает на себя, прочь от планширя и вечно голодной воды. Долорес валится на него, и её тело слишком лёгкое — Сол подхватывает её и перехватывает одной рукой под колени, другой — за спину, и вот она лежит у него на руках с запрокинутой головой и закрытыми глазами.

[indent] — Эй, — зовёт её Сол тихо, чуть потрепав по щекам. — Дориан, очнитесь.

[indent] Но ничего, ответа нет, только горячее безвольное тело с запрокинутой головой.

[indent] От этой девицы одни проблемы.

[indent] Соломон несёт по палуб быстро, но не бегом, чтобы не привлекать внимание, мимо вахтенных и прочих матросов, которые оборачиваются лениво, провожая их взглядом.

[indent] — Юнга перегрелся, — бросает Сол, не останавливаясь. — Мальчишка, что с него взять.

[indent] Никто не спрашивает и не переспрашивает, потому что да, бывает постоянно, молодняк хлипкий, мало кто выдерживает первый раз на борту, а этот на берегу небось сидел в тени и пил водичку, а тут солнце жарит над головой, сквозной ветер и постоянная качка — но ничего, пройдёт, дайте воды и положите парня в тень. Сол несёт Долорес в свою каюту — единственное место на этом корабле, где можно закрыть дверь и быть уверенным, что никто не будет следить. Сол расстёгивает камзол на девушке, пуговицу за пуговицей, раздвигая полы и освобождая свободную рубашку под ним, которую тоже расстёгивает, а там внезапно — корсет. И затянутый так, что шнуры врезаются в ткань, рёбра сжаты и сплющены, ни вдохнуть, ни выдохнуть.

[indent] Ты не подумал о корсете — твои познания в женском нижнем белье ограничиваются умением его снимать, а не диагностировать в нём удушье. Но зачем так туго? Кто под мужской одеждой увидит, кому показывать тонкую талию на пиратском корабле, где ценят не эту самую талию, а руки, способные держать канат, пистоль и саблю?

[indent] Сол выхватывает из-за пояса нож и режет шнуровку, не размениваясь на церемонии и извинения, без «позвольте, мадемуазель, я развяжу» — и корсет расходится раскрывающаяся раковина, позволяя наконец дышать полной грудью, которая поднимается высоко и опускается, и поднимается снова, и снова, и ритм дыхания возвращается, как возвращается здоровый цвет к лицу, губы розовеют, а дыхание выравнивается. Сол стоит над Долорес, с ножом в руке и бьющимся сердцем, которое — он никогда не признает вслух — стучало быстрее, чем положено капитану, чья подчинённая только что потеряла сознание. Стучало как после боя и страха, который не признаёшь, но который был и полсекунды-полвздоха-полмысли отделяли его от «не успел».

[indent] Потому что в этой чудесной кудрявой голове испанский маршрут.

[indent] Сол откидывает в сторону этот инструмент пытки, который цивилизованные люди считают необходимым элементом женского гардероба, а Сол смотрит с выражением, которым смотрят на крысу в трюме.

[indent] — Чёртова удавка, — выдыхает он, проводя ладонью по девичьему лицу, прижимая два пальцах под челюсть и считая пульс — сердце бьётся, жить будет. И смотрит на неё, на расслабленное лицо, освобождённое от маски, от «Дориана», от «мой капитан» с насмешкой и от каменной стены перед Ридом. А после накрывает одеялом до самого подбородка, прямо поверх расстёгнутого камзола, всего этого маскарада, срыв который чуть её не убил, и наконец идёт к своему столу, возвращаясь к работе.

[indent] Свеча тускло горит в канделябре, пока Соломон раскладывает на столе записи: навигационные карты с обведёнными кружком точками, где были замечены торговые суда за последние месяцы; обгоревший журнал Фосса, те жалкие страницы начала и конца; дотошно составленные списки — добыча и имена, доли, выплаты, долги и все предстоящие расходы, которые Соломон считает, выводя пером новые строчки цифр. Ткани — шёлк: двенадцать рулонов, при цене пять реалов за штуку будет шестьдесят; хлопок: тридцать штук, при цене два реала выйдет шестьдесят; восемь штук сукна, три реала дадут двадцать четыре. Специи — корица: два ящика, мускат: один, гвоздика: три мешка, перец…

[indent] Сол останавливается, глядя на цифру, и перечёркивает, переписывая заново. И снова перечёркивает, записывая уже в в третий раз. Арифметика всё так же беспощадна, но на этот раз в хорошем смысле: цифры складываются в сумму, которая обнадёживает. Сол поднимает глаза от бумаги, кидая взгляд на койку — Долорес всё ещё спит, и это самое безопасное, на что эта девица способна.

[indent] Интересно, что она выкинет в следующий раз?

[indent] Посреди записей Сол отвлекается на трапезу, состоящую из вяленого тёмного мяса, того самого голландского сыра (который оказался вполне приличным, и Сол прощает голландцам многое ради этого сыра), сухарей, которые нужно размачивать, чтобы не остаться без зубов, и горсть сушеных фиг, запивая всё это чашкой кофе, горького и крепкого. Можно было бы, конечно, запивать ужин ромом, но Сол не пьёт на борту, предпочитая держать голову ясной.

[indent] И вскоре Долорес приходит в себя, а Сол откладывает перо в сторону и отодвигает бумаги.

[indent] — С возвращением, — приветствует он сухо и без особой теплоты, но и без злости, а потом встаёт, наливает воды из кувшина в стакан и подходит к койке, протягивая воду Долорес. С минуту не торопит девушку, ожидая, пока она полностью придёт в себя, вернув ясность мысли из того места, куда её отправили корсет и нехватка воздуха. — Вы потерял сознание. Ещё секунда — и потеряли бы голову. Знаете, что происходит с человеком, который падает за борт с носа? Его тело утягивает под корпус, и от него ничего не остаётся.

[indent] Сол устало трёт виски, а потом кивает на стол, на кофейник и чашку, приглашая присоединиться и обсудить положение дел как цивилизованные люди за чашечкой кофе. Возле койки на полу каюты всё так же лежит разрезанный корсет, два куска ткани и китового уса с перерубленными шнурами.

[indent] — Поразительное веяние моды, эта ваша клетка для рёбер, которую леди носят добровольно. Я его слегка испортил, можете выставить мне счёт, если хотите.

[indent] Он наклоняется вперёд, упираясь локтями на стол и обращая взгляд на Долорес, глядя совершенно серьёзные, впервые за весь день без всякой иронии и того лукавого обертона, который Сол носит как вторую шляпу.

[indent] — Когда вы решите, что достаточно пришли в себя, мы побеседуем. Сперва про маршрут, который вы мне обещали и за который я разрешил вам остаться. Потом про то, как вы собираетесь выжить до момента, когда мы этот маршрут используем.

[indent] Сол делает глоток кофе и чуть морщится от того, насколько неприятна эта чёрная горькая жижа, стоит ей остыть.

[indent] — Потому что на борту сражается каждый. Кок, хирург, штурман и плотник. И вы тоже. Если на нас нападут, вы не будете прятаться в каюте с пистолетом и ждать, пока кто-нибудь войдёт. Вы будете на палубе и с саблей, которую вы, подозреваю, держите первый раз в жизни.

[indent] Соломон откидывается на спинку стула, с удовольствием потягиваясь всем телом и разминая затёкшую шею. И думает, что если испанцы окажутся выдумка, сочинённой Долорес на ходу, чтобы спасти себе жизнь, он поймёт. Правда поймёт. Но лучше бы всей этой истории оказаться настоящей.

[indent]  — И да, жить вы будете здесь, у меня. Если, конечно, не хотите делить гамак с моими людьми в одном трюме или спать с мистером Ридом в одной каюте.

[indent] Нездоровые мысли от кофе. Надо же.

[indent] Сол подносит кружку к губам и делает долгий глоток кофе из медного кофейника покойного капитана Фосса, последний дар мертвеца, который при жизни знал толк в двух вещах: в табаке и в кофе. Всё остальное — включая навигацию, оборону корабля и умение выживать при встрече с пиратами — у Фосса получалось хуже. Значительно хуже, даже фатально. А вот вечерний кофе — постоянный ритуал, которому Сол предаётся с тем же упорством, с которым другие люди предаются молитве, алкоголю, плотским утехам или самобичеванию.

[indent] Нездоровые мысли. Можно подумать, нездоровые мысли — явление исключительное, редкое, что-то вроде двухголовой рыбы или честного политика. Будто бы нормальное состояние человеческого разума — покой, ясность и солнечный свет, а не тот кипящий бульон из тревоги, расчёта, азарта и несвоевременного вожделения, который варится в черепной коробке каждого смертного от рассвета до заката и от заката до рассвета, без перерыва на обед и без выходных. Но отнюдь, все лучшие решения Сола были приняты после кофе. Каждая стоящая идея и каждый выбор, от которого зависела жизнь или смерть — всё это произошло вечером с кружкой в руке. 

[indent] Поступление на борт «Ястреба» целую жизнь назад, когда ты был никем, просто мальчишкой, и просидел всю ночь в портовой таверне, попивая кофе — не ром, потому что ром стоил дороже, — а к рассвету решил подняться на борт как протеже штурмана, и будь что будет: море, корабль и чёрный флаг. Голландский бриг у Тринидада и чистый, безупречный налёт, принёсший добычу, был спланирован за этим же столом вечером, когда кофе распутывал в голове узлы, днём казавшиеся неразрешимыми: курс, скорость, время перехвата, расстановка людей — всё сложилось между вторым и третьим глотком как мозаика, в которой наконец-то нашёлся недостающий кусок. И «Миротворец» случился тоже после кофе.

[indent] Или, может быть, дело не в кофе и всё куда прозаичнее. Может быть, дело в том, что лучшие идеи Соломона приходят к вечеру, когда дневная суета оседает как пороховой дым после залпа, а мысли, наконец, перестают отбиваться от мира и начинают сиять и сверкать, и кофе просто свидетель, который не предаёт, не осуждает и не продаёт секреты квартирмейстеру.

[indent] Хотя… После одной такой вечерней кружки на борту его корабля оказалась Долорес, и пока сложно понять, к какой категории отнести это решение: к лучшим или к худшим, из тех, что кончаются золотом, или из тех, что кончаются виселицей. Оставить её при себе, определив переводчиком, поселив — где? в своей каюте? рядом с собой? с её лодыжками, парфюмом и чёрными глазами, в которых тлеют угли, и дерзостью, от которой сводит зубы? И вся эта головная боль вместо того чтобы вытрясти из неё ответы силой, что было бы проще и быстрее, что сделал бы любой другой капитан — вместо этого Сол заключил сделку с женщиной, которая подожгла его единственный козырь и выдохнула ему дым в лицо. Но люди, на которых давишь и силой вытягиваешь ответы, порой несут полную чушь, лишь бы прекратить боль, что отличает их от людей, которые, выдавая ответы честные, получают свой кусок пирога. Потому время покажет, насколько хорошей ставкой была сделка. Пока ситуация меняется к лучшему, и Сол намерен наблюдать за тем, что из этого выйдет, мягко подталкивая её в нужную ему сторону.

[indent] Но выходит пока то, что Долорес просвещает Сола о тяжкой женской доле и корсетных страданиях. И Сол слушает внимательно, не перебивая, хотя то, что она рассказывает, совсем не ново. Мир устроен мужчинами и для мужчин, а женщины выживают в нём как выживают моряки в шторме: хватаясь за то, что есть, а не за то, что хотелось бы.

[indent] И тут внезапно Долорес упоминает Тёрнер:

[indent] — Я заметила в вашей команде женщину…

[indent] Сол хмыкает негромко, и кофе в кружке вздрагивает концентрическими кругами, а отражение свечи в тёмной жидкости разбивается на дюжину золотых осколков.

[indent] — Мисс Тёрнер родилась на корабле, выросла на корабле и умрёт на корабле. Своё место она заслужила кровью. В основном чужой.

[indent] Мишель Тёрнер, дочь канонира и прачки, зачатая, предположительно, между двумя портами и рождённая во время шторма у Барбадоса, что, по мнению суеверных матросов, наделило её характером, сопоставимым с характером самого шторма. Но пара сисек никогда не были проблемой для того, чтобы Тёрнер фурией влетала на чужую палубу и резала глотки мужикам, каждый из которых был в два раза сильнее, тяжелее и злее. Только вот злее — это неточно, потому что злее Тёрнер не бывает никого, и этот факт подтвердят тридцать шесть членов экипажа, восемь бывших противников (те, что выжили) и один матрос, который однажды попытался подшутить: «Тёрнер, тебя никогда не принимали за мужика?». Та и глазом не моргнула, продолжая чистить ногти ножом, и ответила: «Нет. А тебя?» С тех пор никто не шутил. У неё яйца побольше Рида порой будут, и это не комплимент Тёрнер, а диагноз Риду. И если бы не склочный характер и привычка грызть глотку там, где хватило бы и оскала, если бы не это рвение терять людей в бою, который можно было выиграть хитростью, к ней вообще не было бы претензий. Но как матрос и как боец она даст фору многим, и с этим стоит считаться.

[indent] Чего пока нельзя сказать о самой Долорес. О, она дерзкая, отчаянно и лучезарно дерзкая, из тех людей, рядом с которыми вещи вспыхивают (в её случае — буквально), воздух становится горячее и скучно с ней точно не бывает. Она храбрая, безусловно, до той грани, где храбрость и безрассудство сливаются в одно как два ручья, образуя реку, которая может нести, а может утопить. Она подожгла журнал капитана на корабле, захваченном пиратами. Она раздела мертвеца и надела его одежду. Она выдохнула сигарный дым в лицо пиратскому капитану с видом, будто она — императрица, а он — лакей, подавший не тот чай. Это всё впечатляет, вызывая чувства, которым Сол не торопится давать названия, потому что давать названия чувствам к женщине, которая может оказаться врагом, явно преждевременно. Но вот в чём беда: бравада не заменяет навыка, как и огонь в глазах не заменяет стали в руке. И если завтра на «Para Bellum» нападут, то Долорес с её дерзостью и нахальством окажется на палубе, где любой матрос скрутит её и прикончит одним ударом, пока она ещё будет искать канделябр для поджога.

[indent] Только и спасает, что мозги: те у Долорес — золото, причём не сырое россыпью, а с алмазной огранкой, работа ювелира, который знал, что делает. Что Долорес незамедлительно и демонстрирует:

[indent] — Вы в самом деле верите, что я расскажу о маршруте прямо сейчас, до конца?

[indent] Сол только пожимает плечами, получая ожидаемый отказ и не удивлённый ни на грамм.

[indent] — Я, право, люблю прелюдии, однако питал надежду, что сегодняшний день утомил вас достаточно, чтобы обойтись без них и сразу перейти к делу. Но, видно, не судьба.

[indent] Соломон подвигает ей карту, развёрнутую на полстола, с Карибским бассейном от Флориды до Тринидада и островами, прорисованными тушью так тонко, что при слабом свете свечи Куба похожа на ящерицу, Эспаньола — на разбитое яйцо, а Ямайка — на бобовое зерно (и тот, кто рисовал эти карты, видимо, был голоден). Глубины отмечены цифрами, течения указаны стрелками, а отмели помечены крестиками, и вся эта паутина линий и пометок — язык, который Сол читает так же свободно, как другие читают библию, с той разницей, что карты полезнее и не вызывают отвращения. Он смотрит, как Долорес склоняется над бумагой и водит пальцем — не наугад как рассеянная барышни, которая «кажется, где-то тут, а может, и не тут», а точно, словно уже видела карты раньше, не один раз и даже не два. Действительно, леди умеет их читать, а сейчас ищет конкретную точку — и находит.

[indent] — Только не запачкайте, если собираетесь ужинать, — просит Сол, пододвигая Долорес тарелку с ужином. — Чернила от жира расплываются, а перерисовывать её я не намерен. У меня много талантов, но рисование — не из их числа.

[indent] Сол смотрит на точку на карте, куда указывает Долорес, и ему бы очень хотелось верить, что Долорес ему не лжёт. Хотелось бы верить как в попутный ветер, когда паруса обвисают, и в чистую воду, когда бочка ржавеет, и как в то, что следующий день будет лучше предыдущего. Сол смотрит на островную группу в проливе между Кубой и Эспаньолой, узнавая там торговый маршрут из Веракруса в Гавану. И было бы весьма славно,что там действительно проходит маршрут испанского корабля, гружённого золотом и серебром, а не стоит на якоре военный фрегат Его Католического Величества с тридцатью двумя пушками и приказом топить всё, что движется под чёрным флагом. Иначе Солу светит виселица в Порт-Ройале как публичное развлечение, куда приходят как на ярмарку с детьми и пирожками. Сол предпочёл бы потонуть с кораблём, чем болтаться перед зеваками.

[indent] Но доверие зыбко, как замок из песка всё то прочее, что построено на словах женщины, которую он знает один день. Так что придётся проверять, благо, что в Нассау найдутся нужные люди: портовые крысы, торговцы информацией, контрабандисты, капитаны нейтральных судов, которые за монету или за давление расскажут, что проплывало у тех островов в последние недели. Заплатить, запугать, надавить — информация стоит монет и времени, но жизнь стоит дороже.

[indent] Зато в чём они с Долорес обнаруживают единодушие, так это во взглядах на господина квартирмейстера:

[indent] — Помилуйте, лучше жить с матросами, чем делить воздух с мистером Ридом. Я его опасаюсь. Он мне не нравится.

[indent] — Будьте поаккуратнее с такими заявлениями, — предупреждает он, слегка хмурясь. — Иначе не понравитесь ему значительно больше, чем уже. А у мистера Рида длинная память и короткое терпение. Неудачное сочетание для тех, кто ему не нравится.

[indent] А теперь задай себе вопрос, который задаёшь каждый раз, когда кто-то говорит тебе что-то приятное: зачем? Зачем она сообщает тебе, что ей не нравится Рид? Потому что правда не нравится? Возможно, Рид не из тех людей, которые нравятся с первого взгляда; он скорее уж из тех, которые не нравятся с первого взгляда и продолжают не нравиться с каждым последующим. Но а если нет, если это ещё один ход? Она видит раскол между капитаном и квартирмейстером — и что делает умный человек, увидевший трещину? Правильно, разрушаёт только сильнее. Кто знает, о чём они говорили, пока Рид давал ей задания по переводу? Кто знает, что он ей предложил и что она ответила? Сколько масок она носит одновременно — две, три или столько, сколько нужно?

[indent] Сол в осаде на собственном корабле, где проблемная леди за его спиной переводит документы для квартирмейстера, а теперь сидит напротив с выражением невинной овечки и говорит: «Он мне не нравится». Можно хоть монетку кидать: орёл — Сол, решка — Рид. Но монета, скорее всего, встанет на ребро, и на ребре — сама Долорес, потому что она на своей стороне и будет пользовать ими обоими как пользуются двумя вёслами: гребёт одним, потом другим, и лодка плывёт туда, куда нужно ей.

[indent] Долорес бросает взгляд на разбросанные записи на столе, но спрашивает отнюдь не о бюджете:

[indent] — Вы будете меня учить?

[indent] И голос у неё другой, но тот самый: мягкий, хрупкий, с придыханием и вкрадчивой нежностью, которая обволакивает как туман берег перед рассветом — и ты не видишь рифы, не видишь скалы, думая, что впереди — чистая вода. И глядит Долорес взглядом невинного оленёнка, оставшегося без матери в окружении голодных волков, и большие карие глаза при свечном освещении становятся почти чёрными как ночное море за окном каюты.

[indent] Ты видишь это, видишь — и не веришь. Не до конца. Потому что эта беспомощная лань сегодня навела на тебя пистолет и не дрогнула, подожгла судовой журнал и не моргнула, прикурила сигару от пламени, в котором горели твои планы, и выдохнула тебе дым в лицо с выражением ничем не ограниченного торжества. И теперь она сидит перед тобой как фарфоровая кукла и просит: «Научи меня». Ведь когда красивая женщина смотрит снизу вверх и говорит «я не справлюсь без вас», любой мужчина рискует попасться на эти чары.

[indent] Но пусть играет. Если Долорес хочет, чтобы Сол чувствовал себя рыцарем без страха и упрёка (хотя «без страха» уже преувеличение, а «без упрёка» и вовсе откровенная ложь), то пусть. Это стоит ему почти ничего, всего пары часов с клинком в руке и нескольких уроков, которые он и так собирался давать, потому что каждый человек на борту должен уметь сражаться, и это не каприз, а необходимость. Так что Соломон милостиво позволит Долорес думать, что она тут самая умная и хитрая, пусть наслаждается ощущением контроля, которое ей нужно как воздух после корсета. Тем временем у Сола будет много времени и возможность изучить её поближе, в приватной обстановке, и понаблюдать, как Долорес думает, что говорит и как двигается, когда считает, что маска на месте — и когда маска с неё соскальзывает.

[indent] Поэтому кто кого изучает — вопрос, и кто кого использует — тоже вопрос. Но Сол только выиграет. И пока он лишь небрежно пожимает плечами, давая Долорес то, чего она просит: ощущение, что он согласился, что она убедила, что маленький невинный оленёнок добился своего.

[indent] — Я сам сказал, что каждый на борту сражается. Было бы странно требовать и не научить. Такое лицемерие я оставляю церковникам, у них в этом больше практики. Или у вас есть другие пожелания? Мисс Тёрнер, например, недурно орудует шпагой

[indent] Ведь в эту игру с иллюзией выбора можно играть и вдвоём: Тёрнер — это мистер Рид. Хотите к нему — пожалуйста, я не держу, но хотите ко мне — останьтесь.

[indent] Соломон вновь опускает глаза на карту и берёт со стола навигационные инструменты: циркуль-измеритель, параллельную линейку  и кусок заточенного угля для пометок на карте, потому что чернила растекаются от влаги, но уголь держится. Ножки циркуля шагают по карте от текущей позиции, которую Сол определял сегодня днём по солнцу и секстанту, до Нассау. Раз, два, три шага по масштабной линейке, оставляя следом тонкую линию углём. Сверяется с компасом и бросает короткий взгляд из окна каюты в темноту за стеклом, где море сейчас чёрное и спокойное, с ленивой рябью, поблёскивающей под лунным светом и ровным ветром.

[indent] — Завтра к полудню мы прибудем в Нассау, — говорит Сол, откладывая циркуль и вытирая угольный палец о салфетку. — Если ветер не переменится и мы не попадём в шторм.

[indent] Он откладывает инструменты прочь и поднимается из-за стола, и его тень ложится на стену длинной и ломаной, а Сол смотрит на Долорес сверху вниз

[indent] — Встаньте и достаньте оружие. Посмотрим, насколько всё плохо и сколько работы предстоит. Начнём завтра, когда причалим, у нас будет пара свободных дней, пока команда отдыхает.

[indent] И вот тут тут Сол позволяет себе ту самую искру, не сдерживая усмешки и глядя на Долорес с насмешливым огоньком в глазах.

[indent] — Кстати, фройляйн, — говорит он с нарочитой небрежностью. — Раз уж вы теперь — член экипажа, то и развлекаться в порту вам полагается как экипажу. Потому что молодой юнга, который сходит на берег после нескольких месяцев в море и отказывается от рома, от карт и от... прочих береговых утешений, вызывает вопросы. Нехорошие вопросы.

[indent] И Соломон смотрит на неё и ждёт, наблюдая внимательно за реакцией. «Береговые утешения» в исполнении матросов, не видевших берега месяцами, включают в себя ассортимент, от которого покраснел бы и портовый священник, а портовые священники в Нассау видели всякое. Ром — это начало, карты — середина, а дальше — таверны, бордели, переулки и двери, за которыми творится то, что не обсуждают при дамах, и то, от чего Долорес, дочь компанейского чиновника, аристократка, выросшая в отцовским доме, девственница (предположительно, хотя с этой женщиной Сол уже ни в чём не уверен) — она покраснеет? Или — нет?

[indent] Ты развлекаешься и провоцируешь. Ты — подлец, который нарочно смотрит ей в глаза и говорит «прочее» с таким выражением, чтобы она представила всё сама. И тебе нравится наблюдать больше, чем должно, и интересно, что будет дальше.

[indent] Нравится её лицо в свете свечи. Её глаза, тёмные, почти чёрные в полутьме каюты. Изгиб шеи, когда Долорес наклоняет голову, и движение ключиц под чужим камзолом. И цитрус, этот проклятый цитрусовый парфюм, который каким-то чудом ещё не выветрился, а теперь висит в воздухе каюты, смешиваясь с кофе и свечным воском. Ведь когда у Соломона будет ещё такая возможность — поглядеть на что-то красивое и посмеяться над чьим-то смущением? Ничего личного, просто шанс слегка поддеть благородную даму и при этом избежать виселицы — такое безнаказанное веселье бывает раз в жизни, и Сол этим шансом бессовестно пользуется.

[indent] — Принимаю любые ваши предложения по развлечениям.

[indent] Сол ждёт, пока Долорес встанет и пока вытащит саблю из ножен, чтобы принять стойку — какую-нибудь. Любую. Ту, что видела у офицеров «Миротворца» на палубе, или у пиратов при абордаже, или выдумает на ходу, потому что Долорес, кажется, из тех людей, которые изобретают правила в процессе игры и потом клянутся, что правила существовали всегда. А сам обходит её по кругу шаг за шагом, оценивая с головы до пят. Потому что первый урок — это не «как держать саблю». Первый урок — это «как стоит тот, кого будешь учить».

[indent] Сол очень старается держать лицо. По-настоящему, изо всех сил старается, с отчаянной концентрацией, которую обычно направляет на более достойные занятия: удержание курса в шторм, чтение чужих намерений за карточным столом или притворство, что бракованные бронзовые пушки были частью стратегического плана, а не крупнейшей ошибкой его капитанской карьеры. Лицо у него суровое, непроницаемое, даже каменное как утёс, о который разбиваются волны шуток, дерзости и этой чёртовой улыбки, которой Долорес одаривает его каждый раз. Челюсти стиснуты так, брови ровные, как горизонт в штиль, взгляд полон спокойствия, потому что всякое забавное — не его ведомство, его ведомство — команды, курсы, пушечные залпы и дележ добычи. Но внутри совсем другая история, и Соломон отчаянно пытается не заржать. Потому что вот эта девица, которая только что говорила «научите меня» с интонацией монастырской сироты, которая просит хлеба — вот эта самая девица только что рассмеялась ему в лицо.

[indent] Ты сидел за столом с кружкой остывшего кофе и мысленно писал трактат «О природе женского коварства на борту пиратского судна», прокручивая в голове варианты, анализируя мотивы и просчитывая ходы на три шага вперёд, а она в это время просто шутила. Лисица, вот она кто. Лисица, которая сидит у тебя в каюте, ест твой сыр и смеётся над тем, как ловко она обвела тебя вокруг пальца. И ведь ты не поверил, нет, ты не поверил в хрупкость и в оленёнка, ты видел игру и оценил ход, но но ты решил подыграть, сделав умное лицо и выкрутив ситуацию в свою пользу, и она это увидела. И это показалось ей смешнее, чем если бы ты поверил.

[indent] И в другой день, чуть более тяжёлый, мрачный и поганый, Сол бы отреагировал иначе — холоднее и острее, с тем оскалом, когда один взгляд исподлобья — и матросы находят себе занятие на другом конце корабля, и даже Рид начинает выбирать слова осторожнее. Но сегодня добыча в трюме, команда довольна, Нассау на горизонте и ветер попутный, а мир вокруг не то чтобы прекрасен, но сегодня чуть-чуть менее отвратителен, чем обычно, и этого достаточно, чтобы настроение Сола было как ласковый карибский бриз: тёплое, лёгкое и располагающее к обмену колкостями с наглыми переводчицами, которые пользуются его хорошим расположением духа. К тому же грубость с дамами никогда не была в стиле Соломона, потома что она есть признание поражения, а Сол предпочитает проигрывать с улыбкой — даже тогда, когда дамы заслуживали грубости так отчаянно, как заслуживает её Долорес прямо сейчас.

[indent] Так что да, Сол держит лицо и позволяет Долорес смеяться. И даже находит в этом определённое мрачное удовольствие, потому что её смех это, пожалуй, единственное подлинное, что он от неё услышал за весь день. Всё остальное — игра, маска или манипуляция, но смех — настоящий, и это стоит маленького унижения.

[indent] Но вот Долорес берётся за саблю, и всё внимание Сола переключается, отвлекаясь от усилий по удержанию каменной физиономии. Потому что фройляйн с саблей — зрелище, от которого смех проходит сам собой и заменяется чем-то средним между профессиональным состраданием хирурга, осматривающего безнадёжного пациента, и тихой тревогой человека, понимающего, что работы будет много. Хотя нет, «много» — неточное слово. «Много» — это когда нужно залатать три пробоины и заменить парус, а здесь нужно построить корабль с щепок и парусины и надеяться, что он поплывёт.

[indent] Случай тяжёлый, хотя и не безнадёжный. Это видно с первого взгляда, когда тонкие пальцы Долорес, которые совсем недавно указывали точку на карте, сейчас обхватывают рукоять сабли, и хватка эта неправильная, слишком высоко по рукояти, костяшки белые от напряжения, и вся рука — от запястья до плеча — зажата и скована как тело в корсете, который Сол разрезал час назад. Локти прижаты к рёбрам, хотя должны быть напротив свободными и дающими руке размах для удара и амплитуду для защиты. Стойка — и вот здесь Сол мысленно снимает шляпу перед масштабом катастрофы: ноги стоят слишком близко друг к другу, как на танцевальном паркете в бальном зале Гамбурга, где пол не качается и где единственная опасность — наступить на ногу партнёру, а не получить тесаком по рёбрам. И всё вместе это идеальная мишень, освещённая свечой в тесной каюте, стоящая ровно, прямо и чертовски удобно для того, кто окажется напротив с клинком.

[indent] Впрочем, Сол слишком строг, ведь откуда Долорес это всё знать и уметь? Сол как-то не припоминал сенсационных новостей с континента о том, что благородным девицам в Пруссии, Саксонии или в какой бы то ни было другой стране, в этом раю порядка и правил, где каждый знает своё место — и горе тому, кто с этого места сдвинется, — разрешили владеть оружием, ходить в штанах и решать свою судьбу самостоятельно. Девицам — танцевальные учителя, молитвенник, веер, корсет и наставления матушки о том, как правильно опускать глазки, когда подходит жених. Даже мужчинам позволено носить оружие и то не всем: право носить клинок и ходить с ним по улице, не рискуя арестом, принадлежит дворянам, джентри и офицерам, тем, чьё имя записано в нужных реестрах и чей герб вышит на нужных знамёнах. Простолюдинам полагается разве что нож на кухне и вилы в поле, и скажите спасибо, что вообще позволяют дышать. Но пиратам закон не писан, и на «Para Bellum» саблю носит каждый, включая одноногого и одноглазого кока мистера Герберта, чьё обращение с клинком не намного лучше, чем у Долорес, но с существенной разницей: Герберт весит двести пятьдесят фунтов, и когда промахивается саблей, он просто наваливается на противника всей массой и давит его как клопа, и раз эта тактика работает, то и претензий к нему нет. У Долорес такого козыря, увы, не предвидится.

[indent] Сол обходит Долорес по кругу и отмечает, как плавно и легко она поворачивается, кружится вокруг оси, не теряя баланса и не отрывая взгляда от его глаз, и в этом движении прослеживается грация, которая не приходит от рождения, а которой учатся через менуэты, гавоты, аллеманды и прочие придворные па. Но основа чудеснейшая: баланс, координация, чувство собственного тела и умение двигаться, не путаясь в собственных ногах. Из танцовщицы можно сделать бойца быстрее, чем из неуклюжего увальня, путающего лево и право и при выпаде втыкающего клинок в собственный сапог.

[indent] Сол мягко приподнимает оружие в её руках, скользя левой под её локоть и чуть выше, чуть дальше от тела, разводя руку в сторону в позицию, из которой можно и защищаться, и атаковать, при этом не отрубив себе ухо при замахе.

[indent] — Вы ставите меня в неудобное положение.

[indent] Он заходит Долорес за спину — и слава богу, что заходит, потому что его лицо в этот момент не выдерживает: губы дрожат, а в глазах пляшут черти — капитану не пристало хохотать в лицо своему переводчику, ведь он должен излучать авторитет, но авторитет сейчас трещит по швам как парус в урагане. Сол поправляет её плечи, опуская их ниже — иначе руки затекут через минуту, мышцы онемеют, хватка ослабнет и клинок упадёт на палубу с жалобным звоном, и на этом бой заканчивается, а жизнь — возможно — тоже.

[indent] — Капитан Вайс, полагаю, вы как мой старший наставник и мужчина опытный, вы бы хотели помочь мне справиться с тем, что опыта с женщинами у меня не бывало.

[indent] Сол  фыркает, пока носком сапога поправляет её стойку, толкая ступню вперёд и шире, подталкивая к тому, чтобы чуть согнуть колени, иначе на качающейся палубе во время боя они будут сродни приглашению упасть, оказавшись на полу среди сапог и клинков, и оттуда только два пути: в мертвецы или в калеки.

[indent] — О да, — говорит Сол, и голос его предательски дрожит от сдерживаемого смеха, а каждое слово как пробка в бутылке, которая вот-вот вылетит, — передам вам всю свою мудрость по обращению с барышнями. Только готовьтесь записывать, там много глав.

[indent] Ты ведь и вправду обладаешь определёнными... познаниями. Не только практического свойства, но теоретически-книжного, отпечатавшегося в памяти с того самого налёта на джонку у берегов Явы, года три назад, когда на борт поднялись люди с Востока: кожа цвета мускатного ореха, глаза как щели, расшитые драконами шелка и изогнутое оружие, украшенное змеями, пожирающими собственные хвосты. И среди их груза были книги. Не молитвенники и не навигационные справочники, а книги другого рода — трактаты, посвящённые — как бы это сформулировать — искусству любви.

[indent] Целые страницы загадочных иероглифов с подробными цветными иллюстрациями, выполненными тушью на рисовой бумаге с анатомической детальностью и поэтической нежностью, выдававшей не только художественный гений, но и обширнейший практический опыт автора. И каждая поза была подписана названием-метафорой (кто-то удосужился перевести часть на английский) — «журавль, пьющий из лунного озера», «тигр, обнимающий бамбук» и так далее, и четвёртая, и пятнадцатая, и Сол насчитал сорок восемь поз, прежде чем у него затекла шея от разглядывания. Он стащил себе те два тома и хотел продать, но не смог: торговцы в портах не умеют читать по-восточному, а потому предлагали цену, оскорбительную для произведения искусства такого уровня. Двенадцать шиллингов предложил книготорговец в Нассау, двенадцать шиллингов за трактат, которому, возможно, триста лет, написанный мастером, чьё имя произносится с придыханием на другом конце света. И вот те два тома так и стоят на полке за навигационным справочником, ожидающие своего ценителя, и когда Долорес говорит про «опыт с женщинами», Сол косится на шкаф, где стоят эти тома, и думает: а ведь если она увидит... Нет. Нет, нет, нет, нечего ей там искать.

[indent] — Думаю, прекрасные дамы в борделе не будут рассказывать о том, что я вместо страстей предпочту с ними выпить чаю. Если вы заплатите, конечно же.

[indent] Сол отходит на шаг, отступает от Долорес — от её спины, от её плеч, которые он только что поправлял, потому что всё, кончились у него силы и терпение, плотина, сдерживавшая смех последние минуты, треснула по всей длине, и Сол начинает смеяться в голос. И отмахивается ещё рукой — погодите-погодите, дайте просмеяться, дайте отдышаться, дайте минуту, одну минуту, бога ради. Он сгибается пополам, упираясь ладонью в стол, потому что не может не ржать, стоя перед дочерью представителя Ост-Индийской торговой компании, одетой в камзол мёртвого лейтенанта, с саблей не того размера и не того веса и обсуждающей — бюджет — на чаепития — в увеселениях — Нассау.

[indent] — Вы, — говорит Сол, пытаясь отсмеяться и вдохнуть наконец, — вы невероятно наглая душа, раз требуете развлечений за мой счёт. Должен ли я составить вам меню? Может, ещё раздобыть пирожных? Засахаренных фруктов? Компаньонку для беседы о погоде, пока другие матросы заняты не чаем?

[indent] Сол проводит рукой от лба до подбородка, словно пытаясь убрать смех с лица, потому что ему нужно вернуться к капитанскому состоянию, а капитанское состояние — это не хохот, согнувшись пополам, а что-то более серьёзное и собранное. И вроде как получается оклематься, но не до конца — насмешливая улыбка так и остаётся в уголках рта, когда Сол смотрит на Долорес. И да, на её стойку тоже, которая стала всяко лучше, чем была. Прогресс? Прогресс, маленький как шаг муравья, но уже лучше. Хотя оружие ей точно нужно другое: легче и короче, не эта офицерская сабля с гардой из литой латуни, рассчитанная на мужскую руку и мужской замах, от которого у противника раскалывается череп, а что-то более подходящее для рук, которые не держали в жизни ничего тяжелее гусиного пера для писем. Подберут в Нассау что-нибудь подходящее, на оружейном рынке или у скупщика. Только на этот раз без бронзовых чудес прусского мастерства — будет стальное честное оружие, которое не сломается после первого удара.

[indent] — Да, и кстати. Вы сказали, что мисс Тернер заслужила кровью свое место в команде. Чью же кровь придется пролить мне?

[indent] Сол же делает знак жестом, что достаточно, можете опустить оружие, на сегодня хватит, и слегка удивлённо приподнимает брови, не ожидая, что беседа вновь вернётся к мисс Тёрнер, которая не даёт Долорес покоя — ну как же, женщина-пират, живое свидетельство того, что можно иначе, что существует путь между корсетом и саблей. Сол только хмыкает: таких девушек, как Долорес, Тёрнер ест на завтрак, обед и ужин, не запивая ромом и не морщась. А уж сколько монет Тёрнер спустила на компенсации ущерба в борделях портовых городов от Нассау до Тортуги одному богу известно, а бог в эти порты не заглядывает. Маман борделей — те крепкие предприимчивые дамы, управляющие своими заведениями с хваткой адмиралов и деловитостью банкиров, — просто обогатились на этой женщине, которая заходила выпить, а уходила, оставив за собой сломанную мебель и побитых девиц, каждая из которых получала компенсацию из жалованья Тёрнер. Но за неё всегда платил Рид, потому что Тёрнер — его правая рука, и нет, не жена и не любовница, а что-то другое, что Сол не может понять, потому что отношения Рида и Тёрнер не влезают ни в одну из категорий, придуманных человечество для описания связей между мужчиной и женщиной. Боевое товарищество? Взаимная зависимость? Двуглавая змея, у которой одно тело и два характера, каждый хуже другого?

[indent] В любом случае, Мишель парадоксально и лучший, и худший пример для подражания для молодой фройляйн.

[indent] — Любой кровью, — наконец говорит Сол, уже тихо и с улыбкой скорее горькой, чем озорной. — Сойдёт любая, кто решит, что ваша жизнь ничего не стоит, и кому вы докажете обратное. Но только не на борту — драки запрещены кодексом.

[indent] На неприятный вопрос — неприятный ответ. Потому что она обречена замарать руки. Не «может быть», не «когда-нибудь», не «если повезёт», а обречена, если хочет выжить и дожить до того момента, когда ты сдержишь обещание и высадишь её в безопасности. Потому что между этим вечером и тем счастливым днём свободы лежит целое море, и в этом море плавает всё, чего боятся люди, никогда не выходившие за пределы своих бальных залов: шторма, мели, военные фрегаты, другие пираты и мужчины, которые не видели женщину месяцами. И в каждом из этих случаев между «жива» и «мертва» будет стоять не ум, не хитрость и не танцевальная грация, а клинок и кровь на её руках.

[indent] — Можете даже во сне представить, кто был бы первым в очереди на кровопролитие, — продолжает Соломон уже небрежнее. — А завтра, после всех ваших дел и чаепитий, займёмся практикой.

[indent] Сол смотрит на свечу, которая доживает последние минуты, на карты, испещрённые пометками и цифрами, на окно и темноту за ним, в которой не видно горизонта. Нассау будет завтра, а сейчас нужно подтвердить курс, проверить вахту и просигналить фонарём «Миротворцу» в кильватере: «Держи дистанцию, не отставай, но и не приближайся». Ночь длинная, а работа не спит.

[indent] — Но сейчас я вынужден покинуть вашу компанию, насколько бы забавной они ни была, — вздыхает он с сожалением, настоящим или притворным — Сол сам не уверен, каким из двух. — Располагайтесь где удобнее.

[indent] Он кивает на койку, привинченную к стене и застеленную тонким матрасом и шерстяным одеялом, которое пахнет морской солью после стирки: Сол один из немногих людей, стирающих постельное бельё, что делает его, по мнению команды, либо чистоплюем, либо безумцем, но по скромному мнению самого Сола — просто человеком, не желающим делить койку с блохами, — и потом переводит взгляд на гамак, подвешенный между двумя дубовыми опорами рядом с окном, где сам чаще засыпает крепче, убаюканный качкой внутри другой качки. Соломон проходит мимо Долорес к двери, и на ходу, не останавливаясь и не замедляясь, просто мимоходным будничным жестом кладёт руку ей на плечо.

[indent] —  Надеюсь, завтра у нас будет такой же плодотворный на успехи день, мистер Дориан. А теперь — добрых снов. Меня не ждите, я буду после полуночи.

[indent] И он выходит из каюты, тихо закрывая за собой дверь. Шагает по коридору к трапу, потом вверх, ступень за ступенькой, и выходит на палубу, в ночь и ветер, в темноту, где звёзды рассыпаны по небу. Сол поднимает глаза к ним, находя взглядом Полярную — курс на Нассау, и завтра к полудню они будут там, и начнётся нечто новое. Торговцы, контрабандисты, покупатели, монеты, доля, ром, берег и свобода. И Долорес с её секретом, который стоит дороже всей добычи в трюме.

[indent] Ночь приходит на «Para Bellum», а работа всё не кончается и не кончается.

[indent] Сначала — дела. Курс на Нассау проложен по карте циркулем и линейкой, Марк как старпом проинструктирован, вахты расставлены, «Миротворец» в кильватере держится покорно, а добыча пересчитана дважды — один раз с Ридом под взаимные взгляды, которыми можно ножи точить, один раз самим Солом, потому что доверяй, но проверяй, а лучше — проверяй, проверяй ещё раз, а потом не доверяй вовсе и пересчитай в третий раз. Опись составлена набело ровными столбцами цифр, каждая из которых — обещание монет, которых пока нет. Раненые осмотрены, и Дэвис всё ещё горит в лихорадке, пропавший в бреднях на голландском, которого никогда не знает (удивительно, какие языки открываются человеку на пороге смерти), а корабельный врач всё так же мудро качает головой и изрекает «посмотрим», что в переводе означает «заказывайте доски на гроб, но не торопитесь».

[indent] И только потом, далеко за полночь, когда звёзды перевалили зенит и вахта сменилась дважды, Сол спускается в каюту, тихо отворяя дверь и замирая на пороге.

[indent] Долорес спит.

[indent] На койке, не в гамаке — она выбрала койку, и это разумно, ибо гамак есть искусство, постигаемое неделями и оплачиваемое синяками, а первая ночь непосвящённых традиционно заканчивается знакомством лица с палубой. Она спит, и в темноте различимы лишь тёмные кудри на подушке да линия плеч, мерно вздымающихся и опадающих в ритме дыхания во сне, что само по себе заявление: либо она ему доверяет — сомнительно, либо слишком вымотана, чтобы бояться — вероятнее, либо понимает, что мёртвый капитан ей бесполезен — вот это уже похоже на правду.

[indent] И это так… странно.

[indent] Потому что в каюте слышно чужое дыхание. И за сколько лет Сол отвык от этого звука? С тех самых пор, как стал капитаном и обрёл каюту в единоличное владение — та ещё роскошь, за которую любой матрос продал бы половину доли и всю бессмертную душу: отдельные четыре стены, право засыпать и просыпаться в тишине, без храпа соседа, без чужих локтей под рёбрами, без ночного концерта из стонов, бормотания и звуков, которые издаёт тело тридцати человек, спящих впритык. До этого всего — трюм, где приватность была понятием столь же сказочным, как честный таможенник или трезвый ирландец. А потом — каюта и тишина.

[indent] И одиночество, которое ты из гордости приучил себя называть покоем, потому что называть подобные вещи их настоящими именами — привычка, ведущая к меланхолии и пьянству.

[indent] И вот опять — чужое дыхание под боком.

[indent] Непривычно, но язык не повернётся назвать это неприятным. Скорее напротив: в этом ровном чужом дыхании притаилось нечто баюкающее из той забытой жизни, где спать в одиночку было не правом, а несбыточной грёзой, и засыпать под дыхание ближнего значило быть дома, насколько у Сола вообще когда-либо водился дом.

[indent] Свечу он не зажигает, просто двигающийся в потёмках по памяти — каюта своя, изучена до последнего сучка в половице. Соломон стягивает сапоги, ставя у переборки бесшумно, и скидывает камзол на крюк. Перевязь с оружием ложится на спинку стула в пределах вытянутой руки, ибо привычка и на корабле уснуть без клинка под рукой значит уснуть в последний раз и проснуться уже в сундуке Дэйви Джонса. Соломон забирается в гамак, и тот привычно прогибается под весом, обнимая и принимая форму тела и начинает свою колыбельную: качка внутри качки, океан качает корабль, корабль качает гамак, гамак качает Сола, и так до самого дна мироздания, где, должно быть, что-то качает и сам океан. Сол стягивает шляпу, кладя её на лицо широкими полями вниз — будет его бастионом против утреннего солнца, которое непременно прорвётся в окно и попытается украсть жалкие часы сна, что Сол ещё надеется урвать.

[indent] И он засыпает, не опасаясь, что Долорес перережет ему горло, пока он беззащитен. А ведь могла бы — оружие на стуле, лицо прикрыто шляпой и всего три шага нужно сделать. Могла бы, но не станет. Сол это знает — не сердцем, сердцу он давно разучился доверять, а из прозаичной логики: живой Сол ей дороже мёртвого ровно настолько, насколько обещание высадить её в безопасной гавани дороже трупа. Их связывает не приязнь — её ещё предстоит заслужить, а взаимная корысть, которая надёжнее любви, ибо любовь капризна и переменчива, а корысть честна и предсказуема как прилив.

[indent] Сол засыпает под чужое дыхание — и впервые за годы спит крепко, без снов и кошмаров.

~

[indent] А утро наступает для Соломона подобно абордажу: внезапно, насильственно и с полным пренебрежением к его согласию.

[indent] Свет божий разделил человечество на два враждующих племени: есть те, кто восстаёт с рассветом, бодрый и полный сил, готовый покорять моря и доводить окружающих до зубовного скрежета своей утренней лучезарностью. И есть твари сумеречные, которые расцветают к закату, мыслят ясно к полуночи и соображают лучшие свои планы давно после заката, когда остальной мир уже храпит. Рассвет для Сола есть форма насилия — ежедневного и повторяющегося, а ещё не имеющего срока давности злодеяния природы против его бренной плоти.

[indent] Во что только не веруют моряки. Один — в Кракена, исчадие глубин со щупальцами в обхват грот-мачты, утягивающего корабли и пожирающего экипаж живьём. Другой — в «Летучего голландца», где каждый член команды становится частью корабля. Третий — в проклятое золото, обращающее живого в мертвеца, осуждённого на вечный город. Четвёртый — в морскую ведьму, повелевающую приливами и видящую чужие судьбы. Но всё это сказки и байки, рассказанные шёпотом под скрип снастей. Сол не верит ни единой и уж точно никогда не уверует в самую несбыточную из всех легенд: что однажды Соломон Вайс проснётся до полудня бодрым, отдохнувшим и довольным жизнью. Это противоречит мирозданию глубже, чем Кракен, «Голландец» и проклятое золото, вместе взятые и помноженные на ведьму.

[indent] — Вставайте, капитан. Солнце встало, вставайте и вы, — раздаётся над ухом слишком бодрый голос для этого противного часа.

[indent] Сол не шевелится. Шляпа всё так же лежит на лице, а под шляпой — благословенная тьма, где ещё можно тешить себя надеждой, что утро — это грязная сплетня, распускаемая жаворонками. Из-под шляпы доносится звук — нечто среднее между стоном умирающего и проклятием на неведомом наречии, приглушённое полями шляпы, но безошибочно переводимое как короткое чувственное и бесконечно страдальческое «нет».

[indent] — Который час… — выговаривает Сол наконец хрипло, и это скорее приговор мирозданию, чем вопрос.

[indent] Сол сдвигает шляпу, щурясь от света, заливающего каюту ужасным утренним солнцем, и смотрит на Долорес посреди этого золота — в рубахе и бриджах, бодрую и выспавшуюся, а ещё возмутительно сияющую в солнечных лучах. Сол садится в гамаке — манёвр, требующий координации канатоходца — и проводит ладонью по лицу. Волосы у него стоят дыбом, на щеке краснеет отпечаток шляпной ленты и всякого намёка на грозный вид нет и в помине.

[indent] — Я предупреждал, что буду после полуночи, — бормочет он, нашаривая сапог. — Но не давал клятвы, что до полудня буду... разумным.

[indent] Сол плещет в лицо холодной водой из кувшина, и вода делает то, чего не добились ни сон, ни голос Долорес: возвращает его в мир живых. И то частично, где-то на четверть, и то по самой щедрой оценке.

[indent] Камзол с крюка. Перевязь со стула и через плечо. Волосы собрать, стянув их шнурков. Шляпа — венцом на голову. И с каждой деталью одеяния Сол собирается из утреннего недоразумения обратно в капитана, хотя продолжает всё ещё зевать и старается проморгаться.

[indent] — Кофе, — изрекает он, обращаясь к Долорес. — Сперва кофе. Потом — Нассау.

[indent] И вскоре палуба уже встречает их встречает солнцем, ветром и землёй на горизонте.

[indent] Нассау виднеется в утренней дымке: низкий зелёный остров с белой каймой пляжа и тёмной сыпью строений, прилипших друг к другу к берегу безо всякого плана и порядка словно ракушки к гниющему днищу. Гавань широкая и мелкая, прикрытая от открытого моря рифами, и в ней стоят десятки кораблей всех мастей: щёгольские шлюпы и великолепные бриги, потрёпанные рыбацкие посудины, суда на якорях и фрегаты с дырами от ядер в корпусе. Лес мачт, паутина снастей и лохмотья флагов — и все они чёрные. Нассау, столица пиратства и город, выстроенный из кораблей, краденого кирпича и полного презрения к закону. Здесь нет губернатора, нет гарнизона, нет петли для своих, но для чужих — сколько угодно. Золото на острове утекает сквозь пальцы быстрее рома, а ром льётся обильнее дождя. И над всем этим великолепием стоит такой смрад, что запах чувствуется издалека: рыбьи потроха, дёготь, дым костров, спиртовой перегар, гниль отлива, сладкая пряность специй с разгружаемых трюмов и дух солёных тел.

[indent] Соломон раздаёт указания, и тон его уже приказной — кофе совершил своё ежеутреннее чудо.

[indent] — Грэй! В гавань, якорь у южной косы и подальше от чужих бортов. «Миротворца» — под бок и под присмотр. Никого на него без моего слова не впускать.

[indent] Боцман гаркает команды, и палуба вскипает движением, а Сол видит, как Рид уже ждёт у грот-мачт, и между ними привычно сгущается знакомое напряжение. Но дело есть дело, и капитан с квартирмейстером обязаны работать вместе, какая бы кошка между ними ни пробежала.

[indent] — Дэвису нужен настоящий лекарь, а не наш мясник, — говорит Сол, кивая в сторону каюты, где отсыпается раненый канонир, и говорит как можно громче среди шума палубы, чтобы команда слышала его отчётливо. — Найди его за любые разумные деньги. И займись «Миротворцем»: что снять на ремонт, что пустить с молотка. Корпус, мачты, такелаж, пушки — оцени и составь список. Раненым — уход. Команде — увольнительные посменно, чтобы корабль не остался голым.

[indent] Рид слушает, кивая и потирая подбородок задумчиво. Дела весомые и насущные, дела, от которых не отмахнёшься небрежным жестом — и господин квартирмейстер принимает их, иначе отказаться от настоящего труда значило бы выдать, что ему по вкусу больше не работа, а власть, а столь откровенно показывать карты мистер Рид пока не готов.

[indent] Гляди, что ты творишь, и любуйся, ибо это почти изящно. Ты даёшь ему работу — настоящую, тяжкую и важную, такую, что займёт его руки, время и желчь. Хирург, разбор «Миротворца», раненые и увольнительные. Дела, выглядящие как доверие — «вот тебе, квартирмейстер, серьёзное поручение, и ты головой отвечаешь перед командой». Но в этих делах нет денег — финансы и сбыт ты держишь при себе. Нет людей — вербовку ты не отдашь ему даже под пыткой, потому что каждый новый матрос это голос, а голоса в твоём шатком положении дороже испанского золота, и набирать их должен тот, кому они после будут верны — то есть ты. А мистер Рид при деле и в то же время отрезан от двух вещей, решающих исход всякого бунта: от золота и от людей.

[indent] — Вербовку беру на себя, — роняет Сол как нечто само собой разумеющееся. — Новички сперва через меня, а после уже вместе обсудим кандидатов.

[indent] Рид смотрит и молчит мгновение-другое, потому что возразить не на что — отбирать команду есть капитанская привилегия, освящённая обычаем. И потом он всё же кивает, но Соломон видит в этом жесте скорее отложенный счёт, который ведёт его квартирмейстер в голове и однажды предъявит к оплате с процентами.

[indent] — Как скажешь, капитан, — произносит Рид наконец и удаляется к своим хирургам, мачтам и раненым — весь при деле и без рычагов.

[indent] Одной головной болью будет меньше — и пора разбираться со следующей проблемой.

[indent] Сол прячет за пазуху перепись добычи и берёт Долорес под локоть.

[indent] — За мной, мистер Дориан, сегодня вы трудитесь по призванию.

[indent] Шлюпка сходит на воду, и гребут они к берегу вчетвером — Сол, Долорес и двое матросов на вёслах, из тех девяти, чья верность пока не вызывает у Сола изжоги. Берег становится всё ближе с его мостками, лодками и тем самый портовый запахом, обрушивающимся на новичка как девятый вал. И наконец они ступают на землю Нассау и углубляются в его улочки между крепких, ветхих домов, лачуг и разбитых палаток, мимо таверн и лотков с краденым добром, разложенным перед покупателями, мимо женщин, чьё ремесло не нуждается в вывеске. Идут среди матросов, шлюх, торгашей, нищих и карманников, мимо одноногого старика, на плече которого восседает попугай и сквернословит на трёх языках разом. У одного из лотков — тот, который с фруктами — Сол приостанавливается.

[indent] — Я, между прочим, не шутил про сладкое, — улыбается он, перебирая апельсины и поспелее. — Точнее, шутил, но теперь — нет.

[indent] Сол расплачивается медью, не торгуясь, что для пирата почти неприлично, и протягивает один апельсин  Долорес, а второй принимается чистить на ходу, наслаждаясь солнечным запахом, пока не переходит к делу, наклоняясь к Долорес и вполголоса, на ходу, для одних её ушей, говорит:

[indent] — Вот и настал час, когда мы идём проверять, правду вы мне сказали или солгали, — Со улыбается, пока отправляет в рот дольку апельсина — сладко-кисло, сочно и просто хорошо, чудесные апельсины, свежие.

[indent] И тут же останавливается, тормозя их обоих, когда где-то справа двое матросов вылетают в драке, сцепившись как оты, и один уже тянется к ножу — обыденность, которая не стоит особого внимания, всего лишь нужно обойти и продолжить беседу

[indent] — Мы сейчас заглянем к человеку по имени дон Эстебан Сальгадо. Он скупщик, который берёт добычу и сбывает её дальше. Но соль в том, что про испанские воды он знает больше самих испанцев — у него есть свои люди везде: на их палубах, в их портах, при их писарях. Он торгует не только товаром, но знанием. А знание, мистер Дориан, самый дорогой груз на свете и самый скоропортящийся.

[indent] Мимо проносится стайка чумазых ребятишек, и Сол рефлекторно прижимает локтем то место под камзолом, где хранит опись и кошелек во внутреннем кармане — портовый инстинкт, выработанный поколениями обворованных.

[indent] — И сейчас мы идём продавать груз с «Миротворца» — и попутно проверять ваш маршрут. Но есть одна проблема.

[indent] Сол откусывает ещё дольку, наслаждаясь, и щурится на солнце, посильнее сдвигая шляпу на лоб, чтобы не слепило.

[indent] — Спросить впрямую — «где пройдёт богатый испанец» — нельзя, сами понимаете. Дон Сальгадо мигом поймёт, что мы хотим наводку, и тогда либо вцепится клещом, требуя долю, либо перепродаст сведения тому, кто заплатит больше. И погонится за тем испанцем половина Нассау, а вторая половина за испанские же деньги шепнёт испанцам, что на них открыта охота. Утечка похоронит всё.

[indent] Они огибают перевёрнутую телегу, с которой кто-то торгует пистолетами сомнительного происхождения и ещё более сомнительной надёжности.

[indent] — Потому зайдём с тыла, — Сол почти приканчивает свой апельсин и смотрит на постельную дольку, а после пожимает плечами и отдаёт её Долорес. — Помните «Санта-Марию»? А нет, не помните, вас там не было. В общем, «Санта-Мария», эскорт, которого не должно было быть, четверо моих покалеченных и пустые трюмы. Сальгадо об этом знает наверняка — чужие провалы его хлеб, особенно провалы на испанцах. И в его глазах не будет ничего естественней капитана, который теперь выпытывает, где они ходят, чтобы держаться от них подальше. Осторожность погорельца. Так что будем слушать, каких вод избегать, и сверять, сойдётся ли его рассказ с тем, что вы углядели на картах. Согласны с таким планом? Если нет, то я вас с удовольствием выслушаю.

[indent] Он останавливается, пропуская перед собой тачку, нагруженную тюками шерсти, и поворачивается к Долорес, глядя на неё предельно серьёзно.

[indent] — И последнее: Сальгадо — испанец, родная речь. В какой-то момент он может перейти на чистый кастильский и… попытаться вас перекупить. Скупщики падки на полезных людей, а переводчик о четырёх языках — товар ценный.

[indent] И добавляет небрежно, мимоходом, тоном, каким сообщают о погоде или о цене на солонину:

[indent] — Я в испанском не силён, хотя и пытаюсь освоить. «Rendirse», «manos arriba», «¿Dónde está el capitán?», «sí», «no» — весь мой лексикон, ровно на один абордаж. Так что если Сальгадо перейдёт на испанский — вы моя единственная нить.

[indent] Ложь, конечно. Соломон обязан знать испанский — и он знает. Не как дон Сальгадо, который на досуге читает поэтов и плетёт из слов кружева, но довольно хорошо, чтобы легко беседовать, торговаться, чуять угрозу, разбирать судовые бумаги, угрожать, соблазнять и ловить суть на лету. Испанский, добытый на захваченных палубах, в портах, из уст своей команды и на допросах пленных — и Сол сейчас объявляет Долорес, будто глух к нему как треска. К чему? К тому, что если дон Сальгадо перейдёт на кастильский — а он перейдёт, Сол в этом уверен, такое происходит каждый раз, и каждый раз Сол делает непонимающее лицо и вежливо просит изъясняться на английском — и если Долорес заторгуется о собственной жизни за его спиной, исказит перевод и скажет лишнее, Сол услышит. Капкан заряжен, приманка — его притворное невежество. Потому что вчера она уже поиграла в глупость — и сейчас его очередь разыгрывать скудоумие.

[indent] Улочка расширяется, и в её устье вырастает дом — настоящий дом в два этажа, под черепичной кровлей и большой с дверью, окованной железом, нелепо добротный для Нассау. Вывески нет — кому надо, тот и так знает дорогу, но у входа подпирают стену два молодца с мушкетами.
Перед ними лавка дона Эстебана Молины.

[indent] Сол замирает перед дверью, одёргивает камзол и Бросая последний взгляд на Долорес — на «Дориана», переводчика, чьё слово сейчас ляжет на весы и чья судьба качнётся вместе с ними: правда ли то, что она наплела про испанский корабль или же это искусная ложь испуганной девицы.

[indent] — Готовы, мистер Дориан?

[indent] И толкает окованную дверь.

[indent] Дон Эстебан Сальгадо оказывается человеком, при виде которого первое слово, всплывающее в голове — «много». И второе слово — тоже «много». И третье, если присмотреться.

[indent] Много во всех смыслах, направлениях и измерениях. Много плоти, разлившейся по креслу подобно тесту, перевалившему через край квашни. Много ткани — винно-красный камзол из настоящего лионского бархата, расшитый золотой нитью и с кружевом на манжетах. Много золота — перстни на пальцах-колбасках, впившиеся в плоть так основательно, что снять их теперь, как подозревал Сол, удалось бы разве что не без участия тесака. Много трапезы на столе — серебряное блюдо с виноградом и фигами, тарелка с дичью в винном соусе, паштет, оливки, белый хлеб, какого в Нассау не сыщешь, головка сыра и графин вина, а не рома — дон Эстебан ведь выше матросского пойла. И много пота, несмотря на распахнутые ставни и стоящего рядом служку с опахалом, но дон Эстебан потел обильно, промокая лоснящийся лоб кружевным платком.

[indent] И легко дать этой туше себя одурачить. За пухлыми ручками, сальным блеском щёк и добродушной одышкой прячутся два глаза с цепким взглядом как у крысы, которая выжила в трюме, где сдохли все её собратья, сожрав их. Сальгадо не пьёт ром не потому, что не любит — просто ром пьют те, кто рискует, а дон Эстебан не рискует ничем, кроме несварения. Сальгадо не пират, и он ни разу в жизни не лез на абордаж, не подставлял глотку под чужую сталь и не нюхал пороху иначе как из любопытства. Он сидит в прохладе и безопасности, одетый в бархат, и жиреет на крови, которую проливают другие, скупая добытое за треть цены и сбывая за тройную. И роскошь его — настоящая. Не та пиратская мишура, содранная с чужого трупа и нацепленная поверх рубахи, а роскошь человека, который никогда в жизни не ложился спать голодным и твёрдо намерен умереть с набитым брюхом.

[indent] — ¡Capitán Weiss! — Сальгадо раскидывает руки, насколько дозволяет окружность. — Друг мой! Сколько воды утекло! Садитесь, садитесь, не стойте в дверях точно сборщик податей! Вина? Риоха, не та конская моча, что цедят в портовых ямах. Ну же! Как поживаете? До меня, знаете ли, доходили... разные слухи.

[indent] Сол садится, принимает бокал (ведь отказаться значит оскорбить, а оскорблять скупщика прежде сделки — всё равно что плевать в колодец, из которого собираешься пить) и пьёт неспешно — вино и впрямь хорошее, дон Эстебан не солгал хотя бы в этом. Они обмениваются новостями любезно: чей бриг сел на риф у Андроса, кого вздёрнули на площади в Порт-Ройале под улюлюканье толпы, какой налёт обернулся золотом, а какой лишь новыми трупами, и Сальгадо говорит много, а жуёт ещё больше.

[indent] Затем — дела, и Сол выкладывает опись на стол, с грузом «Миротворца», расписанный столбцами: фламандское сукно, специи, табак в тюках, мешки кофейных зёрен и столовое серебро с клеймом Ост-Индской компании, товар, который не выложишь на прилавок при свете дня. Сальгадо изучает список, шевеля влажными губами, и его пальцы выстукивают по столешнице ритм подсчёта. Торг разворачивается неторопливый и обстоятельный — дон Эстебан стенает о тяжких временах и о рухнувших ценах, Сол парирует качеством товара и ленивым упоминанием, что в двух лавках отсюда дают больше. Но к середине беседы уже есть хоть какие-то предварительные договорённости, а цена названа и руки почти пожаты. Завтра будет погрузка и золото в карманах.

[indent] И вот Соломон заводит речь о главном:

[indent] — К слову о водах, дон Эстебан, — Сол вращает бокал, любуясь, как свет играет в рубиновой глубине. — В мае навестил я одних кастильцев, «Санта-Мария». Хорошее судно, но дурной нрав. Эскорта по всем приметам быть не должно было, но, увы, он был. Ушёл я оттуда с пустыми трюмами и парой свежих ранений в команде

[indent] — Да, слышал, другой мой. Прискорбная вышла история, — Сальгадо не отвлекается от фиги, отправляя её в рот, и продолжает, не переставая жевать: — Кастильцы нынче кусаются. Не те пошли испанцы, что прежде, измельчал народ, но зубы отрастил. Ваш канонир, кажется, пострадал?

[indent] Разумеется он слышал. Знать, кто, кого, где и с каким исходом напал на испанский корабль — его хлеб, масло и вино в придачу. И теперь твой интерес к испанским водам ложится в его картине мира туда, куда должен лечь: осторожность капитана, который понёс потери, напоровшись на противника сильнее. Ничего, что заставило бы крысиные глазки сузиться. Пока хорошо, пока всё идёт как по маслу.

[indent] — Да, потерял ногу, — подтверждает Сол скорбно. — Так вот, дон Эстебан, не хотелось бы повторения этой поучительной истории. Подскажите, каких вод сторониться честному... — губы на секунду трогает усмешка, — ...труженику моря вроде меня?

[indent] И вот тут всё и начинается.

[indent] Сальгадо в какой-то момент соскальзывает на испанский, обращаясь то к Солу, то к Долорес стоящей чуть позади, как подобает переводчику при капитане. И Сол надевает личину дурака: лицо скучающее, хотя и чуть напряжённое, когда он слушает чужую тарабарщине и кротко ожидает, когда же ему растолкуют. Палец выстукивает по столу с оттенком вежливого нетерпения, что должен говорить: «ни черта не понимаю из вашей трескотни, переведите уже, сделайте милость».

[indent] Но зато Соломон слушает беседу Долорес и Сальгадо с настоящим интересом.

[indent] И наблюдает, как дон Сальгадо общупывает в беседе милого переводчика со всех сторон. Кто таков, откуда родом, где наловчился болтать по-испански, не желает ли сменить хозяина на кого посолиднее, побогаче и потолще? Скупщики падки на полезных людишек, а мистер Дориан — лакомый кусочек, такого не на каждом углу подберёшь. И Сол слушает, как Долорес отвечает, всё так же продолжая постукивать пальцем по столу — тук-тук-тук, метроном притворного скудоумия. А затем  слышит, как Долорес принимается живописать дону Эстебану безрадостное будущее капитана Вайса. Дни его сочтены, команда ворчит, бунт зреет, и человеку с головой на плечах самое время прибиться к тому, за кем будущее — то есть к дону Эстебану, у которого и злато, и вес, и стол ломится от трапезы и с которым не пропадёшь.

[indent] И Соломон старается не выдавать, насколько погано ощутить, как его предают и продают с потрохами, как за его же спиной Долорес торгует его шкурой перед жирным пауком. Но он терпеливо ждёт, чем кончится этот спектакль, и попивает вино, разглядывая богатый интерьер и обмениваясь сочувствующим взглядом со служкой, всё ещё трудящимся опахалом.

[indent] А потом до Сола доходит, к чему ведёт Долорес. И это красиво до неприличия, умно настолько, что Сол с трудом удерживает постное лицо, с трудом сдерживая восхищение восхищение её умом, и отправляет в рот виноградинку, чтобы как-то скрыть эту неуместную эмоциях под видом наслаждения трапезой,  пока Долорес роняет небрежно оскорбительную для испанского знатока чушь.

[indent] — ¡No, no, no, muchacho, qué tontería! — Сальгадо машет рукой, подбородки следом колышутся возмущённой волной, и поправляет брезгливо, упиваясь собственным всезнанием, но тем самым выкладывая верные сведения — те самые, что Сол слышал от Долорес на корабле.

[indent] Сошлось.

[indent] Вот оно. Она не лгала. Маршрут — золотой и настоящий. И она доказала это, вынудив знатока самолично из чистейшего профессионального тщеславия выложить координаты на блюде. Скормила ему ложь, чтобы он выплюнул правду. Это не хитрость портовой девки, а работа мастера, и ты бы не сделал чище.

[indent] — Синьор Сальдаго сказал, что мы не правы в маршруте, капитан Вайс. Сальдаго мне сказал, что испанцы обходят те воды.

[indent] Ой блядь, а вот это было лишним. Рано Соломон обрадовался и очень рано перехвалил мысленно Долорес. Или она это специально сделала?.. Ну да, конечно специально, чтобы он не расслаблялся — с ней вообще не расслабишься, и это и комплимент, и проклятие ей.

[indent] А дон Эстебан Сальгадо наливается багрянцем. Сперва лицо — от щёк ко лбу, потом шея в складках, а сдаётся и всё необъятное тело под бархатом. Прозрение обрушивается на него как девятый вал на юнгу: сопляк-переводчик провёл его, дона Эстебана Сальгадо, в его собственном доме. Стол взлетает, опрокидываясь с грохотом, и блюда — графин с вином, птица в соусе, виноград, оливки, сыр — всё летит на пол лавиной серебра и трапезы, а риоха растекается по доскам кровавой лужей. Сальгадо вскакивает с прытью, немыслимой для такой горы, и ревёт на адской похлёбке испанского и английского, брызжа слюной и проклятьями:

[indent] — ¡Hijos de la gran puta! ¡Me cago en vuestros muertos,  en el coño de la madre que os parió! Ты, щенок, ублюдок безродный, hijo de perra! A traitor's rat! Головы обоих на пики насажу, чтоб чайки их жрали! ¡Os voy a destripar como a peces! Выпотрошу обоих и скормлю свиньям, а свиней — собакам! ¡Fuera! Вон из моего дома!

[indent] Долорес ныряет за спину Сола, будто прячась от вздыбившегося из травы питона, а рука Сола летит к поясу; тело откликается прежде, чем голова успевает вставить слово, и ладонь уже ложится на рукоять пистолета — и замирает. Потому что палить в скупщика посреди его же лавки, под окнами которой подпирают стену двое молодцов с мушкетами, это не выход, а уж скорее вход в парадные ворота в неприятности такого калибра, что ничего уже не поможет.

[indent] Ладонь соскальзывает с рукояти, и Сол поднимает обе руки в жесте миролюбия, насквозь фальшивом и оттого почти оскорбительном

[indent] — Дон Эстебан, — говорит он мягко и учтиво, пока медленно отступает к двери, подталкивая Долорес к выходу и сам не разворачиваясь к туше спиной, ибо спина — последнее, что подставляют осатаневшему человеку с битой посудой под рукой. — Вышло прискорбное недоразумение.

[indent] Графин — первый из уцелевших — проносится в воздухе и разлетается о стену в полуметре от головы Сола, орошая их с Долорес кастильским вином.

[indent] — Мой переводчик молод и пока не понимает, что подобные коммерческие тонкости не озвучивают вслух, — Сол перехватывает Долорес за плечо, задвигая ещё дальше себе за спину и пряча её от куриной косточки, летящей им вслед под поток испанского мата, и нашаривает свободной рукой дверную ручку. — Я непременно его высеку. Дважды, для надёжности.

[indent] Сальгадо изрыгает нечто о том, куда дону капитану надлежит засунуть свои розги и что стоит сделать с доном переводчиком ими же, и присовокупляет анатомические подробности, делающие честь его воображению.

[indent] — Что до сделки, — Сол уже на пороге, дверь за спиной приоткрыта, а в дверной косяк влетает финик, пущенный с неожиданной меткостью. — Я не смею настаивать и зла не держу. Море велико, дон Эстебан, хватит места и вашей милости, и моей скромной персоне.

[indent] Второй летящий графин Сол встречает уже снаружи — тот разлетается о захлопнувшуюся створку там, где четвертью секунды ранее пребывала его голова.

[indent] — Вино было отменное! — доносится сквозь дверь. — Кланяюсь тому, у кого вы его купили!

[indent] Сол с Долорес бегут вниз по лестнице, а потом наконец оказываются на улице у порога лавки дона Сальгадо — целыми, невредимыми и сухими — ну, почти сухими, если не считать кастильского вина в волосах. Но сделка — прахом, скупщик — потерян, мосты — сожжены до углей и развеяны над гаванью. Вот цена, которую Долорес выложила за подтверждение маршрута. Цена немалая, но маршрут заверен печатью самого сведущего болтуна в Вест-Индии. И если испанское золото выгорит, дон Эстебан Сальгадо усохнет до досадной, но пустяковой строчки в книге воспоминаний. Так что к такой потери нужно отнестись разве что философски, Сол сможет, он это умеет — у него богатая практика по части потерь.

[indent] — Это было красиво, признаю, — признаёт он, с ухмылкой глядя на Долорес, и игриво пихает ее локтем в бок. — Но вы меня с ума сведёте однажды своими трюками. 

[indent] Ну что за невозможная женщина, глаз от неё не отвести, даже залитой вином и чертовски усложнившей сегодня Солу жизнь. 

[indent] Другого скупщика они отыскивают на дальнем краю гавани: тощего голландца по имени Деккер, у которого нет ни перстней, ни бархата, ни брюха, ни тщеславия — зато есть склад, амбарная книга и сундук с наличностью. Деккер оглядывает опись блёклыми рыбьими глазами, цедит цену чуть пожиже той, что предлагал Сальгадо, и на том всё. Сол соглашается: время дороже горсти лишних монет, а после спектакля у дона Эстебана отрадно иметь дело с человеком, который не швыряется графинами и не сулит скормить свиньям. Утром люди Деккера явятся за грузом, расчёт уже будет по факту погрузки.

[indent] Где-то посреди дня их вылавливает в людском месиве матрос с «Para Bellum» — он продирается сквозь толпу, отыскивает и докладывает, запыхавшись: мистер Рид отыскал для Дэвиса настоящего костоправа, не их коновала, что лечит людей по конскому разумению. И сует в руки Сола записку, на которой острым ридовскими почерком сияет перечень работ по «Миротворцу», и прикидка, что снять на нужды, что что продать, и оценка сроков, а внизу размашистая приписка: «Управлюсь к завтрашнему вечеру, не ранее. Р.»

[indent] До завтрашнего вечера Рид увяз по уши, по горло, по самую макушку — в потрохах «Миротворца», в мачтах, реях да лекарях. А значит, в твоём распоряжении без малого сутки, когда господин квартирмейстер плетёт не заговоры, а считает смету на корабельный лес. Крохотная передышка в осаде, не транжирь её.

[indent] Сол кивает гонцу, прячет записку и оборачивается к Долорес:

[indent] — На корабль вам нельзя, — Сол останавливается, придерживая её за плечо, когда мимо протискивается пьяный канонир с чужого судна, тащащий под мышкой визжащую свинью неясного происхождения. Сол пережидает, провожает взглядом, и после продолжает: — Вы юнга, у которого есть монета в кармане, молодость в жилах и несколько месяцев воздержания за плечами.

[indent] Перед ними из дверей вываливается компания пиратов, гогочущих над чем-то своим, и Сол пережидает, пока они схлынут, и смотрит на прилавок с фруктами, выбирая те, что послаще.

[indent] — И если вы вернётесь на борт спустя пару часов — трезвый, нетронутый и в гордом одиночестве, вывод будет соответствующим: вы не протянули и пяти минут. Или вовсе сбежали на полпути, поджав хвост.

[indent] Он подбирает с лотка апельсин, кидает торговцу монету, не глядя — давняя привычка платить не торгуясь за мелочи, одна из тех привычек, что и довели его казну до нынешнего плачевного состояния. Сол сворачивает в проулок поуже, кивком попросив держаться рядом.

[indent] — И такая репутация прилипнет к вам до скончания ваших дней. Так что снимем комнату, и на борту вы не покажетесь до утра. Во славу легенды.

~

[indent] Комната над таверной тесная — кровать, стол, два колченогих стула и единственное окно, за которым догорает день и разгорается ночной Нассау со всем его непотребством. Но тем не менее чистая настолько, насколько слово «чисто» вообще применимо в городе, выстроенном на песке, роме и краденом золоте посреди богом забытого острова. Сол велит подать наверх ужин, и хозяин, на удивление, не разочаровывает — монета блестят убедительно: жареная макрель с золотистой корочкой, холодный каплун, миска запечённого картофеля, белый хлеб, ломоть сыра, гроздь тёмного винограда и пара апельсинов, а ещё два щедрый чайник кофе и бутылочка рома, который туда можно подлить. Соломон отщипывает виноградины одну за другой — он питает к винограду слабость, тихую и постыдную, как все настоящие слабости — и раскладывает по столу бумаги: опись, расчёты, столбцы цифр, который выводил он в каюте при свече, и теперь сверяет с тем, что отвалил Деккер, с тем, что уволок Рид на починку, с долями команды и с расходами на берегу.

[indent] И что-то в цифрах не сходится.

[indent] Сол хмурится, пересчитывая, складывает столбец наново, ведя по нему виноградной веточкой вместо указки. Вычитает доли, прибавляет цену столового серебра и отнимает то, что ушло голландцу по сбитой цене. И всё равно не сходится, а среди расчётов зияет прореха, а цифры не желают мириться друг с другом. Сол трёт переносицу и смотрит на цифры так, словно те нанесли ему кровную обиду, увели жену и плюнули в кофе. Он откидывается на стуле, отчего тот жалобно скрипит, и, запрокинув голову к закопчённому потолку, вздыхает на беглом, без тени акцента испанском:

[indent] — Por favor, mátame de una vez. No entiendo por qué no cuadran estas malditas cifras.

[indent] И после опускает взгляд от потолка к Долорес, и в его глазах нет ни проблеска извинения, ни тени смущения, только спокойное, чуть насмешливое признание: да, он прекрасно понимает испанский и слышал всё, что Долорес наговорила там у Сальгадо, он слышал всё от первого слога до последнего проклятья.

[indent] Сол отщипывает виноградину, катая её во рту, и как ни в чём не бывало возвращается к английскому:

[indent] — Впрочем, вечер только начался, а на корабль нам не вернуться до рассвета.

[indent] Он берёт второй апельсин себе, поддевая кожуру ножом, и терпкий цитрусовый дух мешается с запахом кофе и моря.

[indent] — Я обещал вам уроки, пока мы на берегу.

[indent] Сол поднимает взгляд поверх несошедшихся цифр, остывающего кофе и всего, что осталось недосказанным, и протягивает долорес половину апельсина со снятой кожурой.

[indent] — Силы остались, фройляйн? Или дон Эстебан со своим летающим сервизом выжал вас досуха?

[indent] Только что были шпильки в адрес неумения сложить два и два, но вот уже фраза обрывается, а Долорес устраивается на кровати ко сну, не забывая напоследок подколоть Соломона как следует, чтобы не расслаблялся.

[indent] — И к слову, фройляйн, — говорит Сол негромко, в тот самый момент перед тем, как глаза Долорес сонно закрываются. —  Ваша добродетель в полнейшей безопасности. Вы, при всех своих неоспоримых достоинствах, попросту не в моём вкусе.

[indent] Браво, просто виртуозно. Ты сказал «не в моём вкусе» с такой убедительностью, что почти обманул сам себя — почти, на какую-то четверть секунды, — и тут же вспомнил, как полчаса назад любовался ею. «Не в моём вкусе», скажи это ещё раз. И ещё. Глядишь, к третьему разу мироздание поверит, даже если ты — нет.

[indent] Сол возвращается к делам, сгребающий бумаги и отодвигающий свечу в сторону, чтобы ему было хоть что-то видно на пергаменте, а Долорес же свет не бил в глаза. Потом, посидев ещё пару минут и пострадав над расчётами, только вздыхает и убирает вовсе бумаги в сторону — несошедшиеся цифры подождут до утра, а лучше — до того момента, когда их будет считать кто-нибудь, кто умеет это делать, и Сол с некоторым смущением подозревает, кто именно. И на этой грустной арифметической ноте он принимается обустраивать собственное ложе, которое, со всей очевидностью, развернётся не на кровати. Кровать — одна, о чём Соломон банально не подумал, когда брал комнату, а угроза перерезать себе горло при малейшем намёке на похоть прозвучала из уст фройляйн с такой деловитой убеждённостью, что Сол, повидавший немало людей, обещавших самые разные угрозы, отличил пустую браваду от подлинного намерения.

[indent] Так что придётся спать на полу. Свёрнутый камзол под головой, конечно, не пуховая перина, но Соломон спал и на куда более изобретательных поверхностях: на голых досках палубы, мокром песке отлива и в груде корабельных канатах, что по ощущениям было похоже на сон в объятиях осьминога, страдающего от одиночества. Пол так пол, но главное перед сном запереть дверь. И, поразмыслив с минуту, Сол подпирает её табуретом, заклинив дверную ручку так, чтобы снаружи не открыли ни отмычкой, ни ключом. Нассау — город своеобразного гостеприимства, где радушие хозяев таверн нередко выражается в ночном визите с целью облегчить дорогого постояльца от тяжести кошелька, а если постоялец станет возражать — то и от тяжести головы.

[indent] Сол укладывается на пол, устраивая камзол под головой поудобнее, и смотрит в потолок в трещинах и с подозрительным бурым пятном в углу, происхождение которого Сол предпочитает не расследовать — вместо этого он закрывает глаза, засыпая наконец-то после слишком долгого дня.

~

[indent] Недели идут, размеченные медленным и незаметным, как нарастание ракушек на днище, накоплением привычек, из которых складывается всё, над чем задним числом можно только пожать плечами с видом «ну, как-то так само собой вышло».

[indent] Груз «Миротворца» оборачивается в звонкую монету — голландец Деккер платит без всяких театральных причитаний, и Соломон почти скучает по театру дона Эстебана, но ровно до того момента, как вспоминает летящий в косяк графин. «Миротворец» разбирают: одно уходит в ремонт «Para Bellum», а другое отправляется продажу. Команда празднует в Нассау с таким размахом, что часть воспоминаний об этом празднике не доживает до рассвета, а часть доживает, но лучше бы нет. Вербовка новых людей же идёт через Сола лично и придирчиво на грани духоты: молчаливый хирург-португалец, который пьёт меньше, чем Сол опасался, что само по себе чудо; плотник с золотыми руками и второй кок, встреченный командой почти с религиозным ликованием, ибо мистер Греберт готовит так, словно мстит экипажу за некую глубокую личную обиду; а ещё на борт поступают пятеро матросов разной степени потрёпанности жизнью. Каждый — через капитана, и только для проформы после обсуждён с Ридом, потому что устав есть устав, а соблюдение приличий перед квартирмейстером в смутные времена дороже золота, чтобы никто не назвала Сола «тираном».

[indent] А ещё корабль обзаводится не только переводчиком, но и казначеем в лице Долорес.

[indent] Просто однажды Сол подсовывает ей новые несошедшиеся цифры, и вот уже найдена одна ошибка, потом вторая, а потом оказывается, что покойный мистер Брауэра вёл счёт примерно с той же точностью, что и Сол — то есть на глаз и честное пиратское слово. И вот доли каждого члена команды растут, но отнюдь не оттого, что трюме завелось бесхозное золото, а оттого, что оно перестало бесследно утекать в щели дурного счёта. И такое команда чует мгновенно — деньги единственный язык, который все понимают без переводчика, и большинство из них в восторге: «мальчишка считает так, что в кармане прибывает» — лучшей рекомендации на пиратском корабле не сыщешь со времён изобретения самого пиратства, хоть на герб лепи. Меньшинство же ворчит: мистер Дориан без году неделя на борту, а уже сидит над книгами и распоряжается счётом, не жирно ли для него? Но таких ворчунов горстка, а звон лишней монеты в кармане заглушает любое ворчание надёжнее, чем кляп.

[indent] И Соломон выдыхает первый раз за бог знает сколько месяцев. Бунт отступил. Не сдох, конечно, такое не дохнет, но отступил.И сейчас — плато и ровная вода. Команда сыта, пьяна по расписанию и при деньгах, боевой дух торчит выше клотика, и капитан снова похож на капитана, а не на приговорённого, гадающего, с какого борта его столкнут акулам на ужин. А когда они возьмут «Санта-Каталину»… Сол позволяет себе иногда представить, как будет тем, под кем идут в пекло и не спрашивают зачем, только спасибо скажут. Да, король на один сезон, но и сезон уже больше, чем было месяц назад.

[indent] И посреди всего этого — между налётами, подсчётами и вербовкой — заводятся привычки. Тихие и незаметные, которые не вспомнишь, когда именно начались.

[indent] Дора встаёт с рассветом и будит Сола, который прячется от солнца и ворчит на всё живое — и эта природная несовместимость, поначалу грозившая смертоубийством, переплавилась в распорядок, освящённый повторениями раз за разом каждое утро. Сол приходит за полночь и не будит Дору, только крадётся в темноте собственной каюты. Бадья в углу каюты — отдельная гордость и отдельная роскошь, которую Сол однажды выторговал у одного разорившегося капитана и о которой не пожалел ни единого дня — делится по времени без единого слова: Долорес моется вечером, пока он не вернулся, а Соломон — утром, после того, как она уже на палубе, и это расписание, которого никто не составлял, соблюдается строже корабельного устава и Десяти заповедей вместе взятых.

[indent] — Знаете, — тянет как-то Сол за ужином, нарезая сыр и придавая голосу трагическую торжественность, — однажды я две недели не мог нормально помыться. Обстоятельства. И тогда я совершенно серьёзно прикидывал, кого из команды прикончить первым, чтобы просто выпустить пар. Удержался лишь потому, что не сумел выбрать достойнейшего кандидата — все были одинаково невыносимы.

[indent] И Сол не уточняет, что шуткой тут было одно лишь «не сумел выбрать», а всё остальное — чистая правда. Он тогда вправду сходил с ума: зудела кожа, зудели мысли, и Соломон глядел на матросов взглядом ста чертей, которым по очереди вставили вилы в задницу. Ещё бы день — и кандидат нашёлся бы. Любой. Первый, кто косо глянул.

[indent] Сол спит в гамаке, Дора — в постели, а где-то к исходу второй недели Сол ловит себя на том, что привык к её дыханию в темноте каюты — оно стало одним из тех звуков, которых не замечаешь, пока они есть, и от которых делается неуютно-тихо, когда их нет, как плеск волны о борт или скрип снастей под ветром. Часть корабля, часть ночи, часть чего-то, чему Сол упорно не подбирает имени, ведь подбирать имена подобным вещам — занятие для людей, которым не дорога их душевная безмятежность. Но зато ужинают они вместе, болтая о деле и помимо него. О маршрутах, абордажах, мелях, течениях и о том, какие острова обходить, а на каких можно набрать воды, не схлопотав пулю в затылок. А иногда Сол просит Долорес рассказать о Европе — свои-то острова он ей показал во всей их сомнительной красе, а Европу не увидит никогда: по Солу плачет колонизаторская петля и ступит он на берег Старого Света разве что в кандалах, под барабанный бой и на потеху публике.

[indent] — В Порт-Ройале мне, к слову, тоже лучше не показываться, — замечает Сол как-то с лёгкостью, перечисляя места, где его повесят. — Так что Ямайку мы будем любить издали и только платонически.

[indent] А однажды, в ещё одной вечерней трапезе, роняет про Рида:

[indent] — Мы с мистером Ридом грыземся давно. Годы, ещё с тех пор, как я был штурманом на чужой посудине, а он — канониром. 

[indent] И говорит, что не лезет в драку там, где можно схитрить и обойтись, но мистер Рид наоборот прирежет там, где хватило бы только припугнуть. И потому господин квартирмейстер считает капитана скользким трусом, а тот его в ответ называет мясником, не умеющим считать дальше десяти трупов. И, что хуже всего, в разных передрягах правы бывают оба, но никогда одновременно.

[indent] Тренировки же тем временем продолжаются в каюте: тут места достаточно, а качка добавляет полезное усложнение, научившись держать равновесие на ходящей ходуном палубе — потому на твёрдой земле после такого можно порхать как мотылёк, разящий насмерть. И да, на палубе было бы просторнее, но… Но наверху сорок пять пар глаз, и все смотрят, чем и отвлекают.

[indent] — А мне нужно, чтобы вы смотрели на клинок, а не на то, как мистер Грэй пытается доказать вам, что умеет жонглировать ножами. Не умеет, к слову, у него с прошлого вторника на один палец меньше доказательств… и локоть ниже, вот так.

[indent] И сложно признаться хоть себе, раз уж вслух Сол соврал про вкусы: ему попросту нравится, что смотреть на неё может только он. Что здесь, при запертой двери, она не Дориан, а Долорес, и Сол любуется тихо, когда она забывается и движется совсем не по-мужски, а скорее текуче и плавно как вода. И Сол прощает себе такую слабость: человек, месяцами лишённый женского общества и заточённый среди сорока с лишним мужиков и одной Тёрнер (которая мужик убедительнее доброй половины команды), имеет полное и неотъемлемое право засмотреться на красивую женщину. Это не слабость, а всего лишь забота о собственном душевном здоровье.

[indent] Хотя… ладно, был тот сон, почти под утро, недели две тому назад. Дора — в штанах, в камзоле, в шляпе с пером, при сабле, всё как у Дориана — и медленно расстёгивает петлю на рубашке, оголяя корсет под тканью. Сол тогда проснулся рывком, вырванный из сна стуком в дверь: Рид решил зайти с каким-то вопросом по курсу в самый неподходящий момент, ведь провидение обладает чувством юмора, и юмор этот сволочной, как и квартирмейстер, требующие чего-то с самого утра. Соломон же милостиво списал сон на усталость и на чрезмерно тесное соседство в одном пространстве, да и у всех бывают такие сны, ничего особенного и ничего, о чём стоит думать дважды. Сол и не думал. Раз. Ну, два. Ладно, три, но это уже потолок, и дальше счёт он вести отказывается — потому что есть цифры, которые лучше оставить несосчитанными даже казначею.

[indent] А потом приходит вечер накануне «Санта-Каталины».

[indent] Испанский галеон, за которым они крадутся неделями, гружённый серебром, золотом и прочими дарами Нового Света, текущими в Старый рекой, не пересыхающей с тех пор, как первый конкистадор однажды перепутал чужое с плохо лежащим. Но вот проблема — галеон под конвоем трёх военных кораблей. Много для лобового удара, но жирно для упущенной возможности — идеальная дилемма для капитана, которому позарез нужна добыча и крайне нежелательна гибель.

[indent] Но Сол просчитал волны и небо, припоминая всё, чему учился штурманом, и к завтрашнему вечеру должна быть непогода. Шквал, может, и шторм в тех водах, где пройдёт «Санта-Каталина», а непогода разводит корабли только так, и два военных корабля из трёх, идущие чуть в стороне, отстанут, потеряв галеон в круговерти бури и мрака. Останется лишь тот, что идёт ближе всего к драгоценному борт — и вот его не обойдёшь, с ним только бой. А после, если повезёт и хватит времени, прежде чем отставшие нагонят, получится перехватить уже и сам галеон, взяв его на абордаж.

[indent] Но военный корабль — не торгаш. Военные не бросят мушкеты после первого залпа, не повалятся на колени и не выберут пальмовый остров с недельным запасом сухарей. Они солдаты, вышколенные и дисциплинированные, повязанные долгом стеречь груз ценой собственных кишок, а потому будут грызться до последнего. И оставить их живыми, отпустив как сдавшихся под чёрным флагом, значит навлечь на себя погоню: они перегруппируются и поднимут тревогу во всех окрестных водах, приведут эскадру, а дальше будут свидетелями на суде и, как закономерный итог, кончится всё петлёй на шее без права на помилование. Военный экипаж, отпущенный с миром, будет завтрашней виселицей, заботливо сколоченной собственными руками А потому флаг будет красным. Без пощады, быстро и грязно, потому что скорость решает всё: чем дольше возня, тем ближе отставшие корабли. А вот на саму «Санта-Каталину», когда дойдёт черёд, флаг будет чёрным — там простые моряки и груз, там грабёж, не бойня. Разные цели — разные флаги и разная арифметика смерти.

[indent] Решение принято — тяжёлое, неуютное, но единственное.

[indent] Сейчас же вечер, и Сол выжат как лимон: день был длинным и набитый делами под завязку. Он сидит в гамаке, потирая виски и удручённо после меняя повязку на правой ладони — утром, задумавшись о флагах, расчётах и о прочем разной степени важности, Соломон опрокинул на собственную ладонь кофейник, тем самым угробив утренний ритуал бодрости. Так что приходится смириться с тем, как печёт ожог через всю правую ладонь, а ещё с чаем вместо кофе. Но рабочая рука цела и завтра удержит клинок. Мелочь, конечно, а душу всё равно греет: даже его собственная утренняя криворукость нашла в себе любезность пощадить ведущую руку — маленькое чудо в мире, скупом на чудеса. И Сол продолжает смачивать повязку холодной водой, прикладывая её к ожогу, а потом поднимает взгляд и смотрит на Дору неподалёку в каюте.

[indent] Завтра — её первый настоящий абордаж. Не тот с «Миротворцем», где она отсиживалась в каюте с чужим пистолетом и ждала, кто войдёт в дверь. Завтра она будет по другую сторону борта, среди тех, кто лезет через планширь с клинком в руках и под красным флагом, в резне, не в грабеже. Потому что правило одно на всех: каждый на корабле сражается — переводчик, казначей, кок, хирург, плотник, капитан. И завтра она может умереть.

[indent] И тебе этого не хочется. Не хочется до того тянущего холода под рёбрами, в который ты упорно отказываешься заглядывать. О причинах не думай: голова и без того чугунная, рука ноет, а причины — это та самая дверь, что лучше не открывать и не проверять, что скребётся снаружи.

[indent] Сол берёт кружку с чаем, морщась при глотке, и потом, глядя на Дору поверх кружки, говорит:

[indent] — Когда завтра всё начнётся — держитесь с краю, на отшибе. Не лезьте в гущу и — особенно — ко мне.

[indent] Он ставит кружку на стол и возвращается к чёртовой повязке, промачивая её снова холодной водой.

[indent] — Капитан в бою торчит в самом пекле: людям нужно видеть, что я там, где горячее всего. И меня захотят прикончить первым. Так что рядом со мной — самое гиблое место на всей этой посудине. Держитесь подальше и бейте, если припрут к стенке, но не геройствуйте. Пожалуйста.

[indent] Полуправда, что хуже лжи. Да, рядом будет гибельно. Да, ей лучше с краю. Но ты гонишь её подальше не только ради неё, а потому что знаешь: будь она рядом, ты не сможешь одновременно рубиться за свою жизнь и приглядывать за ней. И это — беда.

[indent] Сол снова пьёт этот тёплый никчёмный не-кофе, морщась так, словно глотнул забортной воды, и спрашивает у Долорес уже тише:

[indent] — Готовы?

[indent] Не «готовы ли драться» и не «удержите ли саблю», а другое — готова ли она к тому, что завтра, быть может, придётся отнять чужую жизнь. К тому, что после первой крови человек делается другим — не лучше, не хуже, а просто другим, и обратного хода нет, только в одну сторону без возврата. К тому, о чём он предупреждал в первый же вечер: что жизнь покупается кровью, и однажды Долорес замарает руки, а он, Соломон, сам к этому руку приложил.

[indent] Чай потихоньку стынет, пока за окном каюты лишь темнота, звёзды и завтрашняя непогода, которой ещё не видно, но которая уже в пути. И этот вечер может оказаться последним тихим, но дальше говорить о смерти неохота, и потому что Солу правда любопытно, а ещё голос Долорес в темноте каюты сделался одним из тех звуков, без которых тихо до неуютности — и вот Сол добавляет мягче, уводя разговор от края обрыва:

[indent] — А пока — расскажите мне что-нибудь. Про Европу и то, чего я не увижу никогда. Про снег, например. Или про ваши соборы и балы. Что угодно, просто — говорите.

[indent] Перед смертью, как известно, не надышишься. Хотя Сол, доживший до своих лет вопреки ремеслу и склонности вкладывать последние монеты в сомнительные дела, на этот счёт имел особое мнение: дышать перед смертью всё-таки приятно. Хотя бы потому, что воздух — единственное, что в этом скверно устроенном мире раздают даром, и было бы непростительной глупостью не воспользоваться щедростью, пока на неё не наложили пошлину и три подписи губернатора.

[indent] Поэтому в последние минуты наедине с Дорой Сол пытается надышаться жизнью, зная, что всё может закончиться.

[indent] Сейчас они делят на двоих тишину, какая опускается лишь накануне кровопролития, и Сол, все так же сидящий на краю гамака, смотрит, как Долорес обрабатывает его руку. Мазь травянистая, пахнущая каким-то лугом, которого Сол никогда не видел и, судя по списку портов, где его ждала виселица, не увидит. Пальцы Долорес втирают мазь в обожжённую ладонь, и Сол сидит ровно, не шевелясь — потому что одно неосторожное движение опрокинет тщательно выстроенную конструкцию всей его выдержки.

[indent] Он ведь может, вот прямо в тот самый миг, здоровой рукой коснуться её лица. Приподнять за подбородок бережно и сказать три слова, которыми мужчины веками обманывают женщин с того самого дня, как первый дурак влез на первое бревно, назвал это кораблём и отчалил искать неприятностей: «всё будет хорошо». Простая ложь, удобная и тёплая, а ещё почти бесплатная — всего-то и стоит, что капля совести.

[indent] Но не делает.

[indent] Потому что Доре не понравится, не должно понравиться подобное благороднейшей из аристократок, дочери человека, чьё имя в гамбургских конторах наверняка произносят, понизив голос и склонив напудренную голову. Девице, которую должна была быть сейчас на пути к будущему мужу на Ямайке, где её бы ждала долгая и хорошая жизнь на земле, что не качается под ногами и не норовит утопить по расписанию приливов. Ей не понравится, чтобы какой-то мужлан, безродный осколок колоний, по которому пеньковый галстук плачет в портах Нового и Старого света, касался её руками, с которых чужая кровь не смывается, сколько ни три песком и щёлоком. А главное — Дора не глупа. В этом, пожалуй, и кроется вся горечь положения: ведь будь она глупа, всё было бы куда проще. Но нет, она напротив слишком умна и потому не поверит ни единому его слову, скорее уж спросит спокойно: «откуда вы знаете, капитан, что всё будет хорошо?» И Сол не ответит, потому что не знает. Или даже хуже — он знает обратное: хорошо не будет. Завтра — бойня, и какое уж тут «хорошо».

[indent] Поэтому Сол лишь позволяет себе подумать, представив, как касается лица Доры и как она в ответ щурится, поворачивающая голову, и сама ластится к его ладони, а ещё, может, говорит что-то, о чём Сол не смеет думать дальше, потому что за этой мыслью — обрыв и чёрная вода.

[indent] И ничего не происходит. Они вскоре расходятся по разным углам тесной каюты — он в гамак, она в постель, — разделённые несколькими шагами, целым океаном условностей и тем будничным обстоятельством, что один из них к завтрашнему закату может превратиться в строку корабельной описи: «убыль личного состава, один». Спят порознь, как и подобает двум приличным людям, один из которых пират, а вторая — переодета в пирата аристократка, и дышат перед смертью, вдоволь пытаясь надышаться.

[indent] А сегодня, в самом пекле бойни, Сол — отъявленный безбожник, чья вера умещалась в три вещи: порох, попутный ветер и собственная способность выкрутиться из любой петли, — сегодня он готов уверовать в кого угодно. Хоть в ту самую морскую ведьму-богиню, которой пугают зелёных юнг на ночной вахте, чтоб не дремали. Готов встать на колени посреди залитой кровью палубы, среди стонущих и затихающих, и выторговать у этой ведьмы, или бога, или дьявола, или кто там держит на откупе удачу в здешних широтах, одну-единственную милость: сохранить Долорес, взяв у него взамен что угодно — руку, глаз, остаток лет, ту малость удачи, что ещё причитается, — но сохранить её живой.

[indent] Потому что вокруг — преисподняя, спущенная на воду, оснащённая парусами и поставленная под испанский военный флаг.

[indent] Везде грязный оглушительный хаос: пушки военного корабля рвут «Para Bellum» в щепу — это не безобидный торговец, что палит наугад и уповает на Деву Марию, а солдаты, знающие своё дело. Но и пираты не молчат: канониры заряжают пушки — и вот ядро сносит фор-стеньгу военного судна, а рангоут кренится, ломаясь с протяжным треском, и рушится вниз, волоча за собой паутину снастей и погребая под собой человека, чей вопль обрывается спустя секунду. Борт разлетается в щепки, и обломки палубы свистят в воздухе, впивая в живую плоть. Сталь схлёстывается со сталью со скрежетом, высекая бледные искры, а мгновение спустя доски под сапогами заливает красным, одежда темнеет, и уже не разобрать, чья на ком кровь и осталось ли её достаточно у того, с кого она течёт.

[indent] Соломон видит, Рид орёт на канониров, перекрывая грохот басом, и лицо у него чёрное от пороховой копоти. Но в тот же момент одному из его людей вражеская картечь врезается прямо в голову, превращая лицо в то, для чего нет приличного слова, и Рид, не моргнув и глазом, пинком сбрасывает труп с лафета, сам банит ствол пушки, наводит, тычет фитилём в затравку — и залп, отдача, дым горой. Грэй у мостика всаживает абордажный тесак кому-то под грудину по самую рукоять и проворачивает с деловитостью мясника, в то время как Марк с тройкой матросов теснит к фальшборту горстку испанских солдат.

[indent] Сол командует через ободранное порохом горло, но держится, отпинывая офицера, выросшего на пути — тот летит назад, нелепо взмахнув руками, и Сол добивает его кортиком в горло. Рука устаёт от сабли — предплечье словно горит живым огнём, хват слабеет, пальцы немеют, и Сол выхватывает из-за пояса пистоль, паля в упор, и кровь брызжет в лицо и глаза — и весь мир тонет в багровой пелене, сквозь которую всё видится адом, написанным одной-единственной красной краской. Чей-то кулак прилетает в скулу — голова дёргается, в ухе звенит, Сол разворачивается на голом инстинкте и всаживает саблю в чей-то живот, не удосужившись взглянуть, кому она досталась, и рвётся вперёд, увлекая людей за собой, потому что капитан, остановившийся посреди абордажа — это якорь, брошенный без каната: тянет на дно и себя, и всех, кто рядом.

[indent] И всё время командует себе: не оборачиваться и не искать Долорес взглядом в этой бойне.

[indent] Обернёшься — умрёшь. И это не примета, не матросская дурь про чёрную кошку, а чистая арифметика, а в арифметике, как недавно тебе  объяснили доходчиво над колонками несошедшихся цифр, ты не силён. Но эту формулу ты вызубрил не пером, а кровью, своей и чужой: капитана срубают первым. А твоя твоя смерть — это и её смерть, потому что её, лишившуюся твоей защиты и приватности каюты, твои же люди разорвут как свора собак. Так что не ищи её, а дерись, дыши и живи. Её жизнь сейчас — в твоих лёгких, в твоём клинке и в твоём упрямом нежелании остаться в живых самому.

[indent] Он прижимает офицера к уцелевшей мачте, добивая спрятанной в кармане заточко, пока вокруг царит несмолкающая какофония залпов, лязга, воплей и проклятий на испанском, английском, португальском, французском и на том всеобщем, не нуждающемся в переводчике языке боли, которым владеют все. Но один звук раздаётся ближе всех — сдавленный задушенный вскрик, а сразу за ним — выстрел, сухой, близкий и оглушительный.

[indent] Сол разворачивается.

[indent] Из руки офицера, стоявшего за его спиной и почти всадившего ему свинец между лопаток, выпадает дымящийся пистоль, и пуля уходит в палубу, прошив доски в метре от ноги Сола. А из груди этого офицера, насквозь, торчит окровавленное остриё шпаги, вошедшей со спины по самую гарду, и вот сам офицер валится на палубу безвольным телом.

[indent] И за ним стоит Долорес.

[indent] Растрёпанная, в чужой и, возможно, своей крови, в морской воде, саже и пороховой гари, но живая. И Соломон тоже жив, жив единственно потому, что она прикрыла и убила за него — впервые в жизни вогнала холодную сталь в живого, тёплого, дышащего человека, и сделала это для того, чтобы он, Сол, продолжал коптить этот свет.

[indent] Вот оно. Ты жив. Дышишь порохом, гарью и медью крови, но дышишь полной грудью. Чувствуешь рваную боль в плече, жар в опалённых лёгких и дрожь в собственных руках. И — любишь. Вот это последнее и есть подлинная катастрофа дня, рядом с которой бойня вокруг — так, лёгкая неприятность. Это страшнее всего, что свистит сейчас над палубой, страшнее картечи, абордажного тесака и всякой виселицы в Порт-Ройале. Потому что картечь, тесак и петля означают всего лишь конец, а любовь — это начало того, отнять что у тебя будет несравнимо больнее, чем отнять жизнь.

[indent] Сол смотрит в лицо Доры и хочет рвануть к ней, подхватить на руки, выдернуть из этой мясорубки, унести, спрятать в каюте, закрыть собой от всего мира разом и навсегда. Руки уже дёргаются в её сторону, помимо воли, помимо рассудка, но сбоку вываливается сцепившийся с испанцем матрос — клубок из двух тел, рук и стали катится по скользкой палубе, сшибая всё на пути, а после кто-то проносится мимо, заслоняя на миг, и Долорес тонет в дыму и движении. А по плечу прилетает Сола удар — военный, поймавший тот самый миг капитанской рассеянности, рубит наотмашь, вспарывая камзол и рубашку с сухим треском, и лезвие чертит по плечу глубокую борозду, и правая рука вспыхивает болью, дёргающаяся судорогой и немееющая до локтя. Сол палит из второго пистоля — первый перезаряжать некогда, перезаряжать в гуще абордажа умеют только покойники, и свинец находит нападавшего, и тот оседает, и Сол снова уходит с головой под воду кровавого хаоса, накатывающего девятым валом, сметая мысли, время, имена, и нет больше ни Долорес, ни плеча, ни боли — только клинок в руке, и враг перед ним, и следующий враг, и ещё, и ещё.

[indent] А потом вал откатывается так же внезапно, как и обрушился. Был ад — и вдруг тишина, в которой собственное сердце колотится непристойно громко. Остаются только мёртвые и раненые — и те гораздо хуже мёртвых, ибо мёртвым уже всё безразлично, а раненым ещё предстоит узнать, насколько изобретателен бывает корабельный хирург.

[indent] Абордаж окончен.

[indent] Палуба залита кровью так густо, что подошвы прилипают к доскам и отрываются с тошнотворным чавкающим звуком. Вокруг нет ни единого человека, на ком не было бы кровищи, и нет ни единого по-настоящему целого. Марк с матросами вяжет за спиной руки уцелевших офицеров — тем немногим, кого оставили дышать ради допроса. Хирург, подобранный в Нассау с произведённый суровой нуждой в светило здешней медицины, штопает тяжёлых прямо на досках, зажимая раны окровавленным тряпьём, и пациенты его либо орут в голос, либо молчат, и молчащие пугают сильнее. Рид сидит по одной из пушек, прикуривая сигару от того же кремния, из которого заряжал орудия, и пускает дым колечками, пока Тёрнер рядом материт врача-коновала, вправляющего ей запястье. Сол идёт сквозь всё это великолепие, мимо мёртвых, умирающих и выживших, которые сидят кто где, уставившиеся в никуда остекленелыми глазами, ещё не уверовав, что дотянули до этой минуты. Он прижимает ладонь к располосованному плечу и взглядом ищет Долорес среди живых с отчаянной надеждой не найти её среди тех, что уже не встанут.

[indent] Команду потихоньку же отпускает горячка боя: кто-то хохочет надсадно на грани истерики, кто-то орёт от животного восторга, что жив и что перерезали глотки проклятым испанцам, а кто-то уже пустил по кругу бутыль, и она кочует из руки в руку. Кто-то деловито обшаривает карманы испанских трупов, стягивая перстни с остывающих пальцев и выдёргивая серьги из мёртвых ушей — падальщики, но падальщики свои. Сол раздаёт приказы и слышит собственный голос будто сквозь толщу воды: одним — бросить пьянку и пулей к хирургу, тащить, держать и помогать штопать; вторым — отряд в трюм, осмотреть нутро, добить тех, кто мог там спрятаться; другим — проверить трупы, не притворяется ли кто мёртвым, а потом пересчитать живых, своих и чужих. Сол раздаёт приказы — и всё ищет Дору в этом пёстром, залитом полуденным солнцем и адским пеклом столпотворении, пропахшим порохом, кровью, солью и горелым деревом.

[indent] И находит наконец.

[indent] Видит сперва не её саму, а нечто оранжевое — пятно цвета, которому нет и не может быть места среди багряного, чёрного и серого. Сол видит апельсин в чьей-то руке и спешит туда, переступая через чей-то труп, и с каждым шагом идёт лишь быстрее, пока не становится рядом. И Дора поднимает голову, отрываясь от надкусанного апельсина и от бутылки рома, которую кто-то сунул ей в дрожащие руки — запить, утопить, залить дешёвым ромом то, что плещется и захлёстывает в глазах после первого боя.

[indent] — Теперь я в твоём вкусе?

[indent] И всё.

[indent] Сол пропал.

[indent] Подхватить бы её за плечи и притянуть к себе, разделив одно живое дыхание на двоих — её и своё, оба ещё горячие от боя и дрожащие от простого, но такого оглушительного чуда: вы выжили. Почувствовать бы тепло её губ — солёных от моря, горьких от рома и сладких от апельсинового сока. Руки уже тянутся, ты уже поднимаешь её на ноги, уже наклоняешься, уже почти —

[indent] И замирает в дюйме от пропасти.

[indent] Потому что вокруг — четыре десятка человек, усталых от сражения, пьяных от рома и от собственного невероятного выживания, но не отнюдь не ослепших. И один такой жест — поцелуй на глазах у команды — погубит не его, Сола, а саму Дору, сорвав с неё маску с Дориана быстрее, чем испанская картечь сорвала фор-стеньгу.

[indent] Сол говорит — сдавленно и в опасной, самоубийственной для остатков рассудка близости от её лица, чувствуя чужое дыхание на своих губах:

[indent] — Да. Всегда была.

[indent] И притягивает Долорес к себе за плечи — со стороны это видится как обыденный жест, когда капитан поднимает уцелевшего юнгу, треплет тоого за плечо и уводит прочь от трупов и первой крови, чтобы малец немного пришёл в себя. Так это выглядит или, по крайне мере, так это должно выглядеть, и Сол молится той самой морской ведьме, чтобы выглядело именно так. Они идут по палубе, переступая через тела, прямиком к лестнице вниз, а оттуда в каюту, где сейчас, в этот единственный и вырванный у самой смерти миг, не будет ни души.

[indent] Дверь захлопывается за ними, отрезая бойню, солнце, плеск и весь прочий мир.

[indent] И Сол наконец  срывается. Прижимается спиной к переборке, утягивая Долорес за собой, и целует её — жадно, отчаянно, неумно, так, как хотел весь этот проклятый длинный день, и все эти долгие недели, и, как выясняется только теперь, всю свою жизнь до неё, сам того не ведая и о том не подозревая. Забинтованная, обожжённая и израненная ладонь зарывается в её спутанные и пахнущие порохом и морем волосы, и плечо горит, рука ноет и весь он — одна сплошная рана но это неважно, совершенно неважно, всё это меньше пылинки, потому что — живой, как и она живая, и он выдыхает после поцелуя:

[indent] — Люблю.

[indent] Дверь захлопывается с глухим стуком, отрезая их от всего остального мира — двух человек, прижавшихся друг к другу так, словно от этого объятия зависит, не сорвётся ли земля со своей оси и не рухнет ли в саму бездну.

[indent] Сол целует Дору — и в поцелуе весь голод, который столько лет притворялся сытостью. Её губы под его губами, и Сол целует, и не может остановиться, просто не желает, потому что остановка означает мысль, а мысль сейчас — враг злее любого испанца. Поцелуй переходят с губ — на подбородок Долорес, а после — вниз, на шею, туда, где колотится жилка, частая и неоспоримая в своём свидетельстве: она жива. Он обнимает Дору обеими руками, обожжённой ладонью зарываясь в спутанные волосы, не желая её отпускать. И Сол горит. Горит в её руках как тот военный корабль за бортом, всё ещё чадящий чёрным после боя, выплёвывая в небо последние клочья дыма.

[indent] Не верится, вот что с тобой творится, вот искра всего пожара — не верится. Что это ты её целуешь и что она отвечает — льнёт, тянется, впивается пальцами в твои плечи. Что это взаимно, а не сон — не тот сон, где она расстёгивает одну петлю на рубашке и ты просыпаешься с колотящимся сердцем. Что не предсмертный бред человека, которому всё-таки всадили свинец между лопаток, и он выдумал себе напоследок самую сладкую и жестокую ложь, какую только смог. Она любит тебя тоже. Она спасла тебя клинком в чужую спину — и спасает сейчас, во второй раз за час, потому что был ты до этого поцелуя пуст, а теперь полон до самых краёв жизнью.

[indent] И следом за поцелуем — обрыв.

[indent] Дора отталкивает его, и Сол отшатывается на полшага, а между ними вдруг вырастает то, чего секунду назад не было вовсе: расстояние. Холод. Воздух, которого только что не хватало на двоих, а теперь сделалось вдруг слишком много, но из собственных лёгких будто выбили последний.

[indent] — Я люблю тебя тоже.

[indent] Отталкивает — и любит. Любит — и отталкивает. Как такое умещается одновременно в Долорес, в её надорванном дыхании и залитом слезами лице? Но умещается ещё как. Ведь это и есть самая злая из всех шуток, какие отпускает жизнь: можно любить и отказывать, хотеть до дрожи и не позволять, тянуться всем телом и отталкивать всей волей, и всё это — честно, всё — без капли лжи. Логика твердит, что одно исключает другое, что двери либо заперты, либо открыты, а третьего не дано. Логика, как это за ней водится в делах сердечных, не понимает ни черта и стыдливо умолкает.

[indent] — Но ты не будешь любить меня больше моря. А я не полюблю море ради тебя.

[indent] И Сол знает, что Дора права. Самая горькая правда, какую ему доводилось слышать, и она превосходит всё.

[indent] Он смотрит на Дору с бесконечной тоской, которая глубже любого моря — глубже тех чёрных провалов, куда уходят сорвавшиеся якоря и не возвращаются, где вечная тьма, холод и твари, у которых нет имён. Она хочет его — призналась горячим рваным шёпотом, что хотела бы отдаться, и Сол хочет её в ответ — не во сне, где всё дозволено и ничего не сбывается, а наяву, при свете качающейся лампы. Хочет услышать её настоящий вздох, не приснившийся, и чувствовать живой жар её тела под своими ладонями. Хочет дарить Доре нежность, и близость, и всё то хорошее, что эта жизнь отмеряет так редко и такими крохами, будто каждая капля идёт по цене испанского золота.

[indent] Но Долорес права про честь и ту дорогую проклятую монету, которой женщине велено платить за право на завтрашний день.

[indent] Не спорь, не уговаривай, не пускай в ход обаяние, которым ты разводил скупщиков, таможенников и однажды целый сонный испанский гарнизон, выторговав себе уход без единого выстрела. С ней это будет не обаяние, а насилие, пусть мягкое и обёрнутое в красивые слова, но насилие над решением, которое она выстрадала и которое мудрее твоего желания. Она приняла его. Прими и ты.

[indent] Дора утирает слёзы тыльной стороной ладони, и Сол сам тянет руку к её лицу, прямо как вчера вечером, когда лишь мечтал коснуться её. Тянет — и теперь касается наяву, утирая большим пальцем остатки слёз с щеки Доры, бережно и медленно, как стирают что-то непомерно хрупкое, что боишься не то что стереть — спугнуть. И прислоняется лбом к её лбу, закрывая глаза, и обнимает за плечи, притягивая Дору к себе уже не страстно, а иначе, тише и глубже, чтобы они оба могли согреться хоть на сколько-то друг другом в этом холодном мире.

[indent] — И ты прости, — говорит он тихо, не открывая глаз и чувствуя дыхание Доры на своих губах. — Я могу поклясться жизнью, что не наврежу тебе никогда и не подставлю. Ты сойдёшь на берег целой и невредимой, с полным кошелём, и начнёшь новую жизнь. Лучшую, чем вот это всё.

[indent] Лучшую. Сам-то веришь? Она сойдёт на берег нетронутой тобой, но не свободной, нет. Потому что там, на твёрдой земле, ею всё равно будут править мужчины. Те самые, что требуют от неё непорочности как клейма и пробы на серебряном слитке, прежде чем взять его в уплату. И она подчинится им — даже теперь, сквозь слёзы клянясь, что не желает больше подчиняться никому и никогда. Её честь, которую она так бережёт — это ведь не её свобода, а цена, назначенная за неё мужчинами, и она лишь торгуется этой ценой за клетку попросторнее да попозолочённее. Горькая правда под горькой правдой, но ты не скажешь этого вслух. Потому что это разобьёт ей сердце окончательно, а оно и так трескается прямо сейчас. И твоё трещит рядом вместе с её. Два сердца, дающие трещину в унисон. Почти музыка и почти красиво, если бы не было так больно.

[indent] Сол молчит об этом, глотая горечь как дурное лекарство. И утешает себя единственным, чем может: впереди — несколько дней и ночей. И они проживут их вместе, так близко и так любя, как только могут позволить себе.

[indent] Наверху же раздаётся какой-то грохот, а потом следует сухой треск выстрела и крики, кто-то надсадно зовёт капитана. Дисциплина после победы держится на честном слове да на страхе — и честное слово у пиратов субстанция до того летучая, что испаряется быстрее рома на солнцепёке.

[indent] — Иди. Ты им нужен. Скажи, что Дориан сел считать монеты. Или переводить каракули.

[indent] Сол кивает, размыкая объятия неохотно, даже если руки сами цепляются за последнее тепло. Держит ладонь Доры в своей ладони до самого последнего мгновения, пока идёт к двери — и на пороге Долорес преграждает ему путь, чтобы поцеловать снова, мягко и нежно, любовно, без голода и отчаяния утопающего, просто даря тепло — и это тепло вкладывает в губы сполна, до последней капли. Сол отвечает на поцелуй так же мягко и тепло, вкладывая в ответ всё, чему не нашлось места в словах: любовь и тоску, благодарность и прощание, надежду и её отсутствие — всё разом спутанным клубком, потому что другого случая может и не выпасть. И после отстраняется, смотря на Дору и улыбаясь ломано. И целует её напоследок в лоб долго.

[indent] — Может, где-то есть мир, где ты мог бы стать мне мужем, — говорит она.

[indent] — Надеюсь, — отвечает он совсем тихо, — в том мире мы счастливы.

[indent] И она выпихивает его за дверь, в коридор, в кровь и работу.

[indent] А день после абордажа разворачивается перед Соломоном длинным и грязным, свитком, в котором значится огромнейший список дел, и ни одно из этих дел не сулит ни радости, ни покоя, ни даже простой передышки.

[indent] Наверху один из пленных офицеров, молодой и надменный, с выражением бесконечного презрения на лице, которое испанские дворяне, должно быть, отрабатывают перед зеркалом с колыбели, едва научившись держать голову — он бросил что-то про «английских собак». И матрос по имени Хоукинс, не остывший от боя, всадил в гордеца свинец прежде, чем хоть кто-нибудь успел шевельнуться.

[indent] Сол смотрит на труп, потом переводит взгляд на пистоль в опущенной руке Хоукинса. И вздыхает, устало потирая переносицу.

[indent] — Мистер Хоукинс, порох нынче в цене, и свинец — не дешевле. А вы сейчас потратили и то, и другое на то, что я и сам собирался сделать, причём бесплатно. Вы не казнили пленного, а обокрали команду на заряд. Вечером — десять плетей. И благодарите бога, что я нынче добр.

[indent] Хоукинс открывает рот, чтобы возразить и оправдаться.

[indent] — Двенадцать, — роняет Сол, не повышая голоса ни на полтона.

[indent] Хоукинс закрывает рот молча, и это, пожалуй, единственное мудрое решение, принятое им за весь день.

[indent] И дальше начинает грязная работа, о которой не складывают баллад и благоразумно умалчивают менестрели, когда поют про лихих корсаров, про вольный ветер и сундуки, полные золота. Та изнанка ремесла, которую не показывают восторженным юнцам, бегущим из дому в пираты за романтикой.

[indent] Пленных казнят, потому что под красным флагом пощады нет — таков уговор, и Сол сам обязан его исполнить, потому что капитан, перекладывающий грязную работу на чужие плечи, не капитан вовсе, а ряженый трус в красивом камзоле, и команда это чует мгновенно как акула чует кровь. Но прежде — допрос, короткий и деловой, без особого изуверства — Сол брезгует им не из мягкосердечия, а из чистоплотности, но кое-где приходится применить силу и немного раскалённой стали. Что знают про «Санта-Каталину»? Про эскорт? Есть ли между конвойными кораблями условные сигналы, пароли, опознавательные знаки? И кое-что выдают, ведь перед лицом стали языки развязываются на удивление скоро.

[indent] И в голову приходит замысел. Военный корабль захвачен — и захвачен достаточно целым, чтобы держаться на воде и слушаться руля. Форма убитых испанцев тёмная, на ней засохшую кровь почти и не разглядишь, а что разглядишь, то можно отдать матросам, пусть отстирают, благо воды кругом в избытке. Переодеть часть команды в эти мундиры, а над своим кораблём поднять любой торговый флаг — трофейный, в сундуке таких с дюжину, флаги всех держав, бороздящих эти проклятые воды. Обман будет острее любой абордажной сабли и надёжнее любой пушки. Военный корабль подойдёт к «Санта-Каталине» как родной эскорт, не вызвав и тени тревоги, а «Para Bellum» под другим фальшивым флагом прикинется торговым, изображая миролюбивую посудину, прибившуюся к военному конвою в поисках защиты от пиратов. Обычное дело: торговцы жмутся к пушкам конвоя как цыплята к наседке под ястребиным небом. А когда они подойдут вплотную — фальшивые флаги долой, чёрный вздёнуть на грот-мачту и удар с двух бортов разом в упор, прежде чем испанцы успеют осознать, что происходит. Красиво выйдет, если всё сложится гладко. Но если на галеоне найдётся хоть один матрос, кто знает эскортных офицеров в лицо — выйдет уже некрасиво. Но это уже забота завтрашнего Соломона, а у сегодняшнего этих забот у него и без того полные трюмы, хоть за борт выбрасывай для облегчения хода.

[indent] Сегодня считают своих павших и опускают тела в море, завернув в парусину, под несколько скупых слов, что Сол произносит по обязанности. Считают раненых, а двое судовых лекарей режут, штопают нитью и прижигают калёным железом, и крики пациентов служат этому дню музыкальным сопровождением, от которого свернулась бы кровь и у самого Дэйви Джонса. Осматривают захваченный корабль: корпус, мачты, рангоут — выдержит ли военный корабль дальнейший путь. Переписывают трофеи — и вот здесь, единственный раз за весь день, проступает светлая нота: военный корабль как плавучий арсенал, склад смерти на любой вкус. Мушкеты, пистоли, абордажные тесаки, бочонки пороха, ядра, картечь — оружие, оружие и ещё раз оружие, которое стоит дорого и которого вдоволь, и команда, перетаскивая всё это богатство, впервые за день скалится не от боевой горячки, а от честной и здоровой жадности, куда более полезной для душевного здоровья. Сол же лично забирает из капитанской каюты гавигационные инструменты в латунных футлярах, карты и судовые бумаги, которые после разберёт в тишине и покое, если не помрёт от усталости. Он отдаёт распоряжения о ремонте — где залатать пробоины, прибрать обломки снесённой стеньги и срастить лопнувший такелаж. Дележ добычи же проходит с Ридом как обычно за одним столом и с той же застарелой взаимной неприязнью, отложенной в сторону ради священной арифметики. После — совет с ним же, с Марком и Грэем, все вместе ломая голову над планом на «Санта-Каталину», и совместными усилиями наконец отбирают людей на трофейный корабль. И поверх всего дня — удержание в узде команды, которую качает между торжеством и хмелем.

[indent] И всё это время под навалившейся усталостью, под коркой засохшей крови и пороховой гари — то, что осталось в каюте. Поцелуй и признание. «Я не полюблю море ради тебя». «Где-то есть мир, где ты мог бы стать мне мужем». Это грызёт Сола весь день изнутри, и к закату Соломон уже не вполне человек, а скорее оболочка человека, держащаяся вертикально по одной лишь застарелой привычке и по упрямству, которое прочнее костей.

[indent] В каюту он спускается, когда солнце уже валится в море, окрашивая воду в самый густой багрянец, которого Сол за нынешний день нагляделся, кажется, на всю оставшуюся жизнь вперёд. Руку хирургу он так и не показал, у врача того хватало своих пациентов — настоящих, тяжёлых, тех, кому помощь нужна была вот сейчас. Сол осмотрел рану сам бегло: рассечено глубоко и ноет мерзко, но кость цела, связки целы, рука не отвалится и будет слушаться, пока не пришло время заменять её крюком. А обожжённая ладонь под старыми бинтами тянет ровным, привычным уже фоном, на который Сол давно перестал обращать внимание. Он приносит ужин в каюту на двоих, хотя сам не особо голоден — кусок не лезет в горло после такого дня. Но Доре поесть надо, ей досталось не меньше его, а в ином и больше: первое убийство — это ведь не порез на плече, а на душе, и заживает он медленнее, оставляя шрам такой, что чувствуется до конца дней. На тарелке — холодное мясо, копчёная рыба, ломоть сыра, финики, апельсиновые дольки и чай в двух оловянных кружках. Сол ставит всё на стол и, не церемонясь, потому что на церемонии, как и на неловкость, сил не осталось, стягивает с себя камзол на ходу, роняя его в угол бесформенной грудой. Следом — рубашку, задубевшую от крови и присохшую к ране на плече, и Сол отдирает её с тихим шипением сквозь зубы. Находит кувшин с чистой водой и тряпицы для перевязки — у капитана свой запас, отдельный от хирургова, скромная привилегия чина, но пока не отрабатывает, просто опускается в кресло, глядя на Долорес долго.

[indent] — Спасибо, — говорит он наконец. — Что прикрыла меня там. Ты спасла мне жизнь, я этого не забуду никогда.

[indent] Сол делает глоток чая и добавляет, глядя Долорес прямо в глаза:

[indent] — И про берег. Добычи с «Санта-Каталины» хватит тебе на любую жизнь, какую пожелаешь. Дом, где захочешь. Свобода, какую сумеешь купить. Я прослежу, чтоб доля твоя была честной. Это будет твоя свободная жизнь, и я люблю тебя.

[indent] «Даже если в той жизни не будет меня». Договори — хоть про себя, хоть шёпотом, которого она не услышит. Любить ведь и значит — желать счастья. Даже когда её счастье обходит тебя стороной, даже когда лучшее, что ты способен для неё сделать — отпустить туда, где тебя не будет. Ты дашь ей золота на свободу, и она уйдёт в эту свободу, и тебя в ней не окажется, и это правильно, это и есть любовь в самой чистой её пробе — та, что ничего не просит взамен. Горькая как недозрелый цитрус, от которого сводит скулы, но настоящая. Единственно настоящая из всего, что у тебя было.

[indent] Сол отставляет кружку и берётся за тряпицу, чтобы самому перевязать плечо. Перехватывает конец, тянет, заводит за спину — и пальцы не слушаются, не сгибаясь и лишь дрожа от усталости и потери крови, и узел, который он завязывал тысячу раз, не выходит, расползаясь во все стороны.

[indent] Сол замирает и смотрит на собственную непослушную руку с горьким изумлением. Потом поднимает взгляд на Долорес и спрашивает устало и почти без сил:

[indent] — Поможешь?

[indent] Её губы — на его шрамах.

[indent] Сол сидит в кресле, обнажённый до пояса, и Долорес обходит его сзади с мокрым полотенцем и чашей тёплой воды, и вода уносит кровь, пот, копоть, всю грязь долгого дня. Влажное полотно скользит по спине и по плечам, по тем дорогам, что проложили по его коже клинки и пули, верёвки и осколки, чужая злоба и собственная неосторожность, заплаченная кровью. А потом поцелуи: Дора целует каждый шрам, и под её поцелуями Сол замирает, превращаясь в человека, который разучился дышать и не уверен, что хочет вспоминать как. Но зато вспоминает все руки, что касались его тела за в годы. Руки, что хватали, чтобы свалить на землю и вмять в палубу, в песок, в грязь. Руки, вязавшие запястья за спиной — в Порт-Ройале, в Гаване, на Кубе и в Барбадосе. Руки хирургов и коновалов, штопавших нитью наспех и без капли жалости. Руки портовых женщин, чьё ремесло — отмерять нежность поминутно, торговля плотью, не более и не менее. Все эти руки — били, вязали, латали, торговали, но ни одни не любили. Ни одни не касались по рубцам и синякам вот так — поцелуями.

[indent] Вот от чего ты замираешь. Не от усталости, не от ран и не от потери крови, а от немыслимого, оглушающего открытия, что к человеку, оказывается, можно прикасаться и так. Что это вообще бывает на свете, что это бывает с тобой.

[indent] Каждый шрам как атлас прожитого, какого не найти ни в одной картографической лавке, и Дора целует эту карту, прокладывая по ней свой собственный курс — и Сол со слабой улыбкой вспоминает, как она говорила, что умеет читать карты.

[indent] Бинт ложится виток за витком на плечо, а Сол чувствует тепло тела Доры за спиной, её дыхание у самого затылка, и от этого тепла приятнее, чем от любого летнего солнца.

[indent] — Ты будешь меня навещать? — говорит она, и её пальцы не сбиваются с ритма перевязки. — Я буду говорить, что ты мой муж и вернулся с войны, но тебе скоро нужно вернуться. Мы будем несколько дней в месяце вместе, а потом снова будем в разлуке. Может, однажды, я смогу родить тебе ребенка… И он будет скучать, и я буду скучать, и это будет горькая семья…

[indent] Сол чувствует, как Дора прижимается щекой к его на спине между лопаток, где кожа покрыта шрамами гуще всего.

[indent] — Я очень боюсь, любимый…

[indent] Сол закрывает глаза.

[indent] Думай немедленно: какие двери, какие лазейки, какие шансы, какие ставки. Бежать с ней на самый край обитаемого света, где не достанет ни корона, ни братство, ни закон? Достанут — мир тесен, а у тебя слишком длинный счёт в слишком многих гаванях, и память у людей на золото за твою голову отменная. Спрятать её под чужим именем в тихом городке и приходить тенью — той самой горькой тенью, какую она сама же и описала только что? Это не жизнь, а умирание стоя, растянутое на годы. Бросить всё разом и уйти в честные люди, в лавочники, в рыбаки? Но честные люди не принимают тех, по ком плачет петля — у честных людей цепкая память на лица с объявлений о розыске, прибитых к дверям таверн. Перебираешь, думаешь, отбрасываешь варианты один за другим — и остаётся в руке одна-единственная карта. Не лучшая и не та, о какой мечталось, но единственная настоящая, не сотканная из тумана и любовного бреда.

[indent] Каперство. Только оно. Всё прочее — сказки, какими тешат себя дураки да влюблённые, что, если вдуматься, есть одна и та же порода людей под двумя именами.

[indent] Сол поворачивается в кресле осторожно, и берёт лицо Доры в ладони, забыв про обожжённую правую, что отзывается на это тупой ноющей болью, но боль эта сейчас не весит ровным счётом ничего.

[indent] — Нет. Горькая семья — это слишком жестоко. Я не могу так с тобой поступить. И не поступлю.

[indent] Он правда не сможет и не простит себе подобного. Обречь Долорес на жизнь у окна, на вечное вглядывание в серую воду и на изматывающее незнание — вдова она уже или ещё жена, носить ли чёрное или ждать паруса. А ведь ещё ребёнок, которого Соломон, к слову, не хотел и не мыслил для себя возможным, потому что какой, во имя всех морских чертей, из него отец? Что он даст этому ребёнку? Имя, по которому плачет петля в каждой гавани от Бостона до Явы? Ремесло, за которое вздёргивают на рее на потеху толпе? Наследство из шрамов, ночных кошмаров и долгов перед людьми, которые их непременно потребуют? Нет, на такое нельзя обрекать никого. Ни её — на ожидание, ни дитя — на отца-фантома, мелькающего на пороге раз в сезон, ни себя самого — на эту медленную, по капле отмеряемую пытку полусчастьем, что ужаснее любой честной горечи.

[indent] Он проводит большим пальцем по её скуле там, где недавно были солёные дорожки слёз.

[indent] — У меня есть одна идея…. Настоящая, не утешение. Каперство. Не испанская корона, конечно, испанцы вздёрнут меня прежде, чем я выговорю слово «патент». Но другая сгодится. Английская. Французская. Голландская. Любая, что согласится продать мне бумагу с печатью и орлом.

[indent] И тогда её муж, вернувшийся с войны, перестанет быть выдумкой, отговоркой для любопытных соседок. Тогда Сол будет человеком с патентом, законным обладателем драгоценного права грабить чужой корабль вражеской страны и сойти на берег, не озираясь поминутно на виселицу. А Дора будет не женой преступника со всеми бедами, что навлекает это звание на женщину: не та, кого таскают на дознания и допросы, чьё имущество отписывают казне по приговору и кого вешают рядом с мужем за компанию или милосердно топят, чтоб не возиться. Жена капера — это уже добропорядочность и даже респектабельность, и она может быть той, кем сама захочет. И это куда безопаснее, такие дольше живут на свете и намного спокойнее спят. Вот ради чего стоит сесть за один стол и торговаться с короной, от одного вида которой Сола мутит желчью.

[indent] — Цена есть, не скрою, — продолжает он с грустной усмешкой в уголках губ. — Я ведь, представь  себе, барон. Один из лордов берегового братства, если точнее. Так что в некотором роде я и сам человек благородный, хотя есть один пиратский нюанс.

[indent] Громкое слово — барон. А на поверку погремушка, тешащая тщеславие, но не более того. Король пиратов, которому братство будто бы присягает, не избирался на свет десятилетиями, если не столетиями, а может, что его и не было вовсе никогда — Соломон, по крайней мере, не может вспомнить ни одного имени и уверен, что никто из живых тоже уже не вспомнит, был ли вообще король когда-то. Бароны сходятся и совещаются сообща лишь когда совсем уж припрёт к какой-нибудь катастрофе как нож у общего горла, а в прочее время каждый сам сам себе и закон, и судья, и петля. А даже если бы и случилось немыслимое — выборы короля, — Сол более чем уверен, что каждый голосовал бы за себя одного. И поэтому королевский трон и пустует столько десятков лет. Так что титул можно отдать без критических потерь, невелико горе, хотя гордость, если не лукавить перед самим собой, он всегда приятно согревал при одном только взгляде на песо.

[indent] Но вот переметнуться к короне…. Этого братство не спустит никому — ни барону, ни юнге, и свои же вздёрнут на той же самой рее, что и заклятые враги, да ещё и плюнут вслед. А команда? Команда хуже короны не знает на свете ничего — многие из матросов сбежали из флота, обозлённые на рабство у офицеров за гроши, и для них каперский патент как клеймо предателя, выжженное на лбу. А Рид только и ждёт удобного повода крикнуть на всю палубу «капитан продался короне!», и за этим криком пойдут многие, и то хрупкое плато стабильности, которое Сол с таким трудом и кровью выторговал себе, самоуничтожится как песчаный замок под приливом.

[indent] — Титул, конечно, чисто для красного слова, но бароны такого не простят, — говорит он вслух, хмурясь и глядя на Долорес в свете рыжеватого пламени. — И команда может не понять. Это риск, но деваться некуда.

[indent] А вот теперь — то самое, о чём ты не обронишь ни слова, ни полслова, ни единого выдоха. Что отдать придётся не титул-погремушку, а почти с десяток лет жизни. Десять долгих лет ты резал чужие глотки и проливал свою кровь за единственное важное для тебя — за право не кланяться ни одному флагу, ни одному королю и ни одному живому человеку, и даже перед богом ты не встанешь на колени. Свобода — твоя вера и твоя единственная неотчуждаемая собственность. И ты кладёшь её всю под ноги короне, которую ненавидишь всем нутром, ради женщины, что знакома тебе месяц. Любой на свете скажет, что ты спятил, выжил из ума, размяк, и будет прав по всем законам трезвого рассудка. Это безумие. И ты на него готов — и вот это страшнее всего на свете. Страшна та лёгкость, с какой ты отрекаешься от десяти лет ради тридцати дней. Горишь, чтобы согреть её, и не боишься, что ничего после тебя не останется.

[indent] И Сол молчит, лишь улыбаясь устало и горько, потому что не скажет этого всего Доре. Ни за что, ни под какой пыткой. Ей сейчас в сотню раз тяжелее, чем ему — она сегодня впервые в жизни отняла чужую жизнь, она вслух призналась в страхе, а Долорес не из тех, кто признаётся в страхе даром. Вывали Сол на неё своё «это безумие, но я готов, и мне жутко» — и она тотчас почувствует вину, кинется его жалеть, бросится быть его опорой в тот самый час, когда опора нужна ей самой. Так что  Сол молчит, и это то, что он может подарить Доре сегодня — не отяготить её собою и своим грузом. Хоть единожды в жизни его молчание будет не трусостью, а даром.

[indent] — А если захотим видеться чаще, — добавляет он теплее, — одно другому не помеха. Буду капером и штурманом-наставником в одном лице — учить молодых на берегу, а в море выходить лишь когда позовут. Я ведь начинал с карт и звёзд — будет к чему вернуться. Так что не одна горькая семья — выбор есть.

[indent] Он притягивает Дору ближе к себе, лбом к своему лбу, и держит так, дыша одним воздухом на двоих.

[indent] — И да, я тоже боюсь. Но стыдно лгать, что не страшно.

[indent] Сол смотрит ей в глаза, тёмные как горький кофе, и самые-самые красивые, какие он только видел, и спрашивает то единственное, ради чего всё остальное было лишь подступом:

[indent] — Но… Но этот путь — ты хочешь его? Чтобы я раздобыл патент, стал капером, штурманом, кем угодно, лишь бы быть с тобой не урывками, а взаправду? Потому что я хочу. Так, как это вообще возможно. Но хочешь ли ты того же достаточно, чтобы я полез в эту авантюру?

[indent] Он поднимается из кресла — и тело протестует каждой разбитой под гематомой мышцей, — и открывает Долорес объятия, тянет её за собой к койке, которую отдал в самую первую ночь, сам коротая ночи в гамаке под её дыхание, доносящееся через всю тёмную каюту. Но сегодня — иначе.

[indent] Сегодня всё иначе.

[indent] Сол ложится первым к стене и притягивает Дору спиной к своей груди, обхватывая её рукой за талию, бережно и надёжно одновременно. Зарывается лицом в её влажные после мытья волосы, пахнущие чистой водой и цитрусом возможно реальным или просто Соломону кажущимся. Целует Долорес в затылок и в висок, в плечо и между лопаток мягко, без тени требования и голода, одной лишь благодарностью и нежностью, потому что пообещал ей безопасность для чести: на эти украденные у судьбы ночи — они вместе, а там уж будь что будет.

[indent] И в густой темноте, под скрип усталых деревянных стен и мерный плеск воды о борт, под чужое — уже сделавшееся родным — дыхание у самой груди, он спрашивает совсем тихо:

[indent] — А если бы можно было выбрать любую жизнь — какой бы ты её захотела? Не такой, что тебе назначили, а какую сама бы пожелала.

[indent] Моряки верят в сирен.

[indent] Сол слышал эти сказки тысячу раз, если не больше, в провонявших дёгтем кубриках, в портовых тавернах и у ночных костров на безымянных отмелях, где старые пираты пугают зелёных юнцов, а юнцы делают вид, что им ни капельки не страшно, а потому пугаются вдвойне. Сирены — девы с рыбьими хвостами, чешуя которых отливает перламутром в лунном свете, они качаются на волнах в мёртвый штиль и поют голосом таким сладко-прекрасным, что мужчина роняет штурвал из ослабевших рук, перемахивает через планшир и плывёт на этот голос, загребая всё отчаяннее, пока холодные пальцы не сомкнутся на его лодыжках и не утянут в зелёную муть, сквозь толщу на самое дно, в ил и безмолвие, где он и утонет с блаженной улыбкой на синих губах, счастливый и мёртвый.

[indent] Сказки, и Соломон не верит в сирен — последний безбожник, для которого море не обитель чудес и чудищ, а попросту солёная вода, по которой возят золото испанские корабли и которое очень соблазнительно блестит в пиратских руках. Он ни одной сирены он не встретил за все годы, а воды Сол видел столько, что её хватило бы, чтобы утопить весь английский, испанский, французский и голландский флот вместе с адмиралами, офицерами и простыми матросами, и русалок в его картине мироздания нет, не было и не будет.

[indent] Но вот в этой темноте сейчас Сол лежит, обхватив Дору рукой поперёк живота, и ловит её голос с той же обречённой жадностью, с какой одураченные мореходы из сказок слушают русалочью песнь. Слушает каждое её слово, шёпот и выдох у самой груди, будто от них зависит, доживёт ли он до утра или нет. Сол заворожён и околдован, он бы прыгнул за борт не раздумывая — да что там «бы», он уже прыгнул месяц тому назад, в тот самый час, когда отворил дверь капитанской каюты «Миротворца» и нашёл за ней дуло пистолета и пару чёрных глаз. Вот только сирены тянут на дно и душат ледяными руками, а Долорес вытаскивает наверх, к воздуху и свету, и заставляет Сола хотеть жить и дышать, видеть рассвет вместе с ней, дотягивать до следующего дня — и всё ради того, чтоб она была рядом. И руки у Доры не мёртво-холодные как у дев из легенд, а горячие, и вся она в его объятиях тёплая, живая, дышащая и согревающая Соломона нежным пламенем.

[indent] — Не знаю, солнце, — шепчет она, устраиваясь поудобнее у его груди, и от этого короткого, обронённого вскользь слова что-то в Соле обрывается тихо, сладко и непоправимо.

[indent] Солнце.

[indent] Она нарекла тебя солнцем. Тебя — человека, распускающегося под вечер, спящего до полудня, мыслящего лучше всего по вечерам и страдающего каждое утро. Какое из тебя солнце? Это ведь она — солнце. Это она просыпается на рассвете, вся залитая светом и полная сил, и выдёргивает тебя из сна за шиворот в новый день. Это от неё всё, что ещё теплится в тебе живого, тянется к теплу и пробуждается, как тянется к свету всякое живое существо, даже самое пропащее. Но ты хотел бы, чтоб она звала тебя так почаще. Солнце. И раз так, то она тебе будет луной — небесной владычицей, что повелевает морем, направляет приливы и отливы и от которой зависит вся жизнь на корабле. Луной, льющей свой холодный свет даже в самые глухие ночи, когда всё остальное захлёбывается мраком. Солнце и луна. Один отходит ко сну, едва другая взойдёт. Извечная несовместимость, ставшая волей судьбы возлюбленными, что гонятся друг за другом по небосводу и никогда не настигнут. Вот кто она тебе — луна, царица приливов и хозяйка всех твоих течений, явных и тайных.

[indent] Сол целует Дору за ухом и слушает её вздох и едва уловимый стон, срывающийся с её губ и растворяющийся в полумраке каюты. И понимает с обречённой ясностью, на какую сладкую муку обрекают себя все следующие ночи, если они будут делить постель вот так — обнимая друг друга, целуя и шепча всякий вздор и всякую нежность, но не переступая незримой черты, замирая всякий раз на самом её краю. А где-то на самом дальнем краю сознания, на той зыбкой отмели, где мысли ещё не обрели формы, вспыхивает нечто — искра, проблеск, отсвет идеи, но Сол слишком захвачен и полон ею до краёв, её запахом и жаром тела в объятиях, её голосом, и слишком выпотрошен этим нескончаемым кровавым днём, чтобы искра мысли занялась и разгорелась в нечто цельное — она тлеет себе на периферии, не замеченная и терпеливая как уголёк под золой, ожидая своего часа.

[indent] — Я хочу, чтоб ты был счастлив, а будешь ли ты радоваться тому, что придётся убивать бывших товарищей?

[indent] И Сол не может ответить на этот слишком сложный вопрос, потому что ответа у него нет, а лгать Долорес он не хочет и не будет, даже если бы ложь принесла им обоим утешение. Он мог бы, конечно, пуститься в рассуждения о том, что достаточно много пиратов становились каперами, а потом возвращались обратно в родные воды, а после снова меняли господина с печатью, и так раз за разом, и что прежние товарищи, чья мораль не твёрже размякшей булки хлеба, вполне могут согласиться потопить парочку испанцев, объединившись с английским капером, но момент сейчас не для таких долгих и нудных слов — всё это может подождать до утра, а пока у них есть объятия и поцелуи, которые в тысячи раз важнее всяких дел и слов.

[indent] — Я бы хотела… Править этим миром. Сама решать, что верно и что не верно. Наказывать предателей и поощрять преданность. Открыть дороги женщинам, перекрыть пути мужчинам. Я бы хотела не служить короне... Я бы хотела стать короной.

[indent] И Сол лишь стискивает Дору крепче в объятиях, прижимая к себе, будто боясь, что эти слова унесут её прочь. Потому что в это самое мгновение влюбляется в неё ещё глубже, хотя, казалось бы, куда уже глубже, дальше ведь только илистое дно и якоря утопленников — но нет, у этого моря дна нет вовсе, оно сама бездна. Потому Дора не хочет нежиться в тени чужой власти, не хочет даже свободы в том мелком обкромсанном смысле в виде тихого закутка, где не бьют и не неволят. Нет, она хочет править, хочет быть короной и самой властью, источником и первопричиной.

[indent] Непокорная и не признающая над собою ни чьей власти — шторм и буря во плоти, гроза, втиснутая в женское тело и оттого опасная вдвойне, втройне, без меры, но сладко стонущая в кольце твоих рук. И ты, не склонивший головы ни перед одной короной, ни перед единой властью земною, сейчас мечтаешь, чтоб правила она — правила миром и тобою в придачу. Перед ней ты сам по доброй воле и с радостью преклонил бы колено на залитую кровью палубу. И впервые за всю твою жизнь это была бы не капитуляция, на единственно верным из всего, что ты сделал.

[indent] Сол чувствует и видит, как Дора поворачивается к нему лицом к лицу и смотрит на него чёрными грозовыми глазами, в глубине которых дрожит крошечный отблеск качающейся под потолком лампы и ещё что-то, чему Сол не подберёт имени дни на каком языке. И Сол тонет в этих глазах — да, как бы пошло и постыдно-избито ни звучало это слово, но нет сил не утонуть, когда Дора смотрит на него вот так и лежит настолько близко — тёплая, живая, его.

[indent] — Ты украл моё сердце, пират.

[indent] И тут уже — всё, невозможно не потянуться к ней. Сол целует Долорес — и это уже не та сдержанная нежность, что была минуту назад, а нечто куда более глубокое, тёмное и голодное, неотвратимое как прилив в новолуние. Он притягивает Дору ещё ближе, вжимает в себя так, что между ними не осталось бы ни дюйма пространства, и целует долго, не торопясь, дорвавшись наконец до того, чего жаждал слишком давно и слишком безнадёжно. Ладонь его сама отыскивает в полумраке её ладонь и сплетает пальцы в замок, а Дора оказывается под ним — Сол целует её в уголок губ, в линию челюсти и под нею, а после прижимается губами к шее, пока другая его ладонь ложится ей на бедро, оглаживая, и к собственному паху приливает жар, который уже никак не скрыть в тесных объятиях.

[indent] — А я в обмен отдал тебе своё, — выдыхает он ей между поцелуями, глядя на Долорес рядом. — Так что мы квиты, моя королева.

[indent] Но останавливается, не целуя больше. Потому что Сол пообещал, поклялся, что не обесчестит и отнимет у Долорес то единственное, ради чего она хранит себя — её шанс и пропуск в иную жизнь, когда она сойдёт на чужой берег и оставит его навсегда, уходя пойдёт под венец с кем-то другим. С каким-то другим мужчиной, безликим и безымянным, благополучным господином, у которого дом с черепичной крышей, честное имя и руки, не знавшие чужой крови по локоть.

[indent] И при одной этой мысли — о другом мужчине, что будет касаться её, целовать, звать своею пред алтарём и в постели — в Соле вздымается такая чёрная удушливая волна ревности, что он почти ощущает её на языке, железную и солёную как кровь.

[indent] До чего же люто ты ненавидишь его, этого неизвестного ещё соперника, эту тень на воде. Ненавидишь так, что сводит челюсти и чешутся руки. Ты желал бы отыскать его в том будущем, где его пальцы лягут на её кожу — и зарубить и утопить, бросить на самое дно к сиренам, крабам и водорослям, чтобы никто не смел коснуться её вместо тебя. И до чего же горько, что вы не вольны подарить друг другу то простое и ясное, человеческое удовольствие, какое дарят друг другу двое, когда любят и желают, и…

[indent] Удовольствие.

[indent] Сол замирает.

[indent] Та самая искра, тлевшая на дальней отмели сознания весь этот вечер, вспыхивает наконец ровным чистым пламенем, складывающаяся в цельную, мысль, такую простую и очевидную, что можно только рассмеяться над собственной слепотой. Сол моргает в полумраке, потом хмурится чуть-чуть на миг, а затем осторожно, словно сам себе ещё не до конца веря, расплывается в улыбке.

[indent] Как там было? «Журавль, пьющий из лунного озера»?

[indent] Он всё ещё нависает над Дорой, упираясь локтями в постель по обе стороны от неё, и тело его прижато к её телу, а дыхание смешивается в одно на двоих. И в этой улыбке нет уже ни прежней тоски, ни обречённости.

[indent] — Знаешь, — говорит Сол тихо, целуя вновь Долорес, но уже в нос, и это смешно, нелепо и нежно одновременно. —  Я дал тебе слово и сдержу его — не обесчещу и не отниму твой завтрашний день. Но есть кое-что…

[indent] Он целует Дору в грудь там, где распахнулся ворот рубашки, обнажая ключицу, и губами, едва касаясь, отводит ткань чуть в сторону, спрашивая дозволения каждым движением, готовый отступить от единого её вздоха. Ладонь же вновь скользит вниз неспешно вдоль её бедра и внутренней его стороне, где кожа теплее всего и мягче.

[indent] — Кое-что, что я мог бы — хотел бы — подарить тебе, причём не нарушив ни единого обещания и не отняв у тебя ничего. Но нужно будет лишь довериться мне, — выдыхает он с новым поцелуем в кожу. — Я не причиню тебе боли — будет одна только нежность

[indent] Сол поднимает на Дору взгляд — тёмно-синий, жадный и бездонно-бережный разом, и замирает на самом краю, отдавая ей всю власть, всё решение, всю ту корону, которой Долорес так жаждет — здесь и сейчас, в этом одном-единственном вопросе:

[indent] — Ты хочешь?

[indent] Поцелуи сладкие и жаркие, и Сол хотел бы целовать Дору вечность, и ему бы той вечности было мало, как мало бывает рассвета над морем и попутного ветра — всегда мало, всегда хочется ещё и ещё, ещё одну минуту, ещё один глоток, ещё одно прикосновение, и так до скончания времён, пока солнце не погаснет, и даже тогда не остановиться, потому что — зачем? Зачем останавливаться, если можно не продолжать и быть счастливыми, влюблёнными, вечными? Поцелуи глубокие и жадно-настырные, с отчаянным пылом возлюблённых, знающих, что их время конечно и тает с каждой ночью, после которой однажды придёт горькое расставание. Сол целует Дору так, будто из этого поцелуя можно извлечь воздух, необходимый для дыхания, и, честно говоря, так оно и есть: он дышит ею, и когда на миг отрывается, чтобы набрать воздуху через собственные лёгкие, Солу кажется, что этот воздух хуже и намного бледнее.

[indent] Может ли быть на свете музыка лучше, чем стон любимой женщины? Ни одна из существующих мелодий не сравнится с тем выдохом, что срывается сейчас с её губ. Её стон. Её вздох. И твоё имя, произнесённое так, как его не произносил никто и никогда за твою жизнь.

[indent] Там, где руки Долорес касаются его тела, на коже словно остаются невидимые следы: всполохи и отпечатки жара, как остаётся свет на изнанке век, когда зажмуришься после яркого пламени. Но не обжигающие, а напротив лишь согревающие и распаляющие, и каждое прикосновение Доры зажигает в Соломоне что-то, что ему казалось давно залитым морской водой и засыпанным пеплом равнодушия — но нет, оно тлело тихонько, ожидавшее под коркой показного спокойствие вот этих рук — именно её, Долорес, рук и никаких других.

[indent] И Сол чувствует, как Дора вздрагивает всякий раз, когда её тело отвечает раньше, чем голова разрешает — стыд девушки, которую учили, что тело — сосуд для души, а не источник наслаждения, что удовольствие — грех, а желание — слабость. Стыд, вбитый в неё набожностью родины и нетерпимостью к тому, что дома назвали бы распущенностью. Но тело умнее стыда, и тело тянется к теплу и любви вопреки всему, и в этом её маленькое, но отчаянное бунтарство, в котором Соломон влюбляется лишь сильнее с каждой секундой. Сол смотрит на Долорес, которая смотрит на него в ответ глазами чёрными как жемчуг, а потом сама тянется к нему — без просьбы и по собственной воле — и целует. И нет ничего на свете слаще этого поцелуя, дарованного ею, потому что в нём — не подчинение и не торг, а выбор — чистый и свободный выбор женщины, которая решает сама, та самая корона, которой Дора хочет быть.

[indent] — Я хочу. Что бы это ни было.

[indent] И Сол, услышав, целует её в ключицу, где тонкая косточка проступает под кожей, и закрывает глаза на пару секунд — на две или три как перед прыжком в воду.

[indent] Не спугни её. Ради всего, во что ты не веришь и во что, может быть, стоило бы поверить хотя бы сегодня — не спугни. Не оттолкни. Не сделай эту ночь для неё тёмным воспоминанием, что будет преследовать в кошмарах, что отравит ей каждое будущее прикосновение чужих рук. Она доверилась тебе с безрассудной, ничем не защищённой отвагой, на какую способны лишь те, кто любит без оглядки. И если обманешь это доверие, то никогда себя не простишь ни в одном из миров — ни в том, где ты мог бы стать ей мужем, ни в этом, где не можешь. Слушай её, смотри на неё, будь внимательнее, чем был в жизни ко всему остальному.

[indent] Он чуть отстраняется, присаживаясь рядом на кровати, и тянет ладонь к вороту её рубахи — но Долорес отодвигается, и в глазах её мелькает что-то, от чего у Сола перехватывает дыхание совсем иначе, чем от поцелуев, больнее и глубже:

[indent] — Ты уверен? Если я вдруг некрасивая?

[indent] И Сол не может сдержать искреннего удивления, застывающего на его лице — потому что это за пределами его понимания. Что Дора, от одного взгляда на которую у него сердце начинает биться быстрее и от одной улыбки которой он на мгновение забывает, где лево и где право — и она может по-настоящему думать о себе, что некрасива, что где-то в ней под дерзостью, и королевской гордостью, и привычкой командовать миром, прячется девушка, которую никто не убедил в своей красоте, или которой, может быть, никто не говорил, насколько она красива — или говорил, но не так, не теми словами и не с тем выражением, от которого веришь. И это как шрам, которого не видно, когда зеркало в гамбургской гостиной отражало ей образ, а слов к нему не прилагало, и Долорес, возможно, привыкла видеть себя глазами, которые её не любили.

[indent] Сол останавливается, убирает руку от рубашки, чтобы протянуть к её лицу, убирая с щеки сбившуюся кудрявую прядь. Заправляет за ухо бережно и смотрит Доре прямо в глаза совершенно серьёзно.

[indent] — Ты самая красивая на свете, — выдыхает Сол, оглаживая большим пальцем её щёку. — Самая красивая из всего, что мне доводилось видеть, и ни одно из чудес сравнится с тобой. И я буду говорить тебе это каждый день и каждую ночь, пока ты сама наконец не увидишь.

[indent] Он пропускает между пальцами её кудрявую прядь, звёздно-блестящую в свете качающейся лампы, и берёт руку Доры — ту самую, что сегодня держала шпагу и вонзила клинок в чужую спину ради него — и приподнимает, целуя ладонь там, где кудесники читают судьбу по линиям на коже. И если эти линии хоть что-то значат, то пусть скажут Доре, что она красива. Сол ластится к её руке щекой и подбородком как ласковый кот, каким он никогда в жизни не был и каким, но оказывается, может быть для неё.

[indent] — Позволишь? — спрашивает Сол наконец, пальцами касаясь верхней пуговицы на её рубашке, и ждёт, не торопя, столько, сколько Долорес нужно, чтобы кивнуть, или не кивнуть, или передумать, или поцеловать его в ответ.

[indent] А потом расстёгивает одну пуговицу за другой, обнажая её кожу сантиметр за сантиметром — нежную и мягкую, которая когда-то пряталась под бархатом и шёлком платьев, под корсетами и всеми этими орудиями пыток, а теперь скрывается под грубым корабельным сукном, пахнущим морем и диким ветром. Сол целует Долорес в шею, закрывая глаза сам от нежности момента, и тихонько стягивает ладонями рубашку с плеч Доры, слыша, как шелестит ткань, соскальзывая как змея, сбрасывающая старую кожу, и под тканью — она настоящая, без маски переводчика-казначея, без грубого мужского камзола, без всех доспехов, в которые она облачилась, чтобы выжить. Соломон приникает губами к её ключице и ниже, к ложбинке между грудей, и целует осторожно, словно сам ещё не до конца верит происходящее, а теперь — вот она, под его поцелуями, тёплая и живая, отдавшаяся ему сама. Он смотрит на Долорес снизу вверх блестящими глазами, в которых отражается то, чему нет названия ни в одном языке мира — там слишком много нежности, что не уместить в примитивные людские слова.

[indent] — Самая красивая, — повторяет Сол с жарким выдохом. — Красивее всех звёзд и морей.

[indent] И вот что удивительнее всего — ты не лжёшь. Ты, человек, для которого ложь есть рабочий инструмент, такой же привычный, как компас и клинок, но сейчас говоришь ничем не разбавленную правду. Она красивее звёзд и морей, рассветов и штормов — и это факт такой же непреложный, как то, что земля круглая и что солнце встаёт на востоке. И ты сейчас — не капитан, не пират, не барон, а просто мужчина на коленях перед женщиной, которую любит. И это, пожалуй, единственная роль, которая тебе когда-либо шла по-настоящему.

[indent] Он дарит новый поцелуй нежно в левую грудь, ощущая губами, как колотится у Доры сердце, быстро-быстро, птицей, попавшей в силки и бьющей крыльями, а следом Сол целует и правую — уже медленнее и внимательнее, обводя сосок языком и прислушиваясь к каждой перемене в дыхании Долорес: вот здесь участилось, здесь замерло или выдох оборвался со стоном — и Сол запоминает это «здесь» как запоминает координаты на карте, куда нужно будет вернуться, ведь там теперь дом. Руки скользят по бокам Доры, большими пальцы едва касаясь рёбер и считая их, а после спускаются к талии, и губы следуют за ними: короткие горячие поцелуи один за другим за другим, и каждый такой поцелуй — благодарность, благоговение и поклонение Доре как своему божеству, деве гроз и штормов. Под грудной клеткой — ещё один поцелуй, долгий и яркий под диафрагмой, и ниже, вдоль талии, проводя языком линию к пупку, и ещё ниже той же тропой из поцелуев, которых много и все они горячие и нежные, а каждый из которых говорит то, чего рот, занятый более важным делом, произнести не может: люблю, люблю, люблю. И Сол помогает Долорес вслепую стянуть рубашку окончательно — рукава путаются, и его пальцы находят её легонько как перед общим прыжком в бушующий шторм.

[indent] Сол мягко толкает Дору назад, на подушку и одеяло, и шепчет, глядя на неё немигающим взглядом:

[indent] — Доверься мне. Пожалуйста.

[indent] «Пожалуйста». Ты произносишь это слово второй раз за сутки, и оно по-прежнему звучит непривычно, как непривычно звучит молитва в устах человека, который молиться никогда не умел. Но именно в этом «пожалуйста» — вся суть, обнажённая так же, как и она сама. Потому что только так она будет чувствовать себя в безопасности и только так всё будет правильно.

[indent] Соломон гладит Дору по колену, кончиками пальцев рисуя невидимые круги, и потом по внутренней стороне бедра, пока другой рукой тянется рукой выше, к ремню бридж Долорес, расстёгивая их, и снова наклоняется — целует Дору в живот и выступающую косточку таза, потому что она, эта косточка, маленькая и хрупкая, тоже заслуживает поцелуя — и осторожно стягивает ткань бридж вниз. И когда наконец, после целой вечности пуговиц, ремней, грубой ткани и терпения, он смотрит на Долорес, обнажённую в медово-золотистом свете лампы, Сол замирает. Просто замирает на долгую секунду, глядя на Дору с обожанием и нежностью, с голодом и тем трепетом, испытываемым всей душой только перед тем, что видишь впервые и не уверен, что увидишь дважды. Свет лампы окутывает на её кожу мягкими бронзовыми тенями, и теперь вся Долорес — произведение искусства, та картина, что старые мастера писали в тайне от инквизиции и прятали за толстыми дверьми, потому что такая красота казалась им грехом. Но Сол лишь думает, что нет в такой красоте ничего греховного, а если бы и было, то хорошо — он согласен сгореть.

[indent] Смотри и запоминай каждый изгиб её тела, каждую тень от лампы и каждую золотую линию, что чертит свет на её коже. Запоминай только не глазами, но и собственной кожей, губами и ладонями, всем тем, что только способно помнить. Потому что, может быть, тебе не будет дано увидеть её такой вновь — а может, и будет, и каждый раз будет как первый, и это тоже дар. Она перед тобой уязвимая и доверяющая, и самая красивая на свете — ты не солгал.

[indent] — Люблю тебя, — шепчет Сол, и его голос ломается на выдохе немного, но как же сейчас всё равно. — Всю тебя люблю.

[indent] И целует Дору в колено, после чего оставляет второй поцелуй на внутренней стороне бедра, пока сам устраивается удобнее, ложась на постели между её бёдер, и тянет руку Долорес к своему лицу — чтобы она коснулась его губ и чтобы увидеть её чёрные агатовые глаза, проверяя: всё хорошо? не страшно? не мерзко? остановиться? Он подставляется под ладонь Доры и ластится только ближе, безмолвно прося, чтобы её пальцы зарылись в его волосы, путались, перебирали, сжимали и держали как знак: я здесь, я с тобой, я доверяю, продолжай. И Сол целует Долорес между бёдер, ласково и нежно, держа её обеими руками бережно, но крепко, зная, что он может сейчас вздрогнуть от «не может быть, неужели так можно?» — и этот миг нужно выдержать, переждать, дать ей привыкнуть к мысли, что да, так можно, что это не грязь и не грех, что об этом не говорят в просвещённой Европе и не пишут в тех книгах, что положено читать дочерям приличных немецких семейств, но это не значит, что этого нет. Это есть в восточных трактатах с драконами на шёлковых обложках, что стоят у Соломона на полке, и там всё описано как искусство и дар, как нечто, что можно сделает для любимой женщины не из похоти, а из из любви и желания, чтобы её было хорошо и чтобы она знала, что её тело способно.

[indent] Ты слушаешь море — и слушай её так же сейчас. Вздох и стон, пальцы сжимаются в твоих волосах до лёгкой боли — да, здесь, именно здесь, остаться. Её бёдра вздрагивают, дыхание рвётся на куски, а спина выгибается — тоже правильно, ты всё делаешь правильно, продолжай и не останавливайся.

[indent] Сол не торопится, прислушиваясь к каждому стону Доры, и ведёт, и ведёт, и ведёт, языком и губами, с терпением, на какое, оказывается, способен, хотя сам себя всегда считал человеком нетерпеливым и импульсивным, склонным к рискованным решениям. Оказывается — не всегда. Оказывается, когда нужно, он может быть бесконечно и изысканно терпелив. И Сол сам стонет в ответ, отзываясь на громкий стон Долорес, растворяясь в её удовольствии, будто её наслаждение и его собственное сплетены воедино невидимой нитью или перелиты из одного тела в другое, и неизвестно, где заканчивается одно и начинается другое — границы нет. И Сол не может не улыбнуться губами, которые заняты, потому что слышит, как Доре нравится, и этот звук — стон, вздох, всхлип её удовольствия — лучший звук в его жизни. Он продолжает поцелуи и ласки, пока наконец не касается её пальцами — осторожно, едва-едва, совсем немного, ровно столько, чтобы не нарушить своего обещания, и проникает бережно, слыша новый стон, глубже и протяжнее, и только продолжает, ведомый стонами Долорес и всей той нежностью, на какую способен человек, которого жизнь учила убивать, на который узнал сегодня, что он умеет и дарить.

[indent] И Соломон хочет только одного — чтобы Долорес выдохнула его имя — «Сол» — когда ей станет невыносимо хорошо, когда она наконец отпустит контроль и вся растает, а мир на миг схлопнется до одной точки, ослепительной и оглушительной, и по её телу пройдёт волна, накрывая с головой, и Дора закроет глаза, сожмёт пальцы в его волосах и выдохнет его имя в срывающемся счастливом стоне. Вот за что Соломон готов отдать и всего себя, и пустой титул, и все моря мира.